ghost boy

      Трэвис стекает по плитке в ванной комнате, сверлит взглядом синий дисплей полусевшего телефона. Голую спину холодит запотевший кафель, внутренности — буквы на экране.       С-а-л-л-и.       Грешное, навязчивое желание нажать на кнопку с зелёной трубкой заполняет лёгкие. Да хотя бы что-то написать. Но нельзя. А что можно ему сказать? Эм, привет, Сал, я сижу в ванной уже с полчаса и просто пялюсь на твой номер телефона. Мне кажется, я его уже выучил. Какой же ёбаный стыд.       На спине зудят заживающие следы от ремня, на контрасте с ледяной плиткой это чувство должно быть отрезвляющим, успокаивающим, но нет. В голове одинокое перекати поле вместо мозга, пальцы спутаны, держат телефон. Хочется напиться, чтобы списать бессмысленное сообщение на что-то написанное в пьяном бреду, но пить нечего. Трэвису остаётся только упиваться своим стыдом.       И зачем Сал вообще дал ему своей номер? Фелпс — человек, не умеющий держать себя в руках, а когда у него это получается — он, рано или поздно, как забитая собака, срывается с цепи, и творит жуткие глупости, за которые потом стоит на коленях перед иконами. И когда-то он сорвётся точно. Напишет, позвонит, а когда на том конце снимут трубку — в истерике сбросит, и обязательно себя накажет.       Перед глазами синева. Какая она на ощупь? Очевидно, мягкая, возможно шелковая, теплая, затянет в свою пучину, и всё, пиши пропало. Волосы, спутанная челка, глаза, подёрнутые наркотической дымкой, пальцы, аккуратно держащие сигарету. Трэвис в своих самых грешных и ужасных (лучших) снах пропускает голубые пряди-реки через пальцы, заговорчески обжигает дыханием проколотое ухо. Под ладонью, смиренно покоящейся на фарфоровом теле — теплая, призрачная кожа, пахнущая таблетками, а на ней — табун мурашек. Он тоже хочет. Хочет Трэвиса, хочет то, что лучами сочится из его груди, которую безучастно прикрывает уже ничего не значащий крест. А после, он льнёт к его телу, пальцами давит на грудную клетку, пробирается ими в самое сердце, без каких-либо усилий. Будто так и должно быть. Будто для крошечного Салли — это обычное дело.       Щеки разгораются ярким пламенем, и Трэвис в бреду откидывает телефон на серую плитку. Всё это невыносимо. Невыносимо так желать, так мечтать о почти призраке, с которым ничего не светит.       Он задыхается, сжимая цепкими пальцами смуглые дрожащие плечи, оставляет лунки-полумесяцы от ногтей на коже. На запястье белеют уродливые шрамы — длинные, короткие, круглые от сигарет, старые от розг. Полюбил бы Салли такого Трэвиса? Разбитого, желающего только его, с гадкими шрамами по телу и искусанными в кровь губами? Испытывающего только стыд, злость, обиду, и, возможно, ещё восхищение, и желание быть рядом?       Лицо Фишера в его лихорадочных снах не имеет формы, его не существует. Слепые не видят темноту, они не видят ничего, так и Трэвис в голове истерично целует губы, которых нет. Есть только глаза — стеклянные, с неопределенной болью, аквамариновые магниты, по которым читать также сложно, как первый раз вчитываться в Библию: будто на другом языке, совсем чужом. Но сейчас заповеди от зубов отскакивают, так может и читать этот взгляд можно научиться? Ещё пару переглядок, и, возможно, понимать эмоции Салли станет легче. Если Трэвис не задохнётся раньше, чем это случится.       Господи, прости.       Фелпс поднимается на босые ноги, смотрит в зеркало лишь краем глаза — хватает того, чтобы скривиться так, будто его ударили поддых. Синяки-ямы под глазами, в зрачках — кромешная тьма, и стыд. Голые, подрагивающие плечи, спутанные волосы, взгляд исподлобья. Он усмехается с каким-то отвращением, но раздается резкий, громкий стук в деревянную дверь. У Трэвиса останавливается сердце.       — Что ты там делаешь? — Грубый отцовский голос помогает хоть немного протрезветь от всех этих глупых мыслей, роящихся в мертвом мозгу, как личинки.       — Н-ничего, пап, — Трэвис прячет телефон в карман домашних штанов, пару раз промахивается: руки крупно дрожат. — Сейчас.       Он выходит из ванной под стальным взглядом отца: он не сильно выше, но Фелпс чувствует себя совсем крошечным под наблюдением жестоких холодных глаз.       — Ложись спать, — Он кидает всё такой же твердый взгляд на часы справа. — Нечего по ночам шляться.       — Извини, пап. Спокойной ночи. — Трэвис виновато опускает голову и протискивается сквозь узкий коридор и натянутого как струна отца в свою комнату.       В кромешную темноту, в окружённую иконами кровать, в свои мысли, которые душат, душат, душат, синими венами вокруг шеи.

