Посредник

Вниз по реке, — они сказали, — там ты найдёшь покой.

Но, в сумраке блуждая, я перепутал Лету и Стикс.

      — Вы когда-нибудь хотели стать лучшей версией себя? Вот оно. С этого начинается падение. Или не падение, или не начинается, все зависит от контекста, времени, обстоятельств, от кто-кому-и-где-это-сказал. Богатый выбор уточнений, а хотите еще одно? Он не помнит лица жены — и не только лица, не только жены (он вообще много чего не помнит) — зато может собрать один диалог, как собирают замок с секретом из одинаковых деталей — в каком угодно порядке, как душе пожелается. От перемены мест слагаемых ничего не меняется, а от перемены ответов? Какая разница, когда единственное его живое воспоминание — разговор, замыкающийся уроборосом шуршащей гравием дорожки вокруг церкви, на которой все происходит. Он тогда не смотрел под ноги, а, может, стоило; может он увидел бы внизу гладкую чешую вместо камушков, сказал: «да ну нахрен, это ж никогда не закончится!», рассмеялся бы, развернулся, вышел вон. Напролом сквозь кусты, забор, несущие стены нефа, только чтоб момент застыл в сонном полуденном киселе без его участия. Но в то время мало что могло заставить его потупить взгляд, он ловил их, как сейчас лавину вопросов:       — А что, может тебя прям так и записать? — девочка-щепочка сворачивается на мягком кресле креветочкой, проваливается красно-синими костьми, как в бисквит, скрещивает пальцы в демонстративном размышлении. Очередь позади в дружном жесте отчаяния явно закатывает глаза; писарь, только что вернувшийся с горячей чашкой чего-то, хмыкает себе в бороду и хлопает полной рукой по столу.       — Вашество.       — М? «Муж Новикони» — отлично звучит же, это- …хороший вопрос, сколько уже продолжается. Очередь — поток сдержанной грызни — и до него двигалась медленно, но стоило подойти к столу, как скучающая подай-принеси девочка-щепочка вдруг цапнула когтистыми пальчиками лист, и началось:       — О!       — Ну ничего себе!       — Это что, все?       — А продолжение? Ты что, герой романа?       — В поездке случайно не смывало волной за борт? Ну так, со всеми документами разом. А ещё с одеждой не с чужого плеча, например, планами на жизнь, желанием что-то делать, а не упокоиться на дне океана. Последнее, конечно, никто не спрашивает, но вопросы льются без остановки, и он не столько отвечает, сколько обреченно отбивается. Потому что наполовину он — безупречно безутешный вдовец, замкнувшийся в своем горе, а наполовину у него действительно нет сил отвечать. Если б Шредингер знал, то родился раньше, чтоб поставить в пример его в своем мысленном опыте, и ни один кот бы не пострадал.       — …как наложница при императоре, только при императрице и наоборот, у нас вообще такие есть? — Позади кто-то сплевывает на замызганные доски и, ругаясь, уходит в соседнюю очередь. И разглагольствование обрывается. Стук, с которым схлопываются челюсти девочки-щепочки, похож на гулкий удар, с которым в магазин револьвера заправляют патрон; но вместо пуль она мечет в спину ушедшему злобные взгляды, изливает презрение на парочку в желтых галстуках за соседним столом. Здесь что, вместо войн алой и белой розы решили устроить конфликт комплиментарных цветов? где выход к ближайшей пристани, не подскажете? он не готов становиться невольным участником. Но красно-синяя сторона прячет оскалы в шейный платок, освобождая кресло, писарь с видимым облегчением ставит чашку на стол, возводит глаза смиренные и усталые.       — Вы могли с тем же успехом придти вообще без всего. Нужно либо что-то более весомое, — щепочка выразительно поигрывает бровями, но человек, у которого было желание считывать любой прямоты намёки, остался где-то на материке; в счастливом прошлом. — Либо что-то, более надежное, чем- Да, спасибо, он понял, но единственные его документы — свидетельство о браке с удачно — или нет, это как посмотреть — расплывшимися строчками. И фотография. Ее писарь минуту придирчиво рассматривает, вздыхая и сверяя даты на обороте.       — Ладно, — шепчет на грани слышимости «помоги этому безутешному, Боже». — Может, вы ускорите нам процесс, и поясните — «Новикони» — имя или фамилия? Если бы у него спросили «слово ‘Новикони’ вам о чем-нибудь говорит?» он не смог бы ответить, даже если бы от этого зависела собственная жизнь. И тогда он кидает монетку. Мысленно, конечно же.       — Фамилия.       — Чудесно.       — Ваше имя?       — Санчез. Писарь выразительно смотрит на него, вкладывая в прищур все, что он думает насчет фамилии и фамилии, но, дописывая строку, машет рукой, мол, свободен, не мои проблемы.       — Тебе все равно потребуется нормальные документы, Новикони Санчо, — смеется ему вслед Щепочка. — И я знаю, где их нормально делают. Санчез, скорее, выберет сунуть голову в пасть акуле, или десять кругов бюрократического ада с угрозой депортации, но вместо ответов депортирует себя за двери бюро прямиком под редкий вечерний дождь. Корабль прибыл далеко за полдень, но часы на причале, в очередях и холлах, за безвкусным перекусом в столовой смялись в невнятный ком из ступора, ступора и ступора, легли на глаза шорами, залили воском уши. Рациональная его часть — осколок контролируемого, надежного прошлого — кое-как выруливала телом, пока в голове крутилось только: Это не он должен быть на архипелаге. Саквояж с несколькими хорошо сделанными, но не теми паспортами тоже должен был оказаться не у него. И:       — Вы когда-нибудь думали о том, чтобы начать все с начала? Шелестящее и тихое, полное искреннего участия. Шелестящее, как дождь, под которым Санчез стоит, отчаянно желания растаять, но вместо этого обивает пороги гостиниц до тех пор, пока не находит весьма непритязательную даму.       — На трое суток, — говорят ему, — дальше уж извольте предоставить документы нормально. В спину летит «исключительно потому что вы уж очень» Да, печально выглядите. Но прилично одетому господину с такими манерами, голосом, выражением лица хочется довериться. О, он это отлично знает. Номер темный, безликий и маленький, но кровать пахнет чистотой, а из оконных рам не тянет. Санчез роняет саквояж под ноги, падает поверх пледа и лежит, бездумно разглядывая потолок, до самого утра.