Разбиваясь

       Я разбиваюсь о твои плечи, Словами выстрелил, Оставив след картечи, Я обнимаю, Но боль увечий, Напомнит, Что твоё присутствие не лечит.             Невиллету определённо нравится то, что он видит перед собой. Ещё более ему нравится то, что он чувствует.       Рядом с ней словно затягиваются тысячи ран, или ему лишь так кажется. Он бы хотел, чтобы так и было. А на деле лишь всё время вскрывает их заново, не позволяя затянуться, словно испытывает от этого некое удовлетворение.       Тягучее жжение в груди перекрывает её присутствие, такое сладкое, словно дурман, такое необходимое. Она — пластырь на его вечные раны, она — исцеление, но она же сама — недуг и печаль, что осели в сердце гидро лорда навечно.       Её присутствие такое необходимое, чтобы быть. Чтобы совершать вдох за вдохом и не думать снова, что это бессмысленно. Невиллет считает себя живым, важным, когда звуки её голоса доносятся до слуха, когда она дышит на расстоянии секунды между ними, когда она, столь прекрасная, снова и снова спускается каждое утро из их спальни к завтраку, облачена в белое, словно сошедший к нему ангел.       Её смех, который всего столетие назад резал слух, теперь кажется такой необходимой ему молитвой, эти совсем чуть-чуть разные глаза, в которых глубины хватит, чтобы тонуть день за днём, и Невиллет тонет добровольно, потому что лишь на такую достойную гибель он согласен.       Они изменились? Оставляя такой же знакомый привкус на губах, те же прикосновения, полные той же нежности и преданности. Они не изменили ни стилю, ни своей любви, ни стране, но Невиллету думается, что Фурина повзрослела.       И пусть на её лице никогда не появятся морщины, пусть её божественный возраст вечен, но она изменилась внутри, словно бы страсти в ней прибавилось, она открылась для него. Пусть совсем немного сменила причёску, и в голосе появились новые краски, он стал чуть взрослее, менее звонкий, но это мелочи. Невиллет всегда говорит, что Фурина верна себе. Она дорожит своей индивидуальностью.       Они словно испытали перерождение. Словно первозданные воды вытолкнули на поверхность. Пусть взгляды их, обращённые друг к другу, не меняются и по сей день, но Фурина ощущает что-то новое.       — Этого больше нет, — вдруг говорит она ему по утру между поцелуями, — прошлое покинуло нас. Я больше не ощущаю тяжести от пережитого.       — Ты освободилась, — на выдохе отвечает ей Невиллет, — я ждал твоего, — нет, он мысленно зачеркнет и скажет, — нашего исцеления.       Потому что это звучит честнее.       Потому что на протяжении века поцелуй за поцелуем, вдох за вдохом, они исцелялись друг другом и становились единым целым.       — Скажи, что я свободна, — просит она снова, Фурина просит его повторять каждый день, — скажи, что всё закончилось.       — Ты свободна, всё закончилось, — обещает Невиллет, преданно не отрывая взгляда, — ты свободна.       Фурина смотрит на него пару секунд, испытывая это удовлетворение от его слов, а затем снова дарит поцелуй.       Потому что остаться с ним — её добровольный выбор. И она как прежде хочет знать, что теперь свободна.       Фурина повзрослела, обретя для себя больше, чем дворец, чем Фонтейн, даже больше, чем любовь, разделённая в веках. Любовь, которая стала привычной, словно существовала всегда в её жизни.       И сколько бы ни прошло дней, Невиллет помнит о том, как долго он терзал сам себя отрицанием собственных чувств, как долго он упускал её, так долго мучил себя, что теперь непременно отпустит, если Фурина захочет уйти.       Но, должно быть, он так и не понял главного: именно потому что Фурина знает о том, что может уйти в любой момент, она никогда его не покинет.       Потому что Невиллет — её добровольный выбор, а Фурина — его вечный смысл, помогающий дышать.       Что-то останется неизменным, может, невозможно излечиться от всех ран, но они всегда рядом, всегда вместе, всегда любят, преданно и нежно. И только по ночам засыпают с разными, неизвестными друг другу мыслями:        «Мы разбиты, и боль увечий напомнит, что присутствие не лечит».       Они бы, наверное, разбились окончательно, если бы знали, что их гложет одинаковая горькая мысль.       Ведь её присутствие его не лечит.       Ведь его присутствие её не лечит. Но они остаются. Вопреки.