***

      Аппетита нет совершенно. То ли это побочка от таблеток, то ли Сал просто нервничает. Он краем глаза наблюдает за своим отцом, который безуспешно пытается хоть что-то приготовить.       — Я начинаю подумывать о том, что к плите мне вообще не стоит прикасаться. — Генри неровно вздыхает, оборачивается на сына.       — Можно заказать пиццу.       Отец смотрит на Салли секунду, щурит глаза, а после отворачивается, едва заметно кивая, и что-то бормоча себе под нос. Под ногами — холодный кафель, за окном пасмурно, и почему весна в Нокфелле такая дождливая? В Нью-Джерси всё было совсем по-другому. В голове ничего, кроме дикого желания уснуть прямо здесь.       — Какую ты будешь?       — Никакую, я не хочу есть. Бери на свой вкус.       Генри на это смиренно кивает и вновь отворачивается. Он знает, что один из побочных эффектов антидепрессантов Салли — это отсутствие аппетита, поэтому ни на чём не настаивает. И Сал этому очень благодарен.       Не то чтобы Салли в восторге от выходных. Да, это замечательное время, чтобы зависнуть с Ларри, Тоддом и Эшли где-нибудь в парке, или просто посидеть у него дома, поиграть в приставку. Но такие дождливые, сырые субботы и воскресенья — для Сала персональный ад, особенно когда друзья заняты своими жизнями. А у него своей жизни без них нет — таблетки, приставка и барахлящий телевизор.       Отец так старается. Прошло уже десять лет, Салли больше не семь, он больше не ждёт маму, потому что знает, что она не придёт. Но с папой всё ещё так же тяжело, как в Нью-Джерси. Он сутулый, уставший, с седыми волосками в бороде и, обычно, молчаливый. Со строгим синим взглядом, хмурыми бровями, и улыбающийся крайне редко. Да, он старается, но порой находиться с ним в одном помещении больше двух часов — невыносимо.       Сал его любит, конечно любит, и ценит всё, что для него делают. Но папа постоянно занят, и он иногда задумывается, его ли это отец, или его просто подменили, ещё тогда, когда умерла мама? Или он тоже умер. И Салли умер. Это правда. Внутри, как ребёнок — так точно.       По окну барабанит ливень, в гостиной отец заказывает пиццу, и Сал слышит, как он заказывает его любимую, наверное, в надежде на то, что он всё же поест. Может, когда-нибудь потом. Он встаёт, шаркает кедами по чёрно-белой плитке, прошмыгивая мимо отца, отбивающего по столу пальцами какой-то ритм, пока диктует адрес. Апартаменты Эддисона, квартира четыреста два. На стене немного потускневшие за два года проживания здесь постеры, их колышет ветер из открытого окна. Этот день уже ничего не спасёт — мокрый, противный, до жути серый и ничего из себя не представляющий.       Сал берёт в руки приставку, нервно меняя передачу на ней, чтобы хоть сейчас не думать о дурацких призраках, и внезапно, вибрация телефона на комоде вырывает его из его серых, таких же как день, мыслей. Он на подкашивающихся ногах подходит к тумбе — всё-таки, неплохо было бы поесть — и берёт трубку, не смотря на номер.       — Ало? — Неуверенно подаёт голос Сал, вслушиваясь в тишину на другом конце провода. — Хей?       — Эм, привет, — Фишеру кажется, что ему послышалось: он хмурится, и убирает телефон от уха, чтобы прочесть на дисплее незнакомые цифры. — Это... Это Трэвис.       — Ого. — Ничего большего из себя выдавить не выходит — ему и правда позвонил Трэвис Фелпс?       