Второй ребёнок

— Какой же он красивый, — нежно вздыхает Майра, передавая Урсе маленький попискивающий сверток. Ее сына. Малыша уже осмотрели и омыли — акушерка и лекарь заключили, что он безупречен. Настоящий маленький принц. Урса, счастливая, пусть и утомленная, торопится взять сына на руки. Она толком не успела разглядеть его в тот момент, когда он только появился на свет — весь перепачканный в крови и плачущий — да и ей тогда предстоял последний этап родов… Она гладит сына по коротким темным волосам, целует в маленький безупречный лобик — он весь такой крошечный и нежный. — Мой, — шепчет Урса, вдыхая самый сладкий на свете аромат. От ее мальчика пахнет счастьем. — Приложи его к груди, милая, — советует умиленная Майра, а затем помогает растерявшейся Урсе правильно пристроить маленький ротик малыша к большому темному соску. И когда он начинает есть приготовленное для него молозиво, Урса удивленно выдыхает. — Странное чувство? Не волнуйся, еще привыкнешь… и полюбишь это. Только обязательно корми его сама, — улыбается Майра, чье полное лицо светится счастьем. Лишь она одна во всем дворце по-настоящему понимает Урсу. Именно поэтому вскоре Майра уходит, оставляя Урсу наедине с новорожденным сыном. Урса едва обращает внимание на то, что невестка покинула ее. В центре внимания — малыш. Абсолютно совершенный. «И он мой, только мой», — думает Урса, закрывая глаза и проваливаясь в сладкий исцеляющий сон. Сыночек давно нежно посапывает у нее под боком.

