ghost boy

      — Хей, Эш.       — А?       Солнце заходило за холм — уже темнело, на часах было где-то пол девятого. Школа окончена, можно с распростёртыми объятиями прыгнуть в долгожданное лето с головой, и позабыть об экзаменах и стремной миссис Пакертон, которая выбила из колеи всю школу, а Сала и его друзей — уж тем более.       — Как думаешь, что будет дальше? — Ноги Фишера свисали с высокой поломанной горки, Эшли сидела рядом, курила свои вишнёвые приторные сигареты, которые Салли терпеть не может. Но Кэмпбелл — его лучшая подруга, так что он потерпит. Ещё как потерпит.       — О чём ты?       — О нас. Следующий год — последний в школе. И мы выпустимся.       Она улыбнулась как-то грустно, отвела взгляд вдаль, где располагались куча маленьких жилых домиков.       — Что вообще может помешать нашей дружбе? То, что я уеду? — Эшли пожала плечами — незатушенный сигаретный бычок полетел вниз. — Мне ничто никогда не заменит вас.       — Мне странно думать о том, что ты уезжаешь совсем скоро. Будто так не должно быть.              Мысль о том что Эшли уедет приводила Сала в ужас. Без неё их скромная компания друзей не является таковой. Все они в этой компании играют ключевую роль, и что тогда будет без Эш? Правильно, ничего толком и не будет. Всё к чертям развалится.       — Эй, посмотри на меня, — Кэмпбелл едва коснулась подбородка Салли, направляя его взгляд на себя. — Всё так, как оно должно быть. Понимаешь? Значит, у этого всего есть смысл. В этом мире им всё наполнено, даже то дерьмо, которое происходит с нами всеми.       Сал улыбнулся. Такая красивая. Такая нежная, но одновременно совсем не размазня и не как другие девчонки: Эшли... она другая. Она добрая, храбрая, и не побоялась ничего за все два года их дружбы ещё ни разу. Даже тогда, когда Салли сам боялся, она оставалась непреклонной, да её вообще ничто не могло сломить. И у неё такие красивые зелёные глаза, мягкие волосы и тёплые-тёплые руки, она оставляет следы розовой помады на сигаретных фильтрах и всегда так красиво говорит.       Но... Что-то не так.       — Да, Эш, — Фишер горько усмехнулся, отвернулся от подруги и уставился на малюсенькую церковь вдалеке. — Ты права.       — Ты всё ещё выглядишь расстроенным.       Что-то не так, это что-то не даёт покоя Салу уже очень долго. Это что-то зовут... Трэвис Фелпс.       Об этом даже говорить странно, и Салли зарекаться о чем-то подобном не хочется. И это странное, такое приятное, головокружительное чувство, когда Трэвис проходит рядом или курит с ним одну на двоих... Как будто что-то такое уже было. И человек, с которым что-то такое уже было, сидит слева от него, и её волосы поднимает теплый ветер. В чем дело, Салли? Неужели всё так, как ты думаешь?       А Салли и не знает. Ума не приложит, что же происходит.       У него никогда не было много друзей — по пальцам сосчитать можно тех, кто с ним в принципе общался. В Нью-Джерси над ним все в основном лишь смеялись, но тем не менее, уезжал он оттуда скрепя сердце, совсем нехотя прощался со своим прошлым, которое ему, по правде, совсем и не нравилось. А здесь у него есть замечательные друзья, но их ведь никогда не бывает много. Ещё один друг, единственный и неповторимый Трэвис Фелпс, загадочный в своем образе святоши, который на глазах рушится с каждой выкуренной им сигаретой, совсем не помешает. Ещё один друг, правильный Трэвис Фелпс, у которого идеальная осанка, глубокие, почти черные глаза, и пшеничные волосы, которые спадают на смуглый лоб, и Сал ловит себя на том, что всё чаще на него пялится, и клещами не оторвешь его взгляд от сына священника.       Он бы и правда был не прочь позвать его сюда, в его уютную компанию, где все друг друга любят и окружают заботой. Но вот загвоздка: все друг друга любят. Трэвиса же не любит никто. Даже Бог.       А Сал его любит. Он ведь классный. Курит как настоящий плохой мальчик, только вот развлекаться он не очень умеет. За последнее время Трэвис стал ему дорог, и эти его скомканные, неловкие, по-детски милые привычки и неумение общаться нормально будоражат сознание. И если возвращаться к тому, что же с Салли происходит... Нельзя ли это объяснить тем, что он просто рад новому другу?       Вряд-ли.       Но думать об этом, опять-таки, странно. Лучше не надо. Сейчас не до этого, ни к селу ни к городу это...       Что бы то ни было вообще.       — Я в порядке, — Сал кивает. — Просто чутка задумался.       Взгляд Эшли теплеет, и она кладёт свою голову на костлявое плечо рядом. Спокойно, тепло, и комфортно.       Только церковь вдали всё ещё почему-то тревожит сердце.