Кажется, в четверг, когда они с Ларри накурились, Сал дал ему свой номер. Он тогда и не думал, что Трэвис ему хоть когда-то и правда позвонит, так что, он даже таких вариантов развития событий не рассматривал, не придумывал, что ему тогда придется говорить. Сал издаёт короткий, полный удивления смешок, и опускается на кровать.       — Что «ого»? — Он практически видит, как Трэвис хмурит брови, гуляет растерянными глазами по всему, что видит. Салли улыбается краешком губ.       — Я просто не ожидал, что ты мне реально позвонишь.       — Я не собирался.       О, да, мистер-колючка-Трэвис-Фелпс на линии.       — Но всё равно ведь позвонил.       — Пойдём покурим?       Сал хлопает глазами, смотрит на свои потёртые кеды, переводит их на окно — там почти реки стекают по стеклу. Он недоверчиво следит за огромными каплями, которые сразу же разбиваются, сливаются в одно целое. Повисает неловкая пауза, пока Фишер думает, что ответить, невольно представляя, как Трэвис перекатывается с носка на пятку, нервничая и кусая губы.       Из трубки тянется тихий голос:       — Ты сказал звонить, если я хочу зависнуть.       Да. Это правда. Сал мирится с тем, что ему придется промокнуть, перебирает в пальцах ткань пледа, небрежно брошенного на кровать. Почему-то формулировать мысли тяжело. Будто язык это и не язык вовсе, а ненужная застиранная тряпка.       — Хорошо. И куда мне...       — Встретимся возле того супермаркета, — И внезапно Сал осознаёт, что на том конце провода дождь слышно ещё отчетливее. — Я уже там.       И звонок обрывается. Боги, Трэвис — самый непредсказуемый человек, которого Салли вообще доводилось знать. Ещё неделю назад он ударил его в лицо, через два часа после этого — случайно показал то место, где болит у него самого. Салу не было больно, когда его ударил Фелпс, только если совсем немного. А теперь ждёт его в подворотне, просто чтобы покурить. Сал нервно вытирает внезапно вспотевшие ладошки об плед, стряхивает с себя наваждение.       Нокфелл очень дождливый город, но даже несмотря на это, у Салли нет ни одного зонтика. Поэтому он в невиданной ему спешке накидывает сверху толстовку, берёт из ящика едва начатую пачку сигарет, прячет волосы и гипсовое лицо под капюшон, и призраком вылетает из комнаты.       — Ты куда? — Его останавливает встревоженный голос отца, и Сал, нажав на ручку двери, и покатав имя Трэвиса между языком и небом, выдыхает:       — К Ларри.       Салли не любит врать, но по-другому объяснить было невозможно. Ларри занят, он гостит у бабушки за Нокфеллом, и идёт он не к нему, а к человеку, который две-три недели назад почти разбил ему нос. Внутри почему-то теплится печально известное Салу чувство сдавленной эйфории — оно всё ещё мутное, размытое, но он теперь точно знает, что такое уже было. И от этого как-то нехорошо, зябко, пальцы нервно сжимают подол толстовки.       Трэвис ему нравится. К нему тянет магнитом, как к чему-то запретному. И, правды ради, у Салли никогда не было никаких запретов, было как-то не до них, и нарушать какие-то негласные правила даже не хотелось. Но Трэвис как раз был чем-то из такого, что никогда не обговаривалось, но есть ощущение, что если это что-то нарушить — то будет очень плохо. Эта тяга к неприступному, холодному, сотканному из противоречий сыну священника опьяняла, хоть пить Фишер не любил, но эти вертолёты ему ловить нравилось. Салу никогда не составляло особого труда сблизиться с тем, кто ему нравится — но это задача со звёздочкой. Залезть к Трэвису Фелпсу в мысли и украсть их себе может и не сильно сложно, главное лишь найти к ним правильный путь, и в итоге не сломать себе голову и не сойти с ума. Делов-то.       