***

Озай приходит навестить Урсу и сына через пару часов — столицу Страны Огня как раз захватывает солнечное, напоенное ароматами цветов утро. Визит его высочества заставляет кормилец, нянек и служанок всполошиться. За полчаса до того, как он входит в комнату, Урсу будят, отирают губкой, переодевают в пахнущий свежестью шелковый халат, ее волосы расчесывают (помыть уже не успевают) и складывают в идеальную прическу из нескольких кос, скрепленных на затылке розой из чистого золота. На потрескавшиеся губы Урсы наносят масла и немного розовой краски, глаза сначала хотят подвести черным, но затем отказываются от этой идеи — после потуг их белки налиты кровью, ни к чему это подчеркивать. Урса сносит все безропотно — как привыкла, с первого своего дня во дворце… Впрочем, тогда ей нравилось, что за ней ухаживают, что благодаря заботам служанок она превращается в настоящую принцессу. Теперь же Урсе безразлично, как она выглядит — она все еще уставшая, хоть и выпила несколько восстанавливающих снадобий. Единственное, чего ей хочется: пристроить сына к своей груди и снова уснуть вместе с ним. Она и не думала, что кормление малыша будет таким приятным и успокаивающим… Пока Урсу собирают, сыночка держит одна из кормилиц — полная девка с грудями-арбузами. Она слишком близко склоняется над малышом и отвратительно сюсюкает — наверняка уже забрызгала его своей слюной. Урсу передергивает, и она велит немедленно отдать ей младенца. Оказавшаяся тут придворная дама Си пытается возражать: мол, не положено, не принято… — Я сказала вам, что малыш должен быть у меня на руках! — кричит Урса, и Си сдается, поджав губы-ниточки и не удержавшись от презрительного взгляда. Урса знает, что они все, включая Озая, про нее думают: деревенщина, крестьянка, из грязи в князи… Но настроение мгновенно поднимается, стоит ее мальчику открыть янтарные глазки и посмотреть на нее. «Прекрасный…» Залюбовавшись сыном, Урса упускает момент, когда Озай появляется в комнате. Она обращает на него внимание, только услышав: — Так, где мой сын? Ее коробит от этого «мой». Не Озай носил малыша под сердцем. Не Озай рожал его в муках в течение четырнадцати долгих часов. Его права на ее мальчика ограничиваются одной из тех страстных, но лишенных даже призрака любви ночей, которые они провели вместе. И все-таки Урса отвечает: — Наш мальчик тут. Сразу подбегает служанка, буквально вырывает младенца у Урсы и демонстрирует его Озаю. Придворная дама Си спрашивает, поклонившись: — Прикажите развернуть одеяльце, ваше высочество? Озай скользит по малышу безразличным взглядом, спрашивает холодно: — Лекарь осмотрел его? Изъянов нет? — Осмотрел, ваше высочество, — с готовностью отвечает Си. — Младенец идеален. Озай кивает: — Не надо разворачивать. Потом он обращается к Урсе и одаривает ее одной из своих прекрасных пустых улыбок: — Ты хорошо постаралась… — Озай щелкает пальцами, и из-за его спины показывается слуга, который подобострастно склонившись, протягивает Урсе фарфоровое блюдо, на котором лежит золотое колье с огромными рубинами. — Спасибо, — выдавливает Урса, хоть и не чувствует ни капли благодарности. Они с Озаем обмениваются холодными взглядами, а затем он прощается и решительно выходит из комнаты, лишь на пороге на мгновение застывая. Кидает: — Его величество выбрал для ребенка имя — Зуко. — Хорошо, — откликается Урса, но Озай уже ушел. Обидно, что это она сейчас лежит в родильной постели — все еще кровящая, с отвисшим животом и горячей, требующей опустошения грудью, — но имя для малыша выбирает Азулон. Урса прикусывает губу — для этой семейки она только племенная корова. Ну, возможно, для Озая в первые месяцы брака — еще и средство удовлетворения. Но, так или иначе, никто из них не видит в ней человека. На Урсу накатывает тяжелая, придавливающая к земле тоска. Она прикрывает глаза, желая вовсе исчезнуть, ощущая, что еще чуть-чуть и расплачется прямо при слугах. Позорно. Зато честно. Но тут раздается детское кряхтение — такой умилительный, нежный звук. Улыбка освещает лицо Урсы, и поспешно открыв глаза, она требует отдать ей малыша. Зарывшись носом в его сладкую макушечку, Урса удовлетворенно выдыхает. Хорошо… Вот так хорошо. — Значит, ты Зуко, — шепчет она, и малыш улыбается. И Урсе кажется, что это имя не такое уж плохое. Зуко. Зуко. Зуко.

***

Майра часто навещает ее в первые дни после родов — пару раз она приходит вместе с Лу Теном. Сын Майры уже совсем большой мальчик — ему скоро исполнится семь лет. Малыш Зуко восхищает Лу Тена — тот строит двоюродному брату рожи и заливисто смеется. Сердце Урсы наполняется теплом при виде этой картины. Так по-семейному… Если бы Урса вышла замуж за Икема и родила ребенка от него, то семейная идиллия выглядела бы иначе. Урса уверена, что Икем радовался бы малышу, часто брал его на руки, обнимал… Каждый раз представляя эту другую, до невозможности прекрасную жизнь, Урса тяжело вздыхает. Но периоды грусти длятся недолго, пока и вовсе не истаивают — ее любовь к Зуко становится все сильнее, глубже. Урса уже не может представлять какого-то другого мальчика — воображаемого сына Икема — на его месте. Она даже начинает испытывать что-то вроде благодарности к Озаю, подарившему ей столь идеального малыша. Впрочем, с Озаем она об этом не разговаривает. Он навещает жену и ребенка лишь изредка и каждый раз кривится, когда видит, что Урса сама кормит Зуко. — Для этого есть кормилицы, Урса. Ты ведешь себя как неотесанная крестьянка… — Но ведь я и есть крестьянка, — напоминает ему Урса, вглядываясь в миленькое личико Зуко. Малыш снова спит у нее на руках. — Ты уже больше года моя жена, — чеканит Озай, а потом снова морщится. — Ты хоть представляешь, что станет с твоей грудью после этого… Отвратительно. Урсе наплевать на красоту собственной груди. И предпочтения Озая ее тоже мало волнуют. В конце концов, он и сейчас проводит ночи то с одной, то с другой придворной дамой — до Урсы доходят слухи, но неверность мужа ее совершенно не тревожит. Майра, кажется, переживает на этот счет, пытается уберечь невестку… Но Майра не понимает, судит по себе — их брак с Айро полон любви, и сердце Майры бы разбилось, если бы муж увлекся другой женщиной. Урса же радуется тому, что какие-то девицы ложатся в постель Озая. Иначе он стал бы требовать от нее исполнения супружеского долга… И пусть их ночи когда-то и приносили Урсе удовольствие, куда большее счастье — спать рядом с сыночком, вдыхая его сладкий запах и гладя по все отрастающим шелковым волосам. Поэтому Урса не спорит с Озаем, вместо этого она достает грудь из лифа платья и подталкивает ее к уже приоткрытому ротику Зуко. Озай поспешно отводит взгляд — кажется, его сейчас стошнит. — Я даю тебе еще неделю, — кидает он, поспешно ретируясь. — А потом ты должна передать Зуко кормилицам и нянькам. Иначе он вырастет неженкой и идиотом. — Не слушай его, — шепчет Урса своему малышу, когда муж уходит. — Ты мой славный, сладенький мальчик, и я никому тебя не отдам.

