ghost boy

      Неделя длилась мучительно долго, даже несмотря на незапланированный выходной. Замену Пакертон нашли через пару дней — какая-то женщина средних лет, строгая, с опущенным лицом и явно несчастливой жизнью, которая, пособолезновав классу с такой утратой, сразу принялась их топить. Но наступила долгожданная пятница, и Салли наконец смог выдохнуть. Слишком, слишком много странных событий. Голова забита математикой, колбасой, жуткой квартирой миссис Пакертон, которую оцепили и закрыли, полицией, допросами. Наверное, Сал никогда больше не сможет смотреть на колбасу нормально.       Проводить перемены с друзьями, стоя в коридоре и разговаривая обо всем на свете, Фишер очень любил. Это здорово давало отвлечься от всей фигни, забивающей голову. Никаких призраков и колбасы из людей. Всё уходит на второй план, когда Салли болтает с этими тремя. Всё то, что мешает ему спать, всё то, что бьёт по голове тяжёлыми камнями.       — Я уж даже не знаю, что лучше — блаженная Пакертон, или эта стерва, — Эшли измученно оперлась на свой шкафчик. — Только появилась, и уже начала закидывать заданиями, ещё и не объясняет нифига. Как же достала эта школа.       — Чувиха, — Ларри взял Кэмпбелл за плечи, наклонившись к ней. — Что угодно, главное не училка-убийца.       — Во всём нужно искать плюсы. — Салли сухо посмеялся, закрыв свой шкафчик, и обернулся на друзей.       По телу растекается странное спокойствие, ребята всегда помогают Салу чувствовать себя лучше. По коридору туда-сюда снуют озабоченные оценками и личной жизнью старшеклассники, гомон застилает уши, Фишер готов уснуть. Он нехорошо спал, снова бессонница, а в школе ещё придется сидеть, как минимум, урока три.       Глаза цепляются за кого-то знакомого — Трэвис расталкивает плечами прохожих, матерясь себе под нос. Они сталкиваются взглядами: под холодным взглядом непозволительно мрачных глаз Сал проснулся. Что-то ударило в живот, будто выбивая воздух, отвести взгляд не получалось, да и Фелпс продолжал смотреть. Их словно склеили, и это было так странно, что Фишеру сделалось не по себе, хоть и Трэвис заметно смягчился, будто сам испугался.       Было в этом избитом взгляде что-то такое, что заставляло почувствовать себя птичкой в клетке. Трэвис был очень высоким, с правильной осанкой, глазами, окутанным мраком и длинными ресницами (не то чтобы Сал рассматривал его... просто, это бросается в глаза). Он постоянно напряжен, постоянно готов отразить любой удар в свою сторону, у него сильные руки, — в последний раз было даже больно — и пшеничные волосы, волнами спадающие на его лоб, и изредка глаза. Фишер шумно сглотнул, когда парень всё-таки отвёл взгляд, вновь надев свою маску полного безразличия, нахмурился и протолкнулся вперёд, буркнув себе что-то под нос. Наверное, что-то вроде «с дороги, уебки».       И Салли было неясно, что это за ощущение. Он точно не боялся Трэвиса, он никогда не боялся давать ему отпор, и никогда не боялся говорить с ним нормально. С ним можно говорить нормально. Он — человек тонкой душевной организации, он может быть добрым, может испытывать чувства. В руке появилось фантомное ощущение бумаги, шершавой записки, порванного по краям и небрежно смятого неловкого признания, прежде всего, наверное, самому себе. Но всё же, что за щекочущее чувство на кончиках пальцах и где-то под ребрами?       Хочется забраться к нему в черепную коробку, хочется понять, что он чувствует, кто он, чем живёт, что даёт ему силы проходить через всё дерьмо, через которое он явно проходит. Наверное, это обычное человеческое любопытство. Когда видишь что-то интересное, невольно желаешь разобраться в этом получше. Трэвис — интересный, подходящий для всестороннего изучения, крепкой дружбы, и долгих душевных разговоров. Но у Фелпса, ясно дело, такого не было, и он даже не знает, как это — говорить по душам, без напряжения и постоянной готовности ударить в лицо.       — Эй, Сал, — Ларри легонько ткнул Фишера в плечо, обращая его внимание на этот мир. — Чё с тобой, чел?       — Эм, ничего, — Он потряс головой, смахивая с себя наваждение в виде непроглядно мрачных глаз. — Задумался. Знаете, всё-таки эта херня с колбасой и Пакертон... Мне всё ещё не по себе.       — Я искал вчера вечером информацию по этому поводу. — Тодд поправил очки. — Как всегда: никакой огласки тому, что внутри происходили убийства. Только про аварию и трагичную смерть.       — Это Нокфелл, — Эш обессиленно пожала плечами. — Пора бы привыкнуть к тому, что всякую чернуху здесь прикрывают чем-то менее страшным.       — Фу, давайте всё-таки закроем эту тему?! Я как вспомню — меня выворачивает. Блядская старуха. И этот запах... Мне кажется, он у меня до сих пор в носу стоит! — Ларри заметно побледнел, нахмурился, и нервно потряс головой.       — Ну, это в прошлом, — Салли выдохнул. — Надо думать о хорошем. Думать о том, что больше никого не пустят на колбасу... И те катакомбы давным давно заброшены.       — Я на это, блять, надеюсь! — Фыркнул Джонсон.