***

      — До свидания, Трэвис, — старенькая библиотекарша отпустила Фелпса с теплой улыбкой. — До встречи в новом учебном году.       — Ага. До свидания.       Наушники в уши — да поскорее бы уже съебать из этой вонючей школы на долгие-долгие три месяца. А потом ещё немного помучиться, и съебать из нее окончательно. Недавно Салли показал Трэвису музыку, которую он обычно слушает: они снова курили возле магазина, и Фишер, затягиваясь посильнее, перекидывал на покоцанный плеер Трэвиса свои любимые песни, со словами «послушай, на любителя, конечно, но тебе понравится».       Пока что по ушам долбят крики, как это можно слушать? Он кривится, крутит колёсико в кармане и делает звук тише. Металл у него ассоциируется только с уебаном Джонсоном, и его длиннющими патлами, которыми он машет, как педик, расхаживая по школьным коридорам. Но металл ведь слушает ещё и Сал, так ведь? Тогда можно пересилить тебя послушать... как её там? Смысловую Фальсификацию?       Он наконец-то сдал все учебники, и предвкушение последнего, выпускного класса, бурлило в венах. Чего он ждал — непонятно, он ведь не сможет уехать. Не сможет воплотить и половины своих подростковых мечт. Только если не пустится в бега, конечно же. Но будет хотя бы один плюс: никакой школы, никаких тупых рож с утра. Возможно, в колледже эти же рожи будут менее раздражающими.       Трэвис смиренно шагал по сухому как никогда асфальту. Нокфелл не заливало дождями уже пару дней, и он не знает, как к этому относиться. С одной стороны хорошо, что сезон дождей кончился, ведь чем сильнее его капли долбят по оконной раме — тем сильнее этот звук у Трэвиса ассоциируется со школой и чем-то плохим. Дождь никогда не был чем-то хорошим, разве что...       Фелпс до сих пор вспоминает самый лучший дождливый день в своей жизни. В тот вечер, Трэвис, смотря на церковь, мечтал о том, чтобы она горела. Чтобы они с Салом подожгли ее вместе, и она полыхала ярким пламенем. Вместе с лицемерными взрослыми, алтарем и гобеленами. Вместе с его болью. Салли вряд-ли согласился бы на вандализм настолько тяжкий, это тебе не баллончиком на гаражах рисовать, и не пишущей ручкой на стульях выцарапывать знак Смысловой Фальсификации, или по-детски глупое "тут был Салли-Кромсали :р". Сжечь церковь — это сжечь самую сильную боль Трэвиса. Сжечь её с Салом на пару — отпустить всё, что его гложет. Он бы ничего не стал делать: не стал бы тушить, звонить пожарным. Лишь резко поцеловал бы его на фоне своего горящего прошлого. Как знак протеста, как немое "идите все нахуй".       Его грешные мысли прервались резким похлопыванием по левому плечу — был ли это демон, который обычно и подкидывает ему такие идеи? Он резко сдёрнул наушники, и, не успев повернуться, сразу понял, кто его беспокоит.       — Привет, Трэв, — Голубые хвостики замаячили перед лицом, сердце пропустило глухой удар. Да, это был тот самый демон с его левого плеча. Голубоглазый дьявол, который заставляет Трэвиса срываться на страшные грехи. Салли Фишер. — Ты что тут?       Трэвис остановился, выровнял дыхание: Сал всегда появляется резко, без какого-либо предупреждения. А ещё он его любит. Каков негодник.       — Привет. Да я так... — Фелпс повел плечом, на котором покоился уже пустой рюкзак. — Учебники относил.       — Какое совпадение, — Он перекатился с пятки на носок, и снова тень падала так, что глаз не видно совсем. Сними уже свой блядский протез, я хочу видеть твои глаза. — Что слушаешь?       — Тебе разве не в школу нужно?       — Я увидел тебя и решил, что мне обязательно нужно с тобой поздороваться.       Сегодня хвостики были небрежные, сразу видно, совсем не старался. Спешил? Черная безразмерная футболка, всё те же красные узкие джинсы, сквозь рваные дырки которых выглядывали самые грешные фантазии Трэвиса — острые коленки. Он помотал головой, смахивая наваждение.       — Так что слушаешь?       Трэвис кое-как отлепил взгляд от Сала, перевёл его на плеер в кармане.       — Эм... — Он сщурился, попытался прочитать то, что написано на маленьком экранчике. — То, что ты дал мне послушать на неделе.       — Да ну, Смысловую Фальсификацию? — Трэвис услышал в теплом голосе улыбку, и сам невольно улыбнулся. Уголком губ, конечно, сдержанно и скомкано. — И как тебе?       — Это... Ну, — Фелпс пожал плечами. — Немного... На любителя.       — Ларри показал мне металл, — Салли посмотрел налево, в ту сторону, в которой вдалеке располагались их с Джонсоном задрипанные апартаменты Эддисона. — До него я слушал в основном панк-рок и гранж.       — Ясно.       — Слушай, если тебе тяжело даётся металл... — Сал задумался. — Приходи сегодня ко мне.       И тут у Трэвиса перед глазами пронеслась вся жизнь. Он выпрямился по струнке, сжал взмокшей ладонью лямку рюкзака. Прийти? Прийти к нему? В гости? В его квартиру, в его комнату, в которой он живёт? Где всё пропитано им, его странным запахом таблеток и травы? В животе завязался теплый узел, где-то под лёгкими и чуть выше желудка.       — В смысле... К тебе в гости, типа? — Уже довольно давно сломавшийся голос Фелпса стал резко высоким, будто ему тринадцать и он только пошел в среднюю школу. Он нахмурил брови, прочистил горло. — Для чего?       — Если ты сегодня не занят, можем зависнуть у меня. Я покажу тебе другую музыку, чуть менее тяжёлую, чем металл.       — А твои родители?       — Мой отец постоянно сидит за компьютером и работает. Он даже не заметит. А если и заметит — то совсем не будет против гостей. Мы классно проведем время. Я покажу тебе своего крутого кота. И музыку.       Сал выглядел расслабленным. Он пожал плечами, и, чуть подняв голову вверх, совсем без усилий смотрел на Фелпса.       Они «дружат» уже почти два месяца. С того момента, как Фишер совершенно случайно наткнулся на него в туалете. Да, они дружат, но Трэвис этого всё ещё не осознал до конца. У друзей, наверное, так принято: ходить друг к другу в гости, и просто зависать в чьем-то доме. Он никогда не ходил ни к кому в гости, ни на какие вечеринки, и это для него так чуждо, что он снова невольно во всем ищет подвох. Но, эй, это ведь Сал. В нём ничего, кроме благих намерений, тепла и душевной чистоты. Пора прекратить видеть во всем угрозу.       — Я...       — Да пойдём, все будет зашибись. Я думаю, тебе понравятся RadioHead.       Трэвис похлопал глазами. Нельзя было сопротивляться его настойчивости. Он уже начинает подумывать, что если Сал предложит ему сбежать из Нокфелла, не взяв с собой никаких документов, только пачку чипсов и запасные толстовки, он, вероятнее всего, согласится.       — Ладно.       — Клёво. Приходи к апартаментам в шесть, я выйду к тебе. И плеер возьми.