***

Угроза Озая не исполняется. На сторону Урсы встает Айро (стараниями Майры, конечно). Он напоминает брату о том, что двое его сыновей, рожденных Майрой до Лу Тена, умерли, не дожив до года. И только малыш Лу Тен, которого, вопреки порядкам установленным в королевской семье, вскормила своим молоком мать — Майра, остается здоров и по сей день… Озай то ли прислушивается к старшему брату, то ли в действительности не слишком-то и беспокоится о том, кто и как кормит Зуко… Все это Урсе только на пользу. Она старается не дразнить мужа. К ее счастью, когда Зуко исполняется восемь месяцев, Азулон отправляет Озая с военной миссией в Царство Земли. Озай, конечно, говорил ей, какой город намерен завоевать — да и Майра потом повторяла название. Только оно раз за разом ускользает от Урсы. Зуко научился вставать у опоры — вот что ее по-настоящему волнует и интересует. Она наблюдает за своим малышом с нежностью, ловит его каждый раз, когда он устает держаться за спинку кровати или ножки стула и разжимает ручки. В ответ Зуко улыбается ей, переливчато смеется, а с недавних пор даже стал говорить заветное «ма». Урса хвастается Майре его достижениями и искренне жалеет о том, что ей запрещено писать родителям — они бы оценили свершения внука… Урса наслаждается своими днями с Зуко — они летят так быстро! Она делает записи о сыне, много обнимает его, целует и дает ему самые ласковые прозвища. Она подолгу не покидает свои покои, требуя, чтобы ей приносили еду и питье. Она порой и вовсе забывает о том, что вокруг есть какой-то другой мир… А месяцы идут один за другим — Зуко растет, крепнет и отвечает на любовь Урсы всепоглощающей нежностью. «Счастье мое», — шепчет Урса, утопая в том обожании, в том доверии, которое ей дарит подросший малыш. Их с Зуко жизнь совершенна, идеальна… но, видимо, ничто прекрасное не может длиться вечно: когда ее сыночку исполняется чуть больше года, во дворец возвращается Озай. Он выиграл или проиграл? Урса не знает. Ей говорили, конечно, но она все упустила. Все ее мысли — о Зуко. В тронном зале, где ей приходится вместе со всем двором встречать мужа, она томится и отчаянно скучает. Урсу то тянет зевать, то руки потеют. «Скорее бы вернуться к Зуко», — думает она. Но ее желание не сбывается — после официальной встречи, во время которой Озай холодно целует ей руку, наступает пиршество. Урса вынуждена сидеть рядом с мужем и изображать заинтересованность — от вежливой полуулыбки уже свело губы да и в голове лишь одна мысль: «Зуко… как там Зуко без меня?». Урса еще не покидала его так надолго… и вдруг ему захочется молока? Урса чувствует, как сильно налиты ее груди — это причиняет дискомфорт. — Ты совсем ничего не ешь, — отмечает Озай, а затем изгибает губы в усмешке и добавляет почти шепотом. — Знаешь, дорогая, ты будто вовсе не рада меня видеть. Урса не знает, что ему ответить. Она делает глоток чая, а потом решается: — По правде говоря, мне надо идти… На мгновение прекрасное лицо Озая искривляется от злости и презрения: — Спешишь к сыночку? Он так выделяет это «к сыночку», будто произносит ругательство, будто ему омерзительна сама мысль о любви матери к сыну. Урса хмурится: — Да. Мне надо идти. Она пытается встать из-за стола, но Озай удерживает ее за локоть. Он произносит тихо, по-змеиному: — Иди. А завтра ночью ты должна быть в моих покоях. В безжалостных янтарных глазах мужа Урсе видится что-то ужасное, поглощающее ее без остатка. Она пытается отшатнуться от него, возразить… но какое она имеет право? Остается только выдавить из себя: — Хорошо. И спешить к Зуко — к ее мальчику, ее солнышку, ее счастью.