***

      Просто смотри в тетрадь. Успокойся, мудак.       По новой рассадке едва прибывшей учительницы миссис Эйнсворт, Трэвис оказался сидящим прямо возле Салли, и это было невыносимо. Раньше он его хотя бы не видел, если не поворачивался — теперь же он его видел периферическим зрением, ремни протеза ярко выделялись на светлый голубых волосах, и маленькие руки с черным лаком всегда маячили перед глазами. Каждое нервное движение Фишера не оставалось незамеченным. Трэвис замечал, как он крутит в руках ручку, как он поворачивается к такому Джонсону, как он устало откидывается на спину стула. Щекочущее чувство чего-то теплого, чего-то такого приятного, но запретного, заливало грудную клетку. У него такие красивые руки. Маленькие, бледные, с лаком, который Фелпсу очень нравился, хотя парни, красящие ногти уж точно не одобряются библией. И его глупые хвостики, в определенной позиции стекающие по его аккуратному силуэту, как кристально чистый водопад, чёрт, как же это всё неправильно.       Сука, сука, сука...       Логарифмы, неровные кляксы в тетради, дрожащая в руках еле пишущая шариковая ручка, галдёж миссис Эйнсворт и Салли-Кромсали слева, шепотом переговаривающийся о чем-то с Ларри. Трэвис, наверное, попадёт в ад за то, что каждый раз слегка поворачивает голову, просто чтобы вновь запечатлеть его движения, что-то новое в грешно-желанном силуэте. Его проколотые уши, неровно склеенный протез — почему с одной стороны он розовый? — резинки разного цвета, одна чёрная, другая тёмно-синяя, движения кадыка, когда он глотает, его бледная шея и едва прикрытые широким воротом кофты ключицы.              Трэвис шумно сглатывает.       Пока Фишер не видит, приходится пялиться, боясь спугнуть момент. Хочется украсть что-то ещё, как маленький вор, забрать с собой то, что Трэвису не принадлежит, и принадлежать не должно. Это неправильно и, в какой-то степени, отвратительно, грешно, но он просто не может прекратить.       Планеты сталкиваются между собой, звёзды взрываются, образуется сверхновая, когда Салли резко оборачивается и смотрит в ответ.       И снова это оцепенение, как в коридоре. Невозможность ничего сделать, Фелпсу перекрыли воздух и любую возможность делать даже неглубокие неровные вдохи.       Что-то внутри рушится, когда Салли улыбается одними глазами в прорезях протеза и робко машет рукой. Трэвис сразу же отворачивается, и ручка в его плотно сжатых пальцах ломается. Периферическим зрением он замечает, что Фишер всё-таки неловко отвернулся, и стал что-то усердно писать в тетради. Стыд застелил глаза, руки, теперь покрытые чернилами, избитые колени, горящие щеки, все покрывается противными красными пятнами стыда. Он никогда не сможет даже на шаг приблизиться к Фишеру, не сломав все на своём пути от своих тупых, идиотских, просто ужасных эмоций, которые он не в силах контролировать.       Мудак, мудак, ну почему ты такой?       На карту падает смятая бумажка, и Трэвис снова в оцепенении. Он смотрит на Сала, который безучастно пялится на доску, но сомнений нет: эта записка от него, у него немного подрагивает рука, будто он кидал ее так быстро, чтобы Фелпс не заметил. Он разворачивает бумажку, и читает кривые, наспех начирканные буквы:

