Преданность взаимоисключающим вещам

      Вентиль для горячей воды скрипит при первом обороте — красноречивый звук, предваряющий равномерное барабанящее всплёскивание воды через полуоткрытую дверь в ванную. В этом есть нечто умиротворяющее, нечто настолько до боли обыденное, что даже овеянная недоброй славой ломовая лошадка вроде Артура Моргана на несколько минут забывает, что за пределами этого гостиничного номера существует целый мир. Мир холодный и беспощадный, исполненный лжи и опасностей. Мир, способный растерзать самого стойкого из людей, стоит ему только совершить одну крошечную оплошность. Однако в забытьи есть немалая доля блаженства, как будто нет никаких приоритетов, как нет и преданности делу, которое может потребовать от него абсолютно невозможного, а он наизнанку вывернется, но сделает, невзирая на цену, которую придётся заплатить, но только всё это будет потом.       Он поддаётся этому чувству лишь на несколько драгоценных мгновений, пока клубы горячего влажного пара змеятся в комнату из полуприкрытой двери душа. Фальшиво и грубо звучит напеваемая внутри песня, время от времени в неё вкрапляются какие-то неразборчивые слова, вода плещется о кафель. Всего лишь обычное, самое заурядное, непримечательное купание.       Праздные размышления подстрекают его повернуть голову в поисках деталей и бросить взгляд внутрь, в проём между незакрытой дверью и косяком: сквозь пар виднеются рельефные мышцы и длинные конечности, которые он знает одинаково как на вид, так и на ощупь. Знает их по весу и давлению, по многим часам, какие он провёл верхом на этом мужчине, и по тем, когда был осёдлан им сам так долго, что матрас начинал скрипеть, возмущаясь против подобной эксплуатации, но попустительствуя их желанию в пользу столь редких встреч. Знает по дням и ночам, когда они в одном и том же районе, достаточно близко, чтобы сбросить сообщение с названием отеля и номером комнаты. Хотя подобные приглашения уже давно вошли у обоих в привычку, в последнее время их рандеву приобрели куда более регулярный характер. Текстовые сообщения и озорные намёки приходят всё чаще и чаще, и потворство всему этому беспорядку доставляет Артуру порочное удовольствие.       Он откидывается на груду смятых подушек в изголовье кровати, соскользнувшая простынь едва прикрывает его от бёдер и ниже. Скрестив руки за головой и прикрыв глаза, он вслушивается в напеваемую несуразную серенаду и делает всё возможное, чтобы его собственные мысли ему не докучали. В течение следующей четверти часа дремота то овладевает им, то отступает обратно, и Артур чувствует себя полусонным и осоловевшим, когда его будит чужая рука на его члене, бросающая ему вызов взбодриться да показать себя с лучшей стороны, хотя он уже сыт, уже истощён к первому часу дня.       Время идёт, не считаясь ни с его отдыхом, ни с их редким шансом побыть вместе, здесь и сейчас, как нормальные люди. Он приходит в себя окончательно только когда сверху на него обрушивается какая-то тяжесть, тут же вышибив весь воздух из лёгких, а сон — из мыслей. Длинные пальцы хватают его за локти, легко удерживая от инстинктивного порыва ударить по невидимому нападающему. Артур сонно моргает. Всплеск адреналина гаснет, стоит ему услышать хриплый смех и почувствовать, как кончики влажных волос касаются его лба, когда противник придвигается ближе.       Никакой угрозы, никакой опасности: всего лишь тот, кого он назвал бы своей худшей половиной, тот, кто начинает шалить и безобразничать в те краткие мгновения, когда его бдительность ослаблена. Артур бормочет ругательства и роняет голову обратно на скрещённые руки и подушки, но им обоим ясно, что он ни капельки не злится, не тогда, когда он с готовностью отвечает на чужой целомудренный поцелуй.       — Ну разве ты не самая мягкая из всех шипастых колючек на свете, пока не зальёшь в себя кофе? — поддразнивают его, обрывая последние нити, удерживающие Артура на грани сна, провоцируя и раздражая ровно настолько, чтобы заставить его сфокусировать взгляд на шрамах, тёмных волосах и самодовольной ухмылке Джона Марстона: обнажённого, всё ещё мокрого после душа, забирающегося на него верхом.       — Продолжай в том же духе, и я покажу тебе шипы, — ворчит Артур, однако за его словами нет настоящей угрозы.       — Ты уже, — посмеивается Джон, отпуская его локти; он переносит вес тела прямо на чужую промежность и принимается слегка раскачиваться взад и вперёд, что определённо пробудило бы интерес Артура, если бы в его проклятом старом теле ещё оставались резервы, чтобы распалиться по новой.       — Прекрати это.       Артур выпрямляет руку и толкает Джона ладонью, отчего тот неуклюже валится на кровать. Этот дурак ничего не надел на себя хотя бы из скромности. Впрочем, Артур, если уж на то пошло, готов об заклад биться, что даже само это слово, “скромность”, отсутствует в лексиконе Джона.       — Какого хрена ты вообще заговариваешь со мной, не принеся сперва кофе? — добавляет он, приподнимаясь на локтях и вскидывая бровь на отсутствие предложений, которые не включают в себя голую задницу Марстона.       Как будто он не насытился этой задницей прошлой ночью, как и в любую другую с тех пор, как они сиганули в эту кипящую пучину блядовства, сколько, шесть? Семь лет назад? И каждый раз он знает, что они должны остановиться, но каждый раз он идёт прямиком к Марстону, потому как это зависимость, вытравливающая из него здравый смысл и благоразумие в пользу той самой связи, которой таким, как они, лучше было бы избегать. Он жаждет её и нуждается в ней настолько же сильно, как боится её и отвергает. Никто не хочет Артура Моргана так долго и в такой роли, — о чём бы он там сам ни мечтал, — и он давно с этим смирился.       — У них здесь дерьмовый кофе, — парирует Джон, заползая обратно на Артура и выпрямляя свои ноги по обе стороны от его ног, ложась или, скорее, растекаясь сверху так, словно в нём нет костей. — Подумал, может, купим что-нибудь по дороге. До вылета ещё четыре часа, и раз уж ты не заинтересован...       — Дело не в интересе, Джон. Дело в том, что ты не понимаешь, что некоторым людям нужно немного больше времени между одним раундом и другим.       От этих слов Джон расплывается в дразнящей ухмылке, Артур в отместку тянется пощекотать его ступни — вот уж воистину ахиллесова пята! — и тогда Джон, пытаясь избежать его прикосновений, слетает с кровати. Вслед за этим раздаётся глухой удар об пол. Артур не сдерживает смеха и качает головой на нелепые выходки этого дурака. Однако внутри у него — сплошная нежность, хотя он и зарыл её глубоко под сарказмом и раздражительностью, как раз там, где она не сможет ранить ни одного из них.       С прикроватного столика доносится крохотный монотонный гул. Бросив туда взгляд, Артур следит, как его телефон вибрирует от входящего оповещения три раза подряд, а потом затихает. Такой сигнал означает только одно: у него появилась работа. На мгновение Джон с его шалостями оказываются забыты. Он протягивает руку и берёт телефон с бесстрастным выражением на лице. Ждёт, пока сенсорные датчики считают его биометрические данные для разблокировки.       В правом верхнем углу стоит флажок, обозначающий, что сообщение передано через зашифрованный канал, которому, насколько Артуру известно, можно доверять, несмотря на то, что он никогда не поймёт, как это всё работает. Он открывает сообщение большим пальцем и видит стандартные приветствия, затем сразу же идёт заказ: новая высокооплачиваемая цель со статусом особой срочности. Прислано на имя Фентона — то есть на его кодовое имя, придуманное тем, кто привёл его в этот бизнес. Артур удивлённо поднимает бровь при виде простирающегося ряда нулей в графе с гонораром. Это в три раза больше того, что он обычно берёт за цель с любым высоким статусом, и ему любопытно, кто или что могло снискать подобную сумму.       Когда Артур пролистывает сообщение ниже, увиденное застаёт его врасплох, врезается ему в живот, словно пуля: он знает эти черты лица на экране. Знает шрамы и изгибы тощего тела. Однако ещё лучше он знает имя и репутацию ублюдка, которому они принадлежат, потому как этот самый ублюдок сейчас сидит на полу в их номере, согнув ноги и сложив локти на коленях, и вопросительно смотрит на него в затянувшейся тишине.       Бессмыслица какая-то.       Они с Джоном уже много лет охотятся за целями вместе, плечом к плечу. Их слаженная командная работа оставила после себя почти безупречный послужной список. В индустрии их знают даже лучше, чем тех воров, которые ею заправляют. При этом никто не в курсе, что они трахаются. Ни одной живой душе ни пришла бы в голову столь безобразно глупая идея, чтобы один элитный киллер убрал другого, не говоря уже о том, чтобы действительно такое убийство заказать.       — У тебя такой вид, будто ты съел лимон, — замечает Джон, выводя его из состояния холодного шока, захлестнувшего всю его душу.       — Может, так оно и есть, — медленно отвечает Артур.       Он садится на постели как следует, чтобы внимательно перечитать детали контракта. Его взгляд задерживается на квадратиках с надписями “принять” и “отклонить” в самом низу. Что-то яростное и непримиримое выкручивает его внутренности, пока он колеблется, и он не знает, из-за контракта это или из-за Джона. Он разрывается между верностью тому укладу жизни, который поднял его с колен и заставил двигаться вперёд, когда мир предпочитал, чтобы он умер, и... ну. И человеком, который стал для него причиной продолжать жить, когда такого уклада оказалось недостаточно.       — В чём дело?       Выпутавшись из клубка собственных долговязых конечностей, Джон поднимается на ноги, чтобы подойти ближе, но это только заставляет Артура отпрянуть. Экран телефона у него в руке ловит блик солнечного света, струящегося через окно. В глазах Джона зарождается настороженность: он едва уловимо смещает вес тела — почти на грани боевой готовности. Инстинктивно защищается от возможного нападения.       Артур знает, что он сильнее Марстона, однако Марстон быстрее, вдобавок ни у кого из них нет оружия, значит, нет преимуществ и... Он уже думает о нём, как о мишени! Что-то очень горькое и ядовитое разливается у Артура внутри от осознания, как быстро он переключился в режим убийцы, как стремительно перестроился на всё то плохое, в чём он так хорош. Это не первый раз, когда ему заказывают устранить цель, с которой он провёл ночь, сбивая с матраса простыни, но в последний раз это было почти двадцать лет назад, и ему потребовалось примерно столько же времени, чтобы перестать ненавидеть себя за это. Той целью была молодая женщина с тёмными глазами и живой, весёлой улыбкой, и ему до сих пор больно думать о том, что он сделал, о мальчике, которого он вынудил расти без матери только для того, чтобы доказать, что он не зря получает деньги, что он превосходный наёмный убийца. Теперь ему, похоже, вновь грозит тот же самый кошмар.       Но они с Джоном — это совсем другое. Они отлиты из одной стали. Речь не о единичном случае возни в постели, они шалили друг с другом годами, и они всегда соблюдали условия контрактов, всегда делали всё, чтобы выполнять работу качественно от начала до конца, вопреки ебле, кружащей им головы всякий раз, как они сбрасывают напряжение после очередного убийства. Они всегда были исключительно преданны, исключительно полезны и эффективны. А теперь Джон отмечен как угроза, которую нужно устранить. Факты, имеющиеся у Артура на руках, явно не сходятся. Его мысли начинают дрейфовать и почти тонут в мутных водах, подступающих к нему со всех сторон.       — Почему у меня на экране твоя рожа? — спрашивает Артур; вопрос этот плавает на самой поверхности, над непроглядными глубинами, и всё никак не идёт на дно.       