***

      Трэвис никогда даже подумать и не мог, что он когда-то окажется в комнате Фишера. Апартаменты оказались такими же, какими он их представлял: потрёпанные, старые, облезшие стены и мигающая лампочка. Но в этом месте было что-то такое, что не давало уйти. Было ли это присутствие Сала, или что-то другое, что-то, что объяснить сложнее — неясно.       У Салли комната обыкновенная, за исключением кучи плакатов на стенах. Не заправленная кровать, куча подушек на ней, плотно зашторенное окно. Некоторые плакаты были порваны, наспех заклеены скотчем, уголки отклеены. Наверное, Фишер просто сдался и прекратил пытаться прилепить их на шершавую стену. Рядом с кроватью расползалось пятно, будто от колы, на тумбочке — бардак, куча всего ненужного: школьные тетради, ручки, всякий бред вроде маленьких игрушек из автоматов, и куча таблеток. Пустые банки, наполненные, и маленькие белые пилюли, валяющиеся по всей поверхности. И красная электрогитара. Ничего себе, Сал играет на гитаре? Пара струн были порваны и торчали в разные стороны. Походу, не играет. Или играл так сильно, что сейчас играть уже не может.       В общем, все в стиле Фишера. И небрежно наброшенные вещи на стул, и эти переклеенные плакаты, да даже пятно от колы. Казалось, что он идёт со своей комнатой в комплекте, а его запах здесь ещё сильнее, ещё сильнее пробирается в лёгкие Трэвиса.       — Отца нет дома, я так и знал, — Сал развернулся на пятках, сел на свою кровать. — Ты прости, тут не убрано... Я не то чтобы сильно слежу за порядком. Взрослые сюда не заходят.       — Ничего. — Если бы Трэвису позволялось, в его комнате тоже царил бы бардак. Точно такой же, как в его голове.       Сквозь шторы пробивались лучи летнего солнца, и под этой робкой полосой света Фелпс смотрел за пляшущими на ней пылинками. Хотелось отвлечься. Было не то, что неловко, было некомфортно. От незнания, что вообще делать в гостях у друзей. Но он, поборов смущение, последовал примеру Фишера: тоже сел на кровать, продолжая рассматривать комнату. Ого, у него даже есть приставка. Только выглядит она немного странно.       — Так вот, — Сал хлопнул себя по голым коленкам и потянулся к плееру на тумбе. — Это правда было ошибкой, давать тебе слушать металл. Ты-то нормальной музыки, наверное, и не слушал.       — Эй, — Трэвис нахмурился, встретился глазами с насмешливыми глазами Салли под протезом. — По-твоему, почему у меня есть плеер, придурок?       — Да я прикалываюсь.       — Я слушал... Эм, — Фелпс следил за пальцами Сала, которые крутили колёсико плеера. — The Beatles. У меня никогда особо не было времени на музыку...       — Да ну? Серьёзно? Рок? По тебе и не скажешь. Ты будто только клирос и слушаешь.       — Я не сильно слушал. Пару песен, да и всё. И вообще... — Трэвис нахмурился. — Клирос отстой. Нудные завывания, под клирос только либо плакать, либо спать.       Сал усмехнулся, и когда наконец нашёл что-то в своём заклеенном наклейками плеере, потянулся вновь, за наушниками.       — Блин, я колонку дал погонять Эш, — Он покрутил в руках провода от наушников, и после протянул один Трэвису. — С неё было бы удобнее, но пока как есть.       Фелпс неуверенно взял наушник, перемотанныц скотчем, надел его, и смотрел на Сала, усердно копающегося в плеере. Он выглядел так мило: такой маленький, усердно пытающийся найти что-то, что придется Трэвису по вкусу. Из хвостиков торчали голубые пряди, растрёпанные и неаккуратные. Он даже в своей этой небрежности казался ангелом. Наверное потому, что он настоящий, а не вылизанный до невозможности идеальный верующий ребёнок.       В правое ухо полилась размеренная музыка, и Трэвис встрепенулся. Это неплохо.

      You are the sun and moon and stars are you

And I could never run away from you

      — Это первая песня в альбоме Pablo Honey, Radiohead. — Сал, неожиданно для Трэвиса, взял второй наушник и облокотился на стену. — «You». Они недавно его выпустили.       Трэвис сделал точно также, чуть более «уверенно», чем следовало: ударился затылком об шершавую стену. Сал сделал вид, что не заметил, но Фелпс отчётливо увидел, как его плечи дернулись в безобидном смешке.       — Я не часто слушаю Radiohead. Я предпочитаю более тяжёлую музыку, — Он повернулся к Трэвису, который задержал дыхание, лишь бы не спугнуть этот момент. — Но тебе в самый раз, ага?       Фелпс ему ничего не ответил. В правом наушнике тихо пел солист группы о том, как сильно он обожает лирическую героиню. Эта любовь может привести к общественному концу. Убьёт всех вокруг, а их — в первую очередь.

It's like the world is gonna end so soon

And why should I believe myself?