***

Урса ожидает, что Озай в постели проявит жестокость, что их общая ночь станет для нее наказанием, но ничего подобного не происходит… Нежным его, правда, тоже не назовешь. Однако он таким и не был никогда. Озай — страстный, неудержимый, похожий на огненный смерч. Вот только в начале их брака Озай исследовал ее тело с горячностью — целовал, сжимал, облизывал, проникал… Сейчас же он велит Урсе не снимать ночную рубашку и старается не прикасаться к ее большой груди. Он берет Урсу жадно, но будто без личного интереса — просто исполняет супружеский долг в своей манере. Размеренность не для Озая. Все это немного странно… но хорошо, что достаточно быстро. Никакого удовольствия Урса не получает и переносит приступ мужа с достоинством — по крайней мере, ей так кажется. Когда Озай изливается в нее и откатывается в сторону, Урса спешит вытереться простыней и уйти. Озай останавливает ее: — Подожди. Делает несколько рванных вдохов, постепенно успокаивается. Раньше Урсе нравилось смотреть на своего мужа в такие моменты — когда Озай доходил до пика, когда испытывал наслаждение, то был непривычно уязвимым, не похожим на себя. Сейчас же Урса поспешно отводит взгляд, потому что уязвимый Озай ужасно похож на… — Я знаю, что Зуко спит с тобой. Это надо прекратить, Урса. Ребенок должен ночевать в своей кровати в детской, — говорит Озай несколько минут спустя. Он лежит на постели абсолютно голый, и это почему-то особенно возмущает Урсу. Мог бы и прикрыться, раз завел такой разговор. Она даже не сразу понимает весь ужасный смысл слов Озая: он хочет лишить ее ночевок с Зуко. Хочет, чтобы малыш больше не сопел у Урсы под грудью, не целовал ее в щеки, едва проснувшись… Какая жестокость. Как Урса переживет такую варварскую разлуку? Как Зуко сможет спать один? Он ведь с самого рождения был рядом с ней… — Нет, пожалуйста… Озай… — просит Урса, но стоит ей встретиться с мужем взглядом, как становится ясно — мольбы бесполезны. — Даже не начинай, — отрезает Озай. — Ты хочешь вырастить из него хлюпика. Возможно, ты уже слишком его испортила… Но я постараюсь ему помочь. Урса пытается спорить, пусть и знает, что проиграла. Озай — сын Хозяина Огня. Он всегда и во всем будет прав. Озай даже не отвечает ей в полную силу, так лениво кидает все те же фразы: «Это ради блага Зуко», «Ты должна успокоиться»… В конце концов, Урсе остается только в молчании, — разозлившись, она не прощается с Озаем — удалиться в свою комнату, где в кровати ее ждет Зуко. Точнее — он спит, конечно. Завернулся в алое одеяло, уткнулся носиком в золотой кант подушки и сопит… Такой милый. Отросший черный локон свернулся в колечко на его безупречном нежном лобике. Урса осторожно ложится рядом и легко целует это милое колечко. Ее мальчик, ее сокровище… когда она представляет, что уже завтра Зуко будет ночевать не с ней, то ее глаза наполняются слезами. Урса плачет тихо, почти бесшумно, чтобы не разбудить своего сыночка. «И почему Озай не умер в этом своем походе?» — тоскливо думает она.