Промедление, вызванное его внутренней борьбой, чрезвычайно опасно. Обычно ему не нужно столько времени, чтобы подтвердить своё согласие на контракт. Обычно он не колеблется, но сейчас? Он не может заставить себя отклонить поступившее предложение, не тогда, когда это может привести к тому, что работу предложат другому агенту. Однако ему также невыносима мысль о том, чтобы согласиться на неё самому и всадить пулю Джону промеж глаз, покончив с этим раз и навсегда. Ему нужно что-то сделать, но он понятия не имеет, что именно. Чем сильнее он старается унять внутренние разногласия, рвущие его в двух разных направлениях, и найти решение, тем учащённее становится его дыхание. Лучше бы в него выстрелили, лучше бы его избили. Он знает, как давать отпор, когда смерть является на порог и требует расплатиться по счетам, но он не мыслитель. Не какой-то великий философ с правом судить, каким путём надлежало бы двинуться. Единственные меры, которые логично было бы предпринять, — это те, на которые он прямо сейчас не способен.       Джон, видимо, улавливает сквозящее в его вопросе насторожённое осмысление происходящего и выпрямляется. Кривая улыбка у него на губах больше похожа на поражение. Артур не привык видеть безропотное смирение в этой бездонной яме упрямства, в мужчине, который выжил, когда любой другой на его месте, менее сильный, неизбежно бы погиб.       — Думаю, они устали ждать, — говорит Джон, пожимая плечами и почёсывая шею.       В его тоне нет никакой тяжести, никакого гнетущего отчаяния, выкрученного на всю катушку. Не будь там ещё и толики беспокойства, Джон с таким же успехом мог бы объявить прогноз погоды на выходные. Всё это сбивает с толку.       — Ждать? — переспрашивает Артур.       Он внимательно следит за Джоном, не в силах проигнорировать растущее напряжение, предвещающее опасность, не в силах отвести взгляд от чужой обнажённой грации, демонстрируемой во всей красе. Ни одному из них не нужна одежда, чтобы убивать, им обоим это известно столь же хорошо, как и то, что ударом кулака можно перебить дыхательные пути, а шею — свернуть одним резким движением ладоней. Подчас сталь и свинец только усложняют простой акт лишения жизни.       Джон начинает пятиться назад, однако тут же поднимает руки в примирительном жесте, как бы показывая, что любое его движение сейчас — это не попытка затеять драку, не угроза и не бегство. Попутно он кивает на телефон Артура:       — Три месяца назад они прислали мне контракт на цель, и я его принял, но дальше этого дело не продвинулось, — объясняет Джон, замирая возле комода, где лежит его собственный телефон; он дожидается, пока Артур кивнёт, и только потом берёт телефон в руки и прижимает к сенсору большой палец. — Я думаю, они хотят результатов, но устали от того, что я их не даю.       Такого объяснения явно недостаточно, чтобы прояснить ситуацию, да и вообще сама ситуация нелепа, учитывая, на что Джон способен. Немногие могут похвастаться таким количеством убийств, как Артур, но за те семь лет, что они занимаются этим вместе, Джон Марстон сделал всё возможное, чтобы его догнать. В том, как он работает, нет эмоций — лишь бесцеремонная эффективность. Как только Джон берётся за дело, цель обычно не проживает и недели.       — На какую такую цель потребовалось три чёртовых месяца, Марстон? — допытывается Артур; с экрана разблокированного телефона на них по-прежнему взирает открытый контракт, как бы Джон не пренебрегал самим фактом его существования.       — На сложную, — легкомысленно отвечает Джон.       Чушь собачья. Труднодоступные цели — это одно дело, но чтобы на какую-либо из них ушло целых три месяца? Почти невозможно скрывать что-то подобное, ни разу себя не выдав. Артур качает головой. Внутри него нарастает безысходность, а вместе с ней и ощущение, что его тянут в двух противоположных направлениях. У него сдавливает грудь, словно вся тяжесть обстоятельств сосредоточена именно там, словно он расколется вдребезги, если давление не ослабнет.       — Почему ты не рассказал мне? — требовательно спрашивает Артур, швыряя телефон на кровать и откидывая простыни; он подумывает придушить Джона за то, что тот вёл себя как беспечный дурак, неважно, заказно ему убийство Марстона или нет. — Я бы тебе помог!       Артур вскакивает на ноги, но сейчас же останавливается, осознав, что его движения только заставляют Джона замереть и притихнуть. В чужом полном опаски взгляде появляется нечто выжидающее. Как будто он знает, что Артур противится тому, что должен совершить. Как будто с этим ничего нельзя поделать. Как будто Артур слепо откликнется на зов убийства.       Его обдаёт волной холода, стоит ему заметить, как Джон колеблется где-то между подозрительностью и смирением. В горле встаёт ком. Кровь закипает от негодования. Почему Джон ничего не сделал? Почему он допустил, чтобы его самого объявили мишенью, хотя вполне мог что-нибудь предпринять, чтобы не дать этому зайти так далеко?       — У тебя в голове что, не достаёт мозгов? — рявкает Артур, потому что злость — это знакомая территория: они ссорятся часто и много, бросаются друг в друга резкими словами, но это никогда не бывает чем-то по-настоящему серьёзным. — Если ты не выполняешь свою работу — тебя не оставляют в живых. Ты это знаешь. Мы все это знаем.       Плечи Джона расслабляются, когда нападения со стороны Артура так и не происходит. Он переключает своё внимание обратно на телефон и начинает в нём что-то искать.       — Иногда оно того не стоит.       Глухо и отрешённо звучат чужие слова, словно признание поражения. От этого злость внутри Артура разгорается только сильнее, а топливом, подливаемым в огонь, становится болезненная истина, что сам он никогда не оспаривал целесообразность контрактов, лишь находил способ спустить курок, неважно, хотел он убить тех людей или нет. То, что Джон отмахивается от этого, будто бросить всё ради какого-то незнакомца на экране телефона — это нормально, в каком-то смысле похоже на предательство, потому что Артура, судя по всему, недостаточно, чтобы Джону хотелось жить, когда всё остальное уже перепробовано.       — Хочешь сказать, твоя жизнь ни черта не стоит? — вызывающе рычит Артур; ему приходится сжать ладони в кулаки, лишь бы не сорваться всерьёз, не здесь, не сейчас, и уж тем более не на Джона. — Потому что только в твою пустую башку могла прийти такая мысль, а ведь... Господи, Марстон. Почему ты не отказался? Если не хочешь убивать кого-то конкретного — просто не подписывай ёбаный контракт.       — Разумеется, Артур, — огрызается Джон тоном, сочащимся от сарказма. — Но тогда за цель возьмётся кто-нибудь другой, а я не могу так рисковать.       Во всём им рассказанном настолько мало смысла, что Артур начинает думать, что Джон где-то схлопотал сотрясение мозга и все схемы в его голове, отвечающие за причинно-следственные связи, нуждаются в полной переустановке. Как ещё можно объяснить его непринуждённость, когда между тем, что он сделал, и тем, как он к этому относится, зияет огромная брешь в виде тотального отсутствия критического мышления. Впрочем, чем больше он слышит, чем больше обрывков складывает воедино, тем яснее ему становится, почему они так часто виделись в последнее время, даже если это был всего лишь ночной трах в каком-нибудь отеле, а потом практически ничего по несколько недель кряду до следующего раза.       Артур хмурится. Неприятное, тревожное осознание оседает у него внутри.       — Так вот почему ты был доступен, — говорит он без единой вопросительной интонации. — Мне показалось странным видеть тебя чаще пары раз в месяц, но я-то думал, что ты в каком-то длительном оплачиваемом отпуске, а не пытаешься свести счёты с жизнью, ничего не делая.       — Я не “ничего не делал”. Я многое сделал в тебе и под тобой, разве нет?       Джон, как обычно, стремится разрядить обстановку нахальной ухмылкой и многозначительным взглядом, но Артура этим не проведёшь.       — Ничего не делал, чтобы убить свою цель, — рычит он; чем дольше всё это продолжается, тем сильнее ему давит на грудь и тем труднее ему дышать.       — Ну и что с того? Не припомню, чтобы ты жаловался, что у меня есть на тебя свободное время.       — Я ни черта не знал! — рассержено отрезает Артур, взмахивая рукой, хотя этого гневного жеста явно недостаточно, чтобы описать проблему, в которую они оба вляпались.       Всё, что Джону нужно было сделать, — это завершить контракт, а он и пальцем не пошевелил, и теперь Артур втянут во весь этот бардак заодно вместе с ним. Он начинает расхаживать по комнате, слишком остро осознавая, что Джон добровольно освобождает ему пространство, хотя прекрасно знает, на что Артур способен, — в конце концов, этот мужчина вовсе не дурак. Именно то, как Джон себя ведёт, заставляет внутренности Артура скручиваться в узел, потому что как может он использовать свои смертоносные навыки против единственного человека, которого смог полю-... Нет, он не может позволить себе такие мысли. Ему нужно найти решение.       — Погоди. Может... Давай просто подумаем минутку, — произносит он, останавливаясь и прикрывая глаза, чтобы обдумать, проиграть и переиграть каждый вариант, который приходит ему на ум. — Эта твоя цель. В ней вся проблема. Давай уберём её и посмотрим, поможет ли это всё уладить.       Он кивает самому себе. Джон всегда был любимчиком у их босса, удача благоволит ему достаточно, чтобы помочь выйти сухим из воды при помощи пары слов и этой его дурацкой самодовольной ухмылочки, независимо от наличия (или отсутствия) устранённой цели. Возможно, власть имущие в руководстве простят золотого мальчика, если тот немного поблестит.       — Нет.       Чужой упрямый отказ полностью сливает за борт весь потенциал этой идеи, и он почти готов придушить Марстона по причинам, не связанным с контрактом на убийство. Почему-то из них двоих старается здесь только Артур. Он хватается за собственные мчащиеся на перегонки мысли в попытке составить план, который спасёт Джона, но ничего не выходит. Возмущение и злость внутри него разжигаются вновь, тут же подскакивает адреналин, отчего в итоге ему становится проще сосредоточиться на текущей угрозе, а вдобавок и на том факте, что Джон бросился на линию огня, нисколько, похоже, не озаботившись, что при этом почувствует Артур.       — Что-то я не слышу, чтобы ты предлагал идеи получше, — возражает он резко; боль, которая до этого была лишь ломотой за глазами, перерастает в нечто гораздо худшее. — Почему ты собираешься просто лечь и умереть, Марстон? У тебя что, нет причин жить?       — Конечно есть, — говорит Джон, и его скрипучий голос опускается до грубого, жёсткого шёпота. — Думаешь, я хочу умереть? Иисусе, Артур, я не настолько поехавший.       Это первый признак того, что Джона не совсем устраивает ситуация, в которой они оказались, но он по-прежнему ничего не предлагает, чтобы её исправить. Лишь всё так же смотрит на Артура. В его глазах на мгновение мелькает боль, когда он поворачивает телефон экраном вперёд. Взгляд Артура упирается в знакомую сетку из их деловых контактов, скользит по информации о злополучной неуловимой цели. Внезапно осознание словно бьёт его по лицу.       — Я ничего не сделал, — произносит Джон, — потому что это ты.       Уродливая рожа, взирающая на него с экрана, — его собственное лицо. Стареющее, потрёпанное. С искривлённой после мордобоя в баре переносицей. Со шрамом на подбородке, в появлении которого на самом деле виноват Джон, потому что это он гнал какую-то несусветную пургу, когда они оба были пьяны до чёртиков и спорили о том, действительно ли Артур Морган настолько еблепривлекательный. (Оказалось, что это правда, но тогда он упорно это отрицал вопреки тому, как рьяно Джон ему это доказывал.)       Мысли, которые до этого неслись вскачь, спотыкаются и замирают на месте. Реальность обрушивается на него с той же силой, что и строительная груша — на здание во время сноса, вышибает из него дух и заставляет растерять все слова. Он никогда не делал ничего против правил их профессии. Никогда не отказывался от контрактов и ни разу не завалил ни один из них. Когда появляется работа, он бросает всё, чтобы её выполнить. Он доказывал свою преданность снова и снова, тысячу раз. Конечно, её ставят под сомнение, но он предполагал, что так относятся ко всем киллерам в индустрии. Да и в конце-то концов, что может быть проще, чем взяться за ещё одну цель, совершить ещё одно убийство, чтобы подтвердить, что он не дрогнул в своей приверженности делу.       