В том самом переулке стоял знакомый силуэт: людей было преступно мало для выходного дня, они редко шныряли туда-сюда с зонтами и дождевиками, и из-за того, что прохожих почти не было, взгляд Салли сразу же зацепился за Трэвиса, упёршегося об кирпичную стену. Он стоял запрокинув голову к нему — на его глазах лежала золотая чёлка, а сам он мелко подрагивал, наверное, от ветра.       Стоило Салу подойти ближе, проникнуть в его поле зрения, он натянулся как струна, от чего стал ещё некомфортно выше. Прочистив горло, и нырнув в карман, очевидно, за пачкой сигарет, он, несмотря на Фишера, подал голос.       — Привет.       — Привет, Трэвис. — Салли встал рядом, вдыхая запах сырости дождя и табака, доносящегося от Фелпса.       — Сразу скажу: — Он подцепил дрожащими пальцами сигарету из пачки, не глядя передавая её Салу. — Ничего не спрашивай. Я никак не могу объяснить, почему тебе позвонил.       Салли как никто другой знает, на какие темы говорить не стоит. Он смотрит на подрагивающие руки Трэвиса со сбитыми костяшками, которые пытались держать сигарету ровно. Тот измазал большой палец в масле зажигалки, пока пытался прокрутить колёсико и поджечь табак, матерясь и хмуря брови. Это показалось Салу донельзя забавным.       — А мне поджечь дашь? — Фишер расстегнул нижние ремешки протеза, зажимая между сухих губ, растянутых в улыбке, сигарету.       — Эм... Да.       Трэвис ещё пару раз щёлкнул зажигалкой, начиная заводиться от того, что она очень плохо работает.       — Ты нервничаешь, — Заключил Салли, пряча глаза под протезом. — Я вижу это.       — Блять, спасибо, ебаный капитан очевидность, — Огонёк всё-таки вспыхнул, и Фишер, усмехнувшись, затянулся. Ничего необычного. Трэвис вновь запрокинув голову назад, облегчённо, и как-то горько вздыхая. — Извини.       — Ты уверен, что ничем не хочешь со мной поделиться?       Трэвис насупился, затянулся удушающим дымом. Стряхнув пепел на влажный асфальт рядом с собой, он перевёл неуверенный взгляд на Салли.       — Я пойму, если нет. — Он покивал головой, то ли в подтверждение своих слов, то ли своих мыслей о том, что Трэвис — один из святых, сошедший с икон, когда курит, и держит в разбитых пальцах тонкую сигарету.       — Это всё мой ебучий отец, — Фелпс туго сглотнул, отвернулся. — Он всё контролирует. Я ничего не могу делать, кроме церкви и школы. Да у меня даже друзей нет, — Горькая усмешка: Сал замечает, как пялится на искусанные губы. Зажёвывает фильтр. — Я не хотел тебе звонить. Но... Блять, так вышло. Я не думал, что ты придёшь. Хоть и ждал.       — И какая это сигарета?       — Третья.       Фишер отвернулся, наблюдая за тем, как силуэт Трэвиса на сетчатке глаза блекнет. Он задумчиво затянулся, и, усмехаясь, выпустил струйку дыма.       — Ты о себе вообще не заботишься.       — В этом нет смысла.       Трэвис смотрел на Сала сверху вниз. Он был напряжён, взволнован, натянут, как струна на электрогитаре — прочно и надёжно. Салли может даже сказать, какой звук он издавал бы: низкий и расстроенный. Вот только Фелпс в любой момент норовил порваться от перенапряжения, перегореть как лампочка, но если учесть то, что он и так светит очень тускло, то почти ничего не изменится. При таком свете ничего не прочитать, можно вычленить отдельные фразы, но ничего внятного не выйдет.       