***

Зуко действительно переводят ночевать в детскую — она находится напротив спальни Урсы. Коридор между ними выстелен бордовым паласом с узором из золотых лилий, и Урса ненавидит каждый миллиметр этой картины. Ненавидит все и всех, разделяющих ее и Зуко. В первые ночи Зуко плачет, зовет Урсу, но ей не разрешают подойти к нему, утешить. Кроватку Зуко обступают няньки с грубыми руками мясников — они с жизнью готовы расстаться, лишь бы только разлучить ребенка и мать. Урса пытается прорваться в комнату, но все бесполезно. Ее мягко, но без всяких сомнений выводят из детской. Она не нужна. Она лишняя. Еще Урсе запрещают кормить Зуко грудным молоком — видите ли, он слишком большой. Она, правда, нарушает запрет. Днем, когда их никто не видит, позволяет Зуко прикладываться к своей груди, наслаждаясь ощущением его нежных губок на своих сосках. Драгоценные моменты. И, конечно, Урса много обнимает своего малыша, постоянно носит его на руках, поет ему песни и заверяет, что это не она виновата в их ночных разлуках. — Твой отец так решил, — говорит она Зуко, в тысячный раз за день целуя его нежную круглую щечку. Какой же он чудесный! Все во дворце твердят о красоте маленького принца, а еще — о его сходстве с отцом. Урса решает про себя, что Зуко взял от Озая идеальную внешность, но характер у него — в нее. Не иначе. — Ты куда лучше своего жестокого отца, — твердит она. Но как бы ни раздражала ее сама мысль об Озае, она не может отказать ему в ночных визитах — муж периодически требует ее к себе и берет все так же — в ночной рубашке, молча. Урса не сразу понимает, чем вызвано такое внимание. Ответ подсказывает Майра. — Стал звать тебя в свои покои? — переспрашивает невестка и улыбается. — Ну и правильно. Надо тебе поскорее родить брата для Зуко. А, может, и девочку… Хотя девочку лучше третьей. Урса вся застывает, ее рука на шелковых волосиках Зуко замирает и дрожит — секунду назад она ласкала своего мальчика, а теперь чувствует, как все тело сковывает страх. Ребенок… еще один ребенок? Сейчас? Нет. Нет. Урса не хочет. Другой малыш отвлечет ее от Зуко — к тому же из-за новой беременности у нее может пропасть молоко… у маминой подруги так было. Урса делает рванный вдох, судорожно облизывает пересохшие губы… Нет. Она не готова. Может, лет через пять, когда Зуко подрастет… и даже тогда — ее малыш такой идеальный, разве другой ребенок сможет с ним сравниться? — Урса, — Майра кладет руку ей на плечо. — Что с тобой? — Я просто… просто не думала, — говорит она и одновременно позволяет Зуко соскользнуть с колен — он уже пару минут извивается и хочет вырваться на свободу. А затем ее вдруг озаряет — накрывает волной облегчения: — Вообще у меня пока не было… — Урса понижает голос. — Ну ты понимаешь… Майра кивает: — Мой целитель как-то говорил, что бывает кровей еще нет, а сразу наступает беременность. Облегчение тут же рассеивается — Урсе хочется схватить рукой его остатки, плавающие в воздухе. — Это, наверное, редкость, — предполагает она без всякой надежды, но Майра не поддерживает ее. Невестка явно поняла, что Урса не стремится срочно стать матерью во второй раз — теперь ее карие глаза полны осуждения. После рождения Лу Тена Майре так и не удалось вновь стать матерью, и она очевидно считает, что Урсе стоит хвататься за любую возможность зачать. Ну и пусть. Если Майре так надо — может отправляться в покои Озая вместо Урсы. Может, дело и не в невестке вовсе, а в ее муженьке — Айро… Но Урса сдерживается, не произносит вслух оскорбительные слова. Она выдавливает бессмысленное: — Поживем, увидим. Потом переводит взгляд к Зуко, увлеченно играющему с двумя деревянными солдатиками. Урса пытается представить, что рядом с ним сидит еще один мальчик — точно такой же, но, возможно, чуть больше похожий на Урсу внешне… Нет. Не то. Как ей разорваться между двумя детьми? Зуко точно будет чувствовать себя брошенным, обделенным… «Я не беременна, — твердит про себя Урса. — Точно не беременна».