Джон наблюдает за ним и молчит, кажется, целую вечность, держа телефон на вытянутой руке до тех пор, пока не гаснет экран. Потом он наконец-то шевелится, но лишь для того, чтобы положить телефон обратно на комод. Вместе с его вздохом из комнаты исчезает и весь запал их ссоры.       — Я был доступен, потому что я следил за тобой, — сознаётся Джон, беспомощно разводя руками и делая шаг в его сторону. — Я пытался разобраться, из-за чего тебя заказали, но это полный бред. Так что я подписал контракт, потому что думал, что пока он будет закреплён за мной, это даст мне время выяснить, какое дерьмо на тебя повесили.       Комната, ещё несколько минут назад такая роскошная и безмятежно уютная, сереет у Артура на глазах. Он изо всех сил старается выровнять своё поверхностное, набирающее обороты дыхание, пока мир сужается вокруг. Его охватывают тошнотворный страх и ядовитые мысли о том, что он больше не нужен. Он больше ничего не стоит, и теперь ему суждено умереть, суждено быть убитым так же, как сам он до этого убил десятки людей, ибо нет ни единого способа прожить хорошую жизнь, если всё, что он делал, — это причинял страдания другим. Может быть, именно поэтому карма в конце концов требует расплаты за его грехи, сдаёт его в утиль точно старый износившийся инструмент, чтобы освободить место для какого-то нового видения, в которое он не посвящён.       — ...это невозможно, — выдавливает из себя Артур, хотя каждое слово даётся ему с трудом, даже шёпотом.       Он никогда не сомневался в том, чего от него хотели все эти годы. Годы преданности и готовности сделать всё, что потребуется, любой ценой, а теперь он никто.       — Хуйня ёбаная — вот что это такое, — выплёвывает Джон с презрением и яростью, позволяя себе горячиться теперь, когда он раскрыл свои карты и объяснил, отчего дальше согласия на контракт дело не зашло.       Артур слышит его, но облегчение от осознания, что Джон хочет разобраться с этим, не умирая и не убивая его в процессе, так и не наступает. Нарастающая нервозность, отдающаяся у него внутри словно эхо, опустошительна. Она танцует за пределами досягаемости, бьётся о скалы придавивших его обстоятельств, раскручивается по спирали тем быстрее, чем крепче в нём укореняется убеждение, что теперь он ни для кого ничего не значит и от него нужно избавиться. Мысль о смерти причиняет ему меньше боли, чем по идее должна бы, потому что в противном случае он, возможно, не стоял бы здесь, не в силах успокоить прерывистые вдохи и унять дрожь в конечностях, и не ощущал бы внезапную пустоту там, где раньше было всё, что он считал важным. Он чувствует себя так, словно находится в свободном падении, а вокруг ничего, за что можно было бы ухватиться.       Нет ни единой причины, объяснявшей бы, почему его решили убить, разве только они заскучали или устали иметь дело с человеком, который не создаёт им проблем. В заказе на его ликвидацию отсутствует логика, отсутствует смысл. Артур сглатывает сухой ком, вставший поперёк горла. Он давно ожидал, что окажется нежеланным и невостребованным, но столкнуться с этим сразу после того, как он увидел Джона в качестве своей следующей цели, более чем тревожно. Это переворачивает вверх дном то немногое, что ещё имеет значение в его жизни. Мир накреняется, и Артур никак этому не противится. Испустив тяжёлый вздох, он оседает на пол, закрывает лицо ладонями и борется со своим учащённым дыханием, стараясь замедлить его, чтобы он мог подумать.       — Артур?..       Мелкая ворсистость на ковре неприятно раздражает его голую кожу — это первое внешнее ощущение, которое он испытывает за последние несколько минут. Он смутно слышит топот приближающихся шагов, но ни это, ни обжигающее прикосновение руки Джона к его плечу, ни следующее за ним встряхивание не возвращают его к реальности.       — Артур, эй, — ровно и твёрдо зовёт Джон в надежде достучаться, пробиться к нему сквозь туман, и Артур слышит его, однако слов недостаточно; утешает по крайней мере то, что он не один, но ему нужно найти путь обратно, туда, где у вещей есть смысл. — Эй, оставайся со мной.       Джон становится всё настойчивее с каждым словом, с каждой попыткой привлечь его внимание, на что Артур только качает головой и потирает грудь основанием кисти, силясь подобрать темп, с которым можно было бы синхронизироваться. Что-то меняется, и внезапно Джон оказывается у него за спиной, усаживаясь на пол и обхватывая его руками. Тепло — это якорь, как и знакомое дыхание возле уха, причём как раз в том размеренном ритме, что ему нужен. Джон обнимает Артура, положив подбородок ему на плечо и вытянув по обе стороны от него свои ноги. В ответ он кладёт одну руку Джону на колено и сжимает, давая понять, что хоть и с трудом, но он здесь, и мужчина кивает, прижимая его к себе ещё крепче.       Какая ирония, что именно тиски чужих объятий ослабляют давление у него в груди, избавляют от тяжести величиной в гору, пытавшуюся раздавить его лёгкие. Артур знает, что позже ему будет стыдно за это, но прямо сейчас ему нужно грубое царапающее прикосновение чужой щетины к его шее, и до синяков болезненное нажатие чужих пальцев на его бока, и даже медленное покачивание, в которое Джон его вовлекает, по мере того как его дыхание становится всё глубже, а тёмно-серые и чёрные пятна перед глазами начинают превращаться в цвета и очертания гостиничного номера.       — Всё это бессмысленно, — выдавливает Артур, как только у него появляется достаточно воздуха, чтобы тратить его понапрасну; он отрывает ладонь от лица и смещает её вниз, на предплечья Джона, скрещённые у него на груди. — Я делал всё, чего бы они ни просили. Почему они хотят моей смерти именно сейчас?       Джон колеблется. На миг его объятия становятся ещё сильнее, затем он качает головой, решительно настроившись на что-то, о чём Артур в тот момент пока не знает.       — Без понятия, — признаётся Джон. — Но я доверил Хозии разобраться с этим. Он думает, что здесь что-то нечисто.       — Хозия знает?..       