      Сердцу стало щекотно, и стало как-то смешно, от осознания того, что он буквально сегодня об этом и думал. О том, что сжёг бы не только церковь, но и весь мир, стоит Салу только попросить. Стоит ему лишь похлопать длинными ресницами под протезом — Трэвис снимет ему звезду с неба. Раньше это было чем-то ужасающим. Хотелось придушить Фишера голыми руками: обхватить тонкую бледную шею грубыми ладонями, и переломать ему трахею, просто чтобы больше никогда не видеть, просто чтобы не было провокации на грех. Но сейчас, когда они молча сидят в комнате Сала, деля наушники и плеер, придушить хочется уже себя. Это всё ещё ужасающе: смотреть на то, как Фишер постукивает указательным пальцем по подгнутой коленке в такт «How Do You?», так непринужденно, даже не представляя, что в этот момент происходит внутри у Трэвиса.       А внутри у него взрываются планеты. Он своим коленом чувствует колено Сала, чувствует его тепло и запах таблеток. От его волос слабо пахнет шампунем, и он настолько близко, что Трэвис может видеть маленькие трещинки на его протезе.       — По мне, Radiohead очень унылые, — Салли резко поворачивается к Фелпсу, и тот в невиданной спешке отодвигается. — Эй, в чем дело?       — Э-э, да, унылые, — Трэвис закивал, отвернулся. Щеки горят, тело горит, будто он — ведьма в средние века. — Чуть не уснул.       — Что, не понравилось? Блин, чел, расслабься. Чувствуй себя как дома.       Фелпс повернулся, прикрывая глаза рукой, и смотря на Салли лишь в небольшую щёлочку между пальцев.       — Они унылые, но у них уникальное звучание. Мне нравится слушать их, когда мне грустно, и всякое такое, — Фишер пожал плечами. — Но я стараюсь не закапывать себя ещё больше. Когда грустно. А грустно мне бывает часто.       В наушниках играет уже совсем другая песня. Трэвис потупил взгляд в Сала, и обнял ноги руками, подтягивая их под себя.       — Почему?       — Да по разным причинам, — Сал отмахнулся. Трэвис кинул беглый взгляд на горящий между ними плеер: пиксельная бегущая строчка гласит — «Anyone Can Play Guitar». — Иногда я сам не понимаю, почему грущу.       — И как это?       — Ну, знаешь. У меня крутые друзья, — Он принялся загибать пальцы. — У меня классный кот. Классная комната и, какой-никакой, но отец. Который иногда бывает хорошим, и даже не занудным. Но я почему-то всё ещё пью таблетки.       — Мне тоже бывает грустно, — Трэвис пожал плечами. — Наверное, мне грустно почти всегда.       — Тебя просто нужно вытащить из этого состояния, — Сал похлопал Трэвиса по плечу. — Для этого и нужны друзья, не так ли?       И как ему удаётся быть таким теплым, таким добрым и искренним, даже когда ему самому нехорошо? Возможно, это дар. Сал слишком хороший человек, не может же в нем быть ничего, что может его испортить? Или, возможно, это что-то, лежит на поверхности. Например, бардак в комнате. Может, это просто Трэвис настолько бесповоротно... Влюблён? Нет, это правда всё ещё ужасающе. Ужасающе думать о том, что он подпускает к себе так близко того, из-за кого, возможно никогда не попадет в рай. Трэвис не может это контролировать: сердце ревёт кровавыми слезами и умывается ими же, когда под протезом улыбаются аквамариновые глаза. Но он не может. Не может себе позволить чувствовать это так свободно. Так нельзя, просто напросто нельзя. Любовь — игрушка дьявола. Он тобой играется, а после блаженных секунд, в которые ты отдался греху, ты уже варишься в одном котле с по-настоящему плохими людьми. И осознаешь, что ты и сам плохой.       Возможно, Салу все равно. Возможно, он просто не чувствует того же, поэтому позволяет себе быть таким... Таким. Он толком ничего не делает, но каждое его движение заставлять кровь кипеть. Возможно, это просто гормоны, возможно, Трэвис просто запутанный подросток. Возможно, это Сал слишком хороший, и в него невозможно не втрескаться по уши. Даже не видя его лица.       — Эти летние каникулы должны быть по-настоящему крутыми, вот увидишь. Всё будет круто, — Сал двумя руками схватился за плечи Трэвиса, заставляя смотреть на себя. — Ты только почаще отпрашивайся. И лето девяносто третьего ты запомнишь на всю жизнь.       И Трэвис почему-то верит Салу больше, чем кому-либо ещё. Это всё от дьявола.       Да, он будет гореть в аду, но это ведь будет потом, не так ли? Он нервно улыбается, смотрит в глаза напротив, не отводя взгляда, ощущая, как он всё сильнее сгорает с каждой секундой и от него прежнего не остаётся ничего. Только тлеющий пепел.       Возможно, он уже сжёг свое прошлое. Просто он сам об этом ещё не знает.       — Мне понравились Radiohead.       — Правда? — Сал по-птичьи склоняет голову, Трэвис на это хихикает.       — И Смысловая Фальсификация, вообще-то, тоже.       Пусть оно всё горит огнём.