***

— Это не отравление, ваше высочество, — слегка кланяется ей дворцовый лекарь. — Очевидно, вы снова в тягости. — Что? С утра Урсу скрутило от ужасного приступа тошноты — все съеденное на завтрак выплеснулось прямо на ковер в комнате. Она была уверена, что дело в недостаточно свежих яблокогрушах. Они и за столом попахивали чем-то подозрительным, только Урса сразу не обратила внимания… — Подозреваю, что вы в тягости, — повторяет лекарь. — Дайте-ка осмотреть вас… И раздвинув перед ним ноги, Урса выдает недоуменное: — Но в первый раз… с Зуко… меня совсем не тошнило. Лекарь пожимает плечами, определенно не считая ее замечание ценным: — Я помню, ваше высочество, но это нормально. Всякое может быть. И все же Урса не может поверить. Даже когда на следующее утро ее снова выворачивает наизнанку. Даже когда Озай передает ей через придворную даму пару сережек с рубинами и записку с пожеланием здоровья. Даже когда лекарь укладывает Урсу в постель и велит придерживаться особой диеты… «Я не могу быть беременна, — убеждает она саму себя. — Это ошибка. Просто ошибка». А потом Урсу снова тошнит водой, и она тихо стонет, потому что сил совсем нет… Служанки кормят ее кашицей, состав которой узнавать не хочется. Прикладывают к ее лбу холодные компрессы, порой — по совету лекаря растирают ее ноги жгучей мазью. Толку от всего этого мало. Ей кажется: она умирает. Не может быть беременность такой — пока Урса носила Зуко, она чувствовала себя прекрасно. Даже танцевать могла до того момента, когда живот стал очень большим! Но сейчас о танцах речи не идет: лежать в постели в затененной спальне — и то нестерпимо утомительно. А еще Урса больше не может кормить Зуко грудным молоком… ее сыночка долго не пускали к ней, и за это время груди Урсы сначала набухли, наполнились и закаменили, а затем лекарь заставил ее выпить какой-то горький отвар и велел служанкам сцедить молоко. Какая это была пытка: терпеть их грубые руки на своей груди. Они мяли ее так безжалостно, будто хотели покрыть синяками или вовсе оторвать. Но хуже всего было то, что на следующий день молоко не пришло. Лекарь, осмотрев Урсу, довольно улыбнулся. Она же плакала в перерывах между привычными, но изматывающими рвотными позывами. Чуть лучше становится, когда Майра все-таки добивается того, чтобы Зуко приходил к Урсе. Ее малыш ложится рядом, перебирает ее волосы и нежно шепчет: «мама, мама». Урса вдыхает его запах и снова плачет, представляя, как страдает Зуко без грудного молока. Правда, Майра говорит, что он хныкал три дня, а затем перестал… но Майра, наверное, специально врет, успокаивает Урсу. — Ребенок стоит любых страданий, — убеждена Майра. И говорит она, конечно, не о Зуко, а о том… том создании, которое, развиваясь внутри Урсы, забирает ее силы и заставляет по утрам отторгать любую пищу. Урса сначала пытается спорить с Майрой, напомнить о том, каким легким было ожидание Зуко. Урса тогда чувствовала себя особенно похорошевшей, настоящей богиней, которая должна принести в этот мир новую жизнь… Сейчас же Урса разбита, ослаблена и может только принимать заботу от служанок да гладить сыночка по голове, шепча то и дело: — Прости, Зуко, прости… Ее мальчику так нужна мама — он зовет ее гулять, играть, а когда слышит очередное «прости», укладывается рядом, сворачивается калачиком и греет Урсу теплом своего маленького нежного тела. Да, Майре никогда не понять страданий Урсы, потому что каждая ее беременность была полна боли, страданий и одиночества — Айро обычно возвращался из очередного военного похода, когда Майра уже разрешалась младенцем — слабым и обречённым на смерть или же мёртвым. Впрочем, из-за невнимания собственного мужа Урса не горюет — Озай заходил к ней пару раз со свитой. Явно хотел показать двору, что заботится о жене. Каждый раз он проводил у Урсы около десяти-пятнадцати минут и уходил прочь, подальше от этой затененной комнате, пропитавшейся кислыми запахами пота и рвоты так, что никакое проветривание не помогает. Жаль, Урса уйти отсюда не может… Поэтому она так радуется, когда, спустя несколько месяцев заточения, завтрак