почему ты постоянно в таком напряге?

      Трэвис пялился на этот вопрос, думая, стоит ли ему вообще на это отвечать. Но всё же, нервно взяв стержень от лопнувшей ручки, он стал писать неловкий ответ.

Че?

у тебя ручка лопнула

      Записки передавались быстро, в нервной спешке, лишь бы никто не увидел.

Случайно. Что ты хочешь?

хотел узнать, в порядке ли ты

В полном. Не доставай меня, нас спалят и дадут пизды

я просто хотел сказать, расслабься. ну, типа, какой смысл всегда напрягаться? лан, даже хоть когда-то напрягаться? в жизни и так слишком много дерьма, нужно уметь абстрагироваться, а то так и свихнуться недолго =)

      Трэвис читает кривое наставление, хмурит брови. Расслабиться не получается. Ни капли. Он снова краем глаза смотрит на Фишера — тот, облокотившись на пластиковую спинку стула, стеклянно смотрит на него. Выжидает ответа, или того, чтобы Трэвис расслабился. Но расслабиться не выходит, потому что руки потеют, локти вжимаются в парту, а Сал лишь пожимает плечами, и жестом просит бумажку назад.

дыши глубоко и расслабь руки. я всегда считаю до 10 когда мне плохо, ну, знаешь, дурные мысли. попробуй и ты?

      Раз. Отец замахивается ремнём, серебряная бляшка жжет спину.       Два. Звук такой, будто бумага режется. Лезвие на полу, страх в глазах — всё такое противно красное.       Три. Кулак Джонсона летит в лицо — нос больно пульсирует. Когда-нибудь он выдерет ему все волосы.       Четыре. Молитвы, молитвы, молитвы, причащение, церковные свечки. Тошнит.       Пять. Мамины руки. Он помнит только их тепло и запах крема.       Шесть. Первый неровный удар сердца в сторону Салли.       Семь. Пушистый кот на улице. Папа говорит не трогать его, а то вдруг он больной.       Восемь. Телевизор, глупая передача, он смеётся, пока отца нет дома.       Девять. Первая выкуренная сигарета. Победная тошнота и чувство свободы.       Десять. Записка от Салли, которую он сейчас держит в руках, и считает до десяти.       Трэвис спокоен. Ноги всё ещё немного сводит, но голова больше не кружится от того, насколько сильно он прикусывает язык.       Салли улыбается глазами, вскидывает большой палец. Молодец.       На парту падает ещё одна бумажка.

я ж сказал все получится, чел. пользуйся, это оч спасает

Почему ты уже второй раз мне помогаешь?

я не хочу вражды, даже неловкости не хочу. это не к чему, если мы можем быть друзьями

      Друзьями... Да, друзьями. Трэвис отворачивается, прикрывает потрескавшиеся губы, изгибающиеся в улыбку, рукой.