Эта новость приносит ему неожиданное облегчение. Хозия Мэттьюз — один из двух основных источников работы и у него, и у Джона, поэтому слышать, как этот человек считает, что с контрактом явно что-то не в порядке, лучше, чем думать, что он желает ему смерти. Хозия всегда нравился Артуру, всегда был ему больше отцом или любимым дядей, чем каким-то тёмным работодателем, и осознание того, что он не отказался от идеи существования в мире Артура Моргана, немного успокаивает. Возвращает всё на свои места. Обуздывает летящие по ветру мысли и эмоции. Артур откидывает голову Джону на плечо, прекрасно понимая, что это неправильно, если они намереваются друг друга убить. Однако он чувствует, что уже не так мучительно колеблется в своём решении. Он всё меньше склоняется к тому, чтобы принять контракт, и всё больше к тому, чтобы понять, что, чёрт возьми, здесь такое творится и главное — почему. Все ценности, которые он считал важным отстаивать, будто перевернулись с ног на голову, но, как ни странно, именно от этого у него проясняется в голове. Теперь его приоритеты становятся ему очевидны. Артур знает, что не стоит искать утешения в защите, которую Джон ему дал, ни разу не упомянув о ситуации: трёхмесячная отсрочка — это всё, что они получили, прежде чем реальность обрушилась им на головы. В глубине души он также знает, что это несправедливо — оказаться мишенью, что тут происходит нечто большее, и впервые за несколько десятилетий он начинает думать, что, возможно, он не виноват в том, кто он есть или что он сделал.       — Да, — отвечает Джон, ведя кончиками пальцев по его бокам и прослеживая линии мышц; внезапно это напоминает Артуру, что они оба всё ещё голые и сидят на полу в каком-то уединённом гостиничном номере, толкуя о хитросплетениях работы киллера, и всё это до ужаса нелепо и до смешного ненормально, потому что, ну правда, кто ещё, кроме них двоих, мог бы обсуждать заказные убийства так, словно это домашние дела? — Я пошёл к нему в первую очередь. Нужно было убедиться, что это не ошибка.       Три месяца без всяких результатов, и это при том, что Джон сначала обратился к Хозии?.. Если так продолжится и дальше, значит, всё это — не просто какой-то случайный сбой в программе. Кроме того, где-то на задворках у Артура вертится назойливое подозрение, что если Хозия ничего не знает о контракте, то, вероятнее всего, запрос поступил от их другого работодателя. От этой мысли у него внутри что-то ломается. Ему придётся быть осмотрительнее, чтобы сориентироваться среди разбросанных осколков, оставшихся от его доверия, разбитого вопреки его желанию верить в лучшее.       — ...Мне нужно поговорить с Датчем. Он сможет раскопать больше.       Словам этим предназначалось успокоить его смятённую душу, вернуть всё к норме, поскольку когда Хозия чего-то не знает, часто знает Датч. Артур игнорирует тот факт, что Датч и есть тот самый второй источник работы для них с Джоном, — один из двух крупных игроков на конкурентном поле киллерства, — а всё потому, что он всегда считал их союзниками, семьёй в тех отношениях, которые имеют значение, как, например, преданность и защита. То, как Джон напрягается рядом с ним, свидетельствует об обратном. Холодок дурного предчувствия пробегает у него по коже.       — Артур, подожди, — умоляет Джон так тихо, словно боится, что кто-нибудь может услышать; мужчина прижимается к нему чуть ли не намертво, зарывается лицом в изгиб его шеи, но этого оказывается недостаточно, чтобы заглушить следующие слова: — Дело в том... Чёрт. Тебе это не понравится, но Хозия кое-что нашёл. Контракт оформлен через Тацита.       Тацит Килгор.       Имя, которое Датч ван дер Линде использует, когда хочет скрыть свою причастность к делу. Личина, которую Артур отчаянно защищал на протяжении многих лет. Он ждёт, что его пронзит разочарованием, но вместо этого ощущает лишь привкус пепла на языке. Как это странно: сознавать поражение от столкновения с миром, вышвырнувшим его за борт, но испытывать при этом не горький гнев, а внезапную, сильную усталость.       — Насколько Хозии известно, к делу приложила лапу эта подольстившаяся к Датчу крыса, — добавляет Джон.       Он шевелится и ставит ступни Артуру на бёдра, а затем просовывает их между ними, скрещивая голени. Поза получается неудобная и походит на сплетённый в узел кренделёк, к тому же она лишает Артура возможности сдвинуться с места. Подобное ограничение кажется намеренным, как будто Джон думает, что может защитить его от бед своим собственным телом, только вот всё не так просто.       — В таком случае я обязан связаться с Датчем, — произносит Артур со звенящей в тоне мрачной угрозой.       “Крыса” — это Мика Белл, новый игрок на их территории. Он приспособился к Датчу точно утка к воде. Немного чересчур хорошо — вот что Артур тогда об этом подумал. Быстро же эта утка сообразила, как заставить воду течь лишь в том направлении, в котором она хочет, чтобы вода текла, и ни в каком ином.       — До Датча будет невозможно достучаться, пока эта крыса сидит у него на плече. Но как только я сброшу ублюдка...       — Ты должен держаться меня, Артур, — перебивает Джон, вклиниваясь в его расчёты и раскалывая его зарождающийся план на куски при помощи требовательного тона и неослабевающих объятий. — Белл опасен, я не позволю тебе приблизиться к нему в одиночку.       — Белл — всего лишь трус, — огрызается он и толкает Джона плечом в качестве предупреждения, которое Джон, впитав как губка, мгновенно игнорирует. — Он ничего не сделает в присутствии Датча.       — Одного я тебя не отпущу.       — Нет, Марстон. Ты со мной не пойдёшь.       Артур отпихивает молодого мужчину ещё сильнее, оборачивается и вперяет в него пристальный взгляд. В глазах напротив — гранит. В глазах напротив — непоколебимость перед лицом его ярости. И хотя Джон ослабляет тиски объятий, делает он это лишь для того, чтобы высвободить руку и положить ему на затылок, запустить пальцы в коротко остриженные волосы. В его хватке — собственничество, однако вместе с тем это и жест защиты.       — Завалишься туда без доказательств моего убийства? — Артур кривит губы от отвращения к этой новой перевёрнутой вверх тормашками реальности, воюющей с его жгучей потребностью уберечь Джона от того, чтобы пойти и умереть в результате каких-то безрассудных действий, предпринятых ради него. — Нет. Он убьёт...       Предположение заставляет Артура осечься. Слишком часто он утверждал, что никогда не усомнится в Датче, и вот, посмотрите на него теперь: проклятый перебежчик, разговаривающий с тем, кто должен быть его врагом, о том, как пережить этот абсурдный поворот событий.       Джон выдерживает его взгляд и сжимает кулак у него в волосах достаточно крепко, чтобы Артур при всём желании не смог отмахнуться, не смог сбросить Джона со счетов:       — Я не оставлю тебя на растерзание волкам, — клянётся тот с уверенностью, ярко светящейся в его глазах, пронизывающей каждое его слово; чёрт бы побрал Джона Марстона за то, что он такой упрямый, непокорный сукин сын. — Зачем, по-твоему, я взялся за этот контракт? Уж явно не для того, чтобы тебя убить.       — Ты тянул время, чтобы понять, что я сделал не так, чтобы составить себе перечень на будущее, — возражает ему Артур без колебаний.       Крохотное зёрнышко сомнения, что он сделал что-то, заслуживающее смерти, прицепилось к нему накрепко, несмотря на мягкие, молодые корни, и он совершенно беспрепятственно позволяет ему прижиться.       Джон вспыхивает от негодования. Его пальцы впиваются Артуру в затылок, когда он встряхивает его, чтобы изгнать саму эту мысль, будто у появления запроса на ликвидацию есть хоть какое-то основание.       — Я взялся за эту работу, потому что никому не позволю отнять тебя у меня, — с жаром заявляет Джон, непреклонно упорствуя на своём. — Ты идёшь разбираться с этим? Значит, ты идёшь со мной. Я не хочу тебя потерять.       Слишком многое стоит за его утверждением, слишком сильное там кроется чувство. Артур качает головой, упирается Джону в грудную клетку ладонью и отталкивает его прочь, разделяя их. Затем поднимается на ноги и, спотыкаясь, обходит кровать, на которой забыто валяется его телефон. Попутно он думает, что, возможно, у него получится убедить Датча и договориться с ним о том, чтобы тот отозвал контракт на Джона, если Артур согласится прийти и поговорить, однако Марстон опережает его: вскочив на кровать, мужчина хватает телефон и удерживает его как можно дальше от Артура.       — Не будь дураком, Марстон! — рявкает Артур, берясь за простыни, и в тот момент, когда Джон пытается ретироваться, резко дёргает их на себя. — Это не стоит того, что ты там напридумывал в своей глупой голове!       Джону как будто наплевать на его неприятные, грубые слова: он перекатывается по кровати, соскальзывает с её дальнего края и, вскочив на ноги, замирает на месте, готовый увернуться влево или вправо, если Артур попытается накинуться на него. Он так крепко сжимает телефон, что костяшки его пальцев белеют от напряжения. Бесстрашие и вызов просвечивают в каждом его движении, в каждом жесте, в каждом вдохе и выдохе.       — Для меня нет ничего дороже, Артур Морган.       — Ты найдёшь себе с кем ебаться, парень, — говорит ему Артур холодно и тут же чувствует щемящую боль, когда его слова заставляют мужчину вздрогнуть, пусть даже слегка, однако именно они, по-видимому, окончательно укрепляют чужую решительность.       — Речь не о ебле, — произносит Джон, стальным тоном обрамляя каждое слово наперекор сомнениям и насмешкам, которые Артур готов обрушить на него в качестве мер по самозащите, потому что в противном случае...       Потому что в противном случае что? Они? Всё это что-то значит, и Артур торопливо вспоминает свои недавние мысли о том, где он сознавал, что хочет Джона, но не рассчитывал хоть когда-нибудь получить его, и мечтать об этом не смел.       Чересчур много открытий для одного дня, хорошо бы поставить его на паузу, чтобы всё осмыслить, но время — безжалостная госпожа, оно гонит их вперёд, вглубь территории, которая, честно говоря, пугает Артура больше, чем мысль о том, что Датч в знак благодарности за его безупречную службу собирается отправить его на тот свет. Он избегает заглатывать желанную наживку и крадётся вдоль края кровати, охотясь за телефоном.       — Откажись от контракта, и они расторгнут твой, — настаивает Артур, сердито и зло хмуря брови; он внимательно следит за Джоном, учитывая, что тому придётся рвануть в сторону, лишь бы не оказаться загнанным в угол. — Тогда ты сможешь творить любые глупости, какие тебе вздумается, только откажись от него. Я не стою того, чтобы из-за меня умирать!       Джон позволяет ему приблизиться, перенося вес тела на носки, затем на пятки. Они дрались и раньше, и в процессе это очень часто перерастало в секс, так что они чертовски хорошо умеют читать друг друга. Однако Артур упускает из виду, как Джон меняет угол атаки, и не сразу улавливает, что мужчина на самом деле бросается на него, а не от него, и тогда они валятся на кровать клубком конечностей, пыхтя и рыча, словно дерущиеся за добычу дикие животные.       Впрочем, если подумать, животные они и есть.       Удары сыплются в том же количестве, что и проклятия, но ни один элемент неожиданности из арсенала Джона не выдерживает против силы Артура. Проходит в лучшем случае минуты две, прежде чем он пригвождает молодого человека к матрасу и, зафиксировав его скрещённые запястья со всё ещё зажатым в кулаке телефоном у того над головой, взгромождается сверху. Их нынешняя поза диаметрально противоположна той, что имела место ещё меньше часа назад, когда Джон дразняще выводил его из лёгкой дремоты. Только вот на сей раз ставки гораздо выше, чем флирт и соблазнение.       — Господи, Джон, почему это так важно? — требовательно вопрошает Артур, сильнее сжимая чужие запястья. — Почему ты так рвёшься словить пулю в лоб?!       Огонь и сера сами по себе опасные вещи, однако в сочетании друг с другом они представляют поистине гремучую смесь, и Джон прямо сейчас — её живое воплощение: от него чуть ли искры не летят, пока он из всех сил пытается вырваться.       — Может, потому, что это ты, болван! — обвиняет его Джон, при этом в глазах у него полыхает не только гнев, но и жар, и Артуру очень хочется отвести взгляд, но он не может, зная, что это даст Марстону шанс сбросить его и сбежать. — Я натворил целую кучу глупостей в своей жизни, но пристрелить тебя? Тогда я и сам застрелюсь.       Телефон падает на матрас и соскальзывает по простыням Джону прямо под голову, а тот в свою очередь припечатывает его сверху затылком, блокируя подступы. Его зубы оскалены, а на лице — выражение ожесточённого неповиновения, и бьёт оно сильнее, чем кулак, потому что Артур вместе с тем видит в глазах мужчины и блеск, но то отблеск горя, рождённого безысходностью. То боль от непролитых слёз, которым ни один из них не знает, как дать выход, хотя те так и стоят наготове, обжигая нижние веки. У него перехватывает дыхание, стоит ему вспомнить, что Джон не умеет лгать, во всяком случае убедительно. От этого лишь тяжелее. Игнорировать его заявление дальше становится попросту невозможно. Джон, может, и смертельно опасен, но ещё он опрометчив и безрассуден, а его сердце открыто нараспашку практически для всех, кто его знает. Сдержанное остроумие и сарказм скрывают его нутро от случайных незнакомцев, но от близких людей — нет. Вот уж кем-кем, а актёром и лжецом Джон никогда не был. И только теперь, оседлав его и полностью обездвижив, Артур вдруг по-настоящему прозревает. Видит даже, что его желание не односторонне, что между ними есть нечто большее, и ему больно, обидно и горько, что осознание пришло лишь сейчас, когда мир вокруг уже начал рушиться.       — Ну и дурак же ты, Джон Марстон, — говорит Артур.       Он понуривает голову и зажмуривает глаза. Пытается найти в себе хотя бы тень самоконтроля, хотя бы капельку сил, чтобы отвергнуть мужчину, к которому пристрастился похлеще наркотиков, но не может. Слишком долго, слишком удобно. Слишком хорошо им двоим вместе. Артур знает, что не заслуживает ничего из этого, но он хочет Джона, хочет их с невыразимым, сумасшедшим отчаянием.       Джон смеётся, глухо и опустошённо, с едкой усмешкой в голосе. Он ёрзает и толкается бёдрами вверх то ли чтобы проверить, насколько Артур готов уступить, то ли просто чтобы подразнить его. Возможно, и то, и другое, учитывая, насколько стремительно этот засранец может сменить подход в зависимости от ситуации.       — Я всегда был дураком, — подтверждает Джон, выдрав весь гнев из воздуха, разорвав его на клочки и отбросив в сторону, не оставив тем самым ничего, кроме обнажённой, кровоточащей искренности. — Просто мне понадобилось какое-то время, чтобы осознать, что я влюблённый дурак. Влюблённый по уши.       Какая ужасная несправедливость, что Джон может признаться в этом с лёгкостью, которая ускользает от Артура сквозь пальцы так же, как запястья мужчины выскальзывают у него из рук, когда его захват начинает слабеть.       — Чёрт побери, Джон, — это всё, что он способен выдавить.       Зубы до боли прикусывают нижнюю губу. Телефон оказывается позабыт. Борьба окончена.       Длинные пальцы пробегаются по его челюсти, зарываются в волосы и тянут вниз. Тёплое дыхание мягко касается его губ.       — Я тоже тебя люблю, Артур, — говорит Джон, и в тоне у него слышится намёк на издёвку, привлекающий его внимание, заставляющий открыть глаза и посмотреть на Джона.       Противостояние и растерянность всё ещё тлеют на периферии, но вместе с тем там и взаимопонимание. Влечение и привязанность. Каким-то образом золотому мальчику снова удалось всё переиграть, на сей раз в свою пользу, и Артур подавляет желание поставить его на место тем единственным способом, который абсолютно точно не поможет им разобраться с нависшей над ними опасностью.       — Я тебя не ненавижу, — предлагает он, однако этого неохотного признания достаточно.       Это больше, чем Артур готов дать, но достаточно, чтобы Джон понял, что он не одинок в своих чувствах. Невозможно за один миг избавиться от многолетней убеждённости в том, что хорошие вещи, такие как любовь, предназначены для кого угодно, только не для него. Ему нужно время, чтобы подобрать правильные слова, а времени у них нет. Вместо этого придётся довольствоваться тем, что есть. Джон кивает и тянется вверх, к его губам. Их поцелуй, это отвлечение от всего плохого, затягивается. Слишком уж заманчиво устроиться на Джоне верхом, отчётливо чувствуя, как пробуждается чужой интерес, как загорается интерес в нём самом, вытесняя прежнее ленивое удовлетворение. Артуру приходится приложить усилия, чтобы отстраниться, чтобы ещё больше не увязнуть в водовороте желания. Он вяло ругается себе под нос, потому что, в конце-то концов, на карту поставлены их жизни, Марстон.       Сейчас не время для ебли, и когда он говорит это вслух, Джон игриво жалуется, что работа обламывает им весь кайф, и опять зарывается пальцами Артуру в волосы. Их взгляды встречаются. В следующих словах Джона звучит обещание, подкрепляемое уверенностью, горящей на дне его глаз:       — Ты и я, Артур, — клятвенно заверяет Джон, — мы со всем разберёмся. Я тебе обещаю. Что касается остального? Нас? Мы подумаем об этом, когда за нашими головами не будут охотиться. Но до тех пор? Я тебя не оставлю.       — Я услышал тебя, Джон.       Подобный ответ не похож на романтическую балладу, но между строк читается всё то же самое, что обещает и чувствует Джон, даже если его старая душонка не слишком-то хороша в том, чтобы облечь всё это в слова. Как бы то ни было, это помогает: Артур получает улыбку и кивок, на которые он отвечает тем же, выпрямляясь и высвобождаясь из уютных объятий. Он проводит рукой по лицу, смахивая остатки сомнений, и расправляет плечи, чтобы принять бой. Это не так тяжело и горько, когда знаешь, что Джон будет рядом.       Впрочем, этот прохвост, кажется, намерен продолжать оставаться рядом и после всей этой истории.       Глубоко у Артура в груди разгорается тепло, и он, впервые за всю свою жизнь, хочет уберечь его от ветров и преобразить в нечто большее.