остается в желудке целых три утра подряд. Это уже не случайность… кажется. Еще через две недели, немного окрепнув и почувствовав в себе расцветающие силы, Урса говорит лекарю, что хочет выйти в сад на прогулку. Тот хмурится, но все же разрешает — Урсу сопровождает такая большая свита, что это даже абсурдно. Но она носит дитя королевской крови, поэтому иначе и быть не может… Урсе остается только грустно вздыхать о тех уединенных прогулках с Зуко, которые нежеланная беременность так резко перечеркнула. Да… Урса пытается, но не может убедить себя в том, что ей действительно нужно это создание, зреющее в ее чреве. Еще сложнее становится мириться с захватом собственного тела, когда нос Урсы начинает закладывать. «В вашем положении это обычное дело», — говорит лекарь и готовит для нее мешочек с нюхательными солями и травами. Они должны помогать Урсе, облегчить ее дыхание, но на деле оказываются бесполезными. Толку нет и от настоев, которые призваны согнать ужасные отеки, захватившие тело Урсы. Ее ноги и руки раздувает — они становятся безобразно огромными, похожими на подушки, которые от любого нажатия могут лопнуть. Из-за отеков Урса снова лишается прогулок и оказывается заперта в своей комнате. Она плачет, за что лекарь журит ее: «Вы только ухудшаете свое состояние». Но как ей не плакать, не рыдать навзрыд, когда эта беременность уродует ее? Когда страдает ее сынок, лишенный должного внимания? Между тем создание в ней начинает толкаться, но это не радует Урсу. Ей кажется, что толчки агрессивные, злые… Вот когда она была беременна Зуко, то ловила каждое его движение — нежное, плавное. Он любил Урсу с первой минуты, он и сейчас смотрит на нее с горечью и обожанием. Она шепчет своему малышу: «Не переживай. Маме не больно». Зуко, кажется, ей не верит, ведь его любимая мамочка раздулась как огромный шар и больше не может не играть с ним, не гулять. Зуко прижимается к Урсе и всхлипывает — как же ему плохо без нее. А все из-за… Урса понимает, что винить еще не рожденного странно, однако… она так несчастна, Зуко рыдает, и всего бы этого не было, если бы не создание, зреющее в ее чреве. А как оно толкается! С каждым днем все сильнее, яростнее, снова и снова причиняя Урсе боль. И в очередной раз, ощущая, как ее внутренние органы содрогаются от жуткого толчка, Урса вдруг понимает: она носит монстра. Да. Внутри нее монстр. Ужасный. Лишенный человеческих черт. Не знающий сострадания и любви. — Это все объясняет, — громко выдыхает она, пугая служанку, которая пытается ее напоить. Нет — вода Урсе не поможет. Вода не исцелит монстра, не сделает его человеком. «Мое тело пыталось отторгнуть этот нечестивый плод, — понимает Урса, вспоминая месяцы изнуряющей, отвратительной тошноты. — Но лекарь помешал этому. И теперь я рожу монстра — урода, который уничтожит всех нас». Ее пробирает дрожь… что если… если монстр подчинится Озаю и его кровожадному отцу? Они превратят это создание в оружие, с помощью которого избавятся и от самой Урсы. — И Зуко… что станет с Зуко? — в ужасе шепчет Урса, заламывая свои тяжелые, пухлые руки, обгрызая ногти на раздутых пальцах, не принимающих ни одно из драгоценных положенных ей колец. Урса пытается рассказать обо всем Майре — больше она никому не доверяет. Но невестка только качает головой и заявляет довольно грубо: — Урса, ты бредишь! Духи одарили тебя счастьем — вторым ребенком! А ты выдумываешь какие-то нелепости… Знаешь, мне стыдно за тебя! И горько. Пухлые губы Майры складываются в осуждающую линию, тянутся уголками вниз. Она берет Урсу за руку и говорит, явно превозмогая свое раздражение: — Ты родишь прекрасного здорового ребенка, Урса. И тебе станет стыдно за свои слова. — Но оно… он — исправляется Урса под негодующим взглядом Майры. — Уже сейчас меня убивает! Ты же видишь, как я выгляжу: я уродина! — Ты слишком много думаешь о себе, а ты жена и мать. Вот что главное, — отрезает Майра, резко отпуская руку Урсы. Потом она встает и повторяет: — Тебе еще будет стыдно. Но Урса уверена: Майра ошибается. И она еще поймет, как не права была… но будет поздно.