Сал потушил сигарету об разрисованный кирпич позади, затаптывая бычок носком влажных кед.       — Пошли.       — Куда?       Фишер вышел из тени, снова попадая под ливень.       — Гулять.       — Ты сумасшедший? Умней было бы подождать, пока дождь хоть немного стихнет... — Он нервно потушил сигарету об подошву своих кед, чуть высовываясь.       — А ты хочешь часами стоять в темноте? — По гипсовому лицу стекали капли, Сал ощущал, как липнет к телу уже мокрая толстовка. — Просто отпусти.       Трэвис выглядел неуверенно. Он переминался с ноги на ногу, прячась под крышей дома, и натягивая на пальцы потёртый бомбер, но в итоге, под взглядом, скрытым в прорезями протеза и ресницами, Трэвис всё же сделал шаг в серый, мокрый день, моча ноги в первой же луже. Он недовольно скривился, и Сал по губам прочитал: «фу, блять». Опять донельзя забавно       Сал шёл вперёд не оборачиваясь, зная, что даже при всей своей упрямости, Трэвис всё равно идёт за ним. Они сравнялись, и Фелпс, прочистив горло, неловко спросил:       — И куда мы идём?       — Не знаю? — Фишер остановился, заставляя Трэвиса остановиться тоже. Он улыбнулся, прекрасно зная, что этого не видно. — А какая разница? Я же говорю: отпусти.       По столкнувшимся взглядам пробежало что-то такое, о чем вслух говорить — просто преступление. У Трэвиса в глубине беспросветных мрачных глаз читался страх, неуверенность и «может, не надо?». Сал смотрел на него спокойно, тепло, пытаясь дать ему понять, что бояться нечего, вот только что можно разглядеть в стеклянных глазах, не менее разбитых и мутных, чем у Трэвиса?       — Курить ты научился, а веселиться? М? — Сал с порывом мокрого ветра переместился вперёд, на пятках оборачиваясь к Трэвису, смотрящего на него, как на что-то инопланетное: со страхом, неизвестностью, но диким любопытством. Он наклонился чуть вперёд, позволяя себе заглянуть в глаза напротив своим самым заискивающим взглядом и давая влажным хвостикам сползти по его лицу. — Самое время начать. Никогда не поздно стать счастливым, хоть на время.       И побежал вперёд по лужам, прекрасно зная, что Фелпс, как брошенный щенок, рванёт за ним. Так и случилось: под свой сдавленный смех он, не обращая внимания на то, что капюшона на голове уже давно нет, с тёплой волной в сердце услышал, как Трэвис тоже смеётся. Он смеётся неловко, тихо и неумело, скорее удивленно, будто его никто этому не учил, но искренне. Холодные капли били по лицу, и Сал, этого, конечно не чувствовал, но шея была мокрой, а в и так убитых конверсах образовались отдельные реки.       Это было опасно — бежать, не разбирая, куда ты бежишь, думая не головой, а ногами. Пару раз им сигналили машины, потому что они чуть не попадали под колёса, и Сал сам не понимал, от чего они бегут, и куда они бегут — главное, что бегут. Депрессия — это то, что тянет тебя на дно, и даже если ты не хочешь, нужно бежать. Фишеру депрессия не чужда, противные буквы выведены в его медицинской карте шариковой ручкой, таблетки стоят комом в горле. Бежать по промокшему до недр асфальту опасно и, с точки зрения здорового человека, глупо и бессмысленно, но когда у тебя нет ничего, кроме твоей разрушенной жизни — надо идти вперёд и строить её заново. А в случае потерянных подростков из Богом забытого Нокфелла — бежать со всех ног, не жалея кед.       