***

Урса знает: только она сама может спасти себя и Зуко — Зуко в первую очередь — от этого монстра. Сначала она усердно молится духам, прося их устроить ей поздний выкидыш, помочь исторгнуть это чудовище мертвым… Но духи остаются слепы и глухи к ее отчаянным просьбам. Очевидно, они не собираются помогать Урсе, которая упустила свой шанс. Но как самой устроить выкидыш? Урса мало что об этом знает. К тому же за ней постоянно следят служанки. Они делают Урсе осторожные замечания, когда замечают, что она пытается лечь на живот. Потом одна из девушек ловит Урсу на поедании трав из ее нюхательного мешочка. Конечно же, проныра обо всем докладывает лекарю. — Что это на вас нашло? — хмурится он. И Урса хочет ему рассказать, попросить помощи, но быстро вспоминает, что и он против нее, что он заинтересован в выращивании монстра в ее утробе. — Захотелось, — говорит она, зная, как нелепо это звучит. Лекарь качает головой и предупреждает ее о том, что есть травы из мешочка ни в коем случае нельзя — они ядовиты. Вот и хорошо: Урса успела прожевать немного, прежде чем ее застукали, а значит удача все-таки может ей улыбнуться… И когда через пару часов Урса чувствует сильную боль внизу поясницы и под гигантским животом, то облегченно вздыхает: сработало! Сейчас она освободится от монстра… Наконец-то. Но победа не дается ей легко. Боль скручивает Урсу снова, нарастая и повторяясь. И хотя Урса пытается не выдать себя криком, чтобы служанка ничего не заметила и не позвала лекаря (вдруг он поможет монстру остаться внутри Урсы), ей ничего не удается. Урса и сама не понимает, когда начинает кричать в голос, и вскоре ее настигает ненавистный лекарь. Он осматривает Урсу и говорит: — Ну что же… роды