Когда они остановились, чтобы отдышаться, Трэвис встал напротив Сала. его щеки были красными и мокрыми, волосы налипли на лоб и глаза, и он сбито дышал, качая головой.       — Ты реально отбитый, — Он рефлекторно слизнул капли дождя, катящиеся по приоткрытым губам. — Ты испортишь меня. Нам, наверное, нельзя дружить.       И теперь его глаза блекло сияли.       — Нам надо дружить. — Сал чувствовал, как дождь стекает по лицу под протезом, затекает за ворот толстовки по шее, и улыбался, стоя на дрожащих ногах. — Тебя надо испортить, Трэв.       Прозвище слетело с языка также легко, как его ноги понесли его в следующий забег в никуда. Он подумал, а достаточно ли они близки, чтобы так разбрасываться кличками? Но для Трэвиса он — как банально — Салли-Кромсали, значит они были достаточно близки ещё до того, как впервые поговорили без колкостей и оскорблений.       Перед глазами блеклая искорка в глазах Трэвиса, быстро меняющийся одинаковый асфальт, и разбивающиеся под ногами лужи. И уже даже не холодно, от пробравшего до костей мокрого ветра. Почему-то очень тепло и легко.

***

      — Ты назвал меня... Как? «Трэв»? — Трэвис нервно рвал пальцами траву, на которой они сидели. Не так далеко от церкви, на небольшом холме — хотелось, чтобы она в этот момент горела.       Бегать за Салли — незабываемый опыт. И как эти крохотные ножки могут так быстро бежать? Он провёл взглядом по острой коленке, выглядывающей из под уже почти сухих джинс. И правда, удивительно.       — Не нравится? — Голубые волосы всё ещё были влажными, но сухими на корнях. Теперь взгляд бесстыдно ползал по ранее невиданному градиенту на речных прядях.       — Я не...       — Мы с друзьями часто даём друг-другу... Ну, знаешь, клички. — Кошачий взгляд из-под прорезей протеза сейчас казался донельзя живым, таким, каким не казался никогда. — И я подумал, что будет замечательной идеей и твоё имя так извратить.       — Трэв... — Фелпс восхищённо усмехнулся, отворачиваясь, и поворачиваясь лицом к рыжему солнцу, закатывающемся за горизонт.       — Трэв.       Сал при закатном солнце казался ещё более тёплым, хоть и, как Трэвис случайно выяснил, пока бежал, и, бегло, как воришка, коснулся его, руки у него всегда холодные. На бесячем безучастном лице снова ничего, ничего не поменялось. Но Фелпс знал, что Салли улыбается, пока выжигает себе глаза солнцем.       Они бежали ещё довольно долго — у Трэвиса ужасно гудят ноги, его шорты можно хоть выжимать. Но дождь закончился, и облака расплылись в разные стороны, даруя Нокфеллу хоть немного света за эту весну. Сал сказал, что никогда не поздно стать счастливым хотя бы на чуть-чуть. И сейчас, счастье из Трэвиса выливалось с каплями дождя, въевшимися в его волосы и одежду.       Он потрогал карманы бомбера, вытаскивая сигареты. С ужасом обнаружив, что они промокли насквозь, настроение резко испортилось.       — Сука, — Трэвис покатал между пальцев мокрый табак, с обидой наблюдая за тем, как он распадается на отдельные волокна. — Блядский дождь.       — Промокли?       — А как же. — Он закатывает прояснившиеся, как сегодняшнее небо, глаза.       — Что, больше не травимся? — Теплая усмешка в голосе заставила Фелпса дёрнуть уголком губ.       — Ни за что. Хочу травиться дальше.       — И дружить со мной, получается, тоже хочешь теперь? А то я тебя испорчу. — Сал откуда-то выудил другую пачку сигарет, рассматривая те, которые не промокли. Осталась только одна сухая, лежащая посередине пачки.       Смотря на сигарету в тонких пальцах Фишера, Трэвис тяжело вздохнул. Следующие слова дались тяжело:       — Да я всегда хотел.       — Чё, прям всегда? — Сал был уставший, помятый, с растрепанными хвостиками. Со следами грязи на красных джинсах и сколотым черным лаком. Красивый, даже в этой грязной небрежности. Даже в его ебучем протезе.       Трэвис думает о том, что прямо сейчас снял этот протез и поцеловал губы под ним, и не важно, как они выглядят. Думать о таком напротив церкви, в которой сейчас трудится его отец — словно сатане молиться.       — Да.       — А я всегда знал, что ты не зануда. И хороший, — Салли засуетился, пока щеки Трэвиса разгорались, как закатное солнце. — Поджигай.       Он пялился на сигарету в тонких пальцах, хмуря брови.       — Она ж одна.       — Мы с Ларри всегда один косяк на двоих курим, — Фелпс почти увидел, как Сал повёл бровью под протезом, в полном непонимании. — Поджигай уже, чел.       Мы будем курить одну сигарету.       Внезапное осознание неизбежно надвигающегося косвенного поцелуя так сильно ударило в живот, что Трэвис ещё очень долго не мог понять, как ему это сделать. Он не смотрел на Салли, смотреть на него сейчас было бы слишком больно, слишком... Просто, слишком. Он вновь испачкался в масле, пока пытался поджечь сигарету, под тихий смешок Фишера рядом. Трэвис слышал, как он одной рукой расстёгивал протез.       — Ты меня тоже портишь, знаешь? — Мурчащий голос, лившийся в горящие уши, вызвал кучу мурашек на загорелой коже. Трэвис резко начал молиться про себя, зажмурившись. — Я не курю настолько часто.       — Прости? — Неуверенно протянул Фелпс, наконец поджигая сигарету.       — Ну, я-то тебя тоже порчу. Один один, Трэв.       Трэвис просто забыл ответить, а ещё как дышать, когда впервые увидел преступно маленький участок кожи под протезом. Сал совсем немного его приподнял, чтобы затянуться, но у Фелпса чуть ли искры из глаз не полетели.       Вот только участок кожи на челюсти и щеке был совершенно гладким и обычным. Призрачная, фарфоровая кожа. Зачем ему тогда протез? Что он там скрывает? Как бы это не звучало, но Трэвис может проводить часы, размышляя о том, что вообще может быть под протезом Салли. И что более странно, он постоянно себя ловит на мысли о том, что даже если под протезом абсолютно не то, чего он ожидает — он все равно не отвернется. Всё равно поцелует, если дадут, и даже если он будет гореть в аду после этого. Как-то он слишком безнадёжен.       Курить одну сигарету с Салом кажется преступлением. Грехом. Но Боже, прости, но если это и правда грех — чувствовать на фильтре тепло чужих губ и медленно убивать свои лёгкие вместе, в одном и том же темпе — Трэвис их даже отмаливать не будет.       Они курили в тишине, под звуки разбрызгивающихся по сторонам луж от колёс машин внизу и тихих порывов ветра, передавая друг другу сигарету. Каждый раз Трэвиса прошибало током, стоило ему коснуться ледяных рук Салли. Его горящие, пылающие кровью пальцы, по сравнению с почти белыми холодными пальцами Фишера давали ещё немного разрядов тока, когда они разоединялись, будто статическое электричество.       — Когда тебе нужно быть дома? — Сал не смотрел на него, он смотрел на церковь, стряхивая пепел на свои потемневшие от грязи и дождя кеды.       — У отца сегодня ночная служба... Но мне стоит уже возвращаться. Мне нужно будет высушить одежду, и замести все следы того, что я куда-то выходил.       — Зачем?       Трэвис перевёл обывалый взгляд на гипсовое лицо, ведя плечом.       — Он не должен знать, что я выходил без разрешения. Он уверен, что я сейчас дома, делаю уроки, или читаю библию. А если он как-то об этом узнает... — Фелпс туго сглотнул, вспоминая недавнюю бляшку ремня на спине. — Не хочу говорить.       Сал помолчал, опустив глаза вниз. Не сотвори себе кумира — проносится бегущей строкой у Трэвиса перед глазами, когда он смотрит на длинные ресницы, прикрывающие глаза.       — Прости. Я не знал.       Трэвис затянулся в последний раз, докурив сигарету до самого фильтра. За этот искренний тон, за всю свою искренность в рай попадёт только Салли. Трэвис же будет гореть в аду, за все свои грехи и за то, что его сердце сжимается всё сильнее каждый раз, когда он смотрит на крошечный силуэт, горящий неоновым голубыми огнём.       — Это... Нормально. Отец не плохой человек, наверное, — Фелпс тушит бычок об влажную землю, секундой позже усмехается своей же лжи. — Ну да, как же. Кому я вру. Он уебок.       — Он тоже живёт в первый раз, как и мы. Но да, чел, он полный отстойник.       — Я иногда думаю о том, как бью его бейсбольной битой. Это плохо.       — Я думаю нет.       Какой же ты... Трэвис прикрывает намокшие глаза. Не хватало ещё разрыдаться перед Кромсали снова. Но он ненавидит отца до слёз, до слёз ярости и безысходности.       — Почему ты реально зависаешь со мной? — Обняв колени в синяках, Фелпс, глядя на маленьких людей снизу, подал прокуренный голос.       — Ты классный. Ничем не хуже других. Ничем не хуже тех, кого я знаю.       — Я тебя бил. И говорил ужасные вещи.       — Мы все совершаем ошибки. Я тоже плохие вещи говорил. И, наверное, даже делал.       Они снова замолчали. О чем думал Салли — Трэвис не знал, а сам он думал о том же, о чём и всегда. Почти каждую секунду. Он влюблён. А любить нельзя, и что тогда делать? Смириться? А как можно смириться, когда на свете существует Сал? Такой аккуратный, и слишком, слишком для этого мира хороший и добрый. И этого, наверное, достаточно, чтобы всем сердцем полюбить даже неизвестность под протезом и все его грехи. Хотя, есть ощущение, что этот человек безгрешен.       Салли хлопнул себя по коленям, встал с мокрой травы, и Трэвис увидел ангела. Настоящего ангела, не блядское крылатое нечто, а Салли Фишера, его одноклассника, человека, которого любить нельзя, но так хочется, что аж душит. Рыжее солнце горело над его яркой макушкой ярче любого нимба, а протянутая вниз к Фелпсу рука казалась последним, что он увидит перед смертью.       — Но это не делает меня плохим. И твои ошибки тебя таким тоже не делают. Во всех из нас сидит что-то, что со стороны морали кажется плохим. Но у всех у нас есть шанс. Мы не безнадёжны и имеем право на настоящую жизнь. Без всякой стрёмной херни. И ты не исключение, Трэвис Фелпс.       В этих словах было больше смысла, чем в молитвах, которые Трэвис шепчет каждую ночь. В этих глазах было больше надежды на лучшее, чем за все семнадцать лет Трэвиса. И холодная призрачная ладонь, протянутая в его сторону, казалась последним шансом, последней горящей путевкой в настоящую жизнь. И под пальцами тонкое запястье казалось теплее солнца.       И Трэвис, сказав тихое «аминь» про себя, понял, что влюбился ещё больше. Дороги назад нет. Просто отпусти всё это и беги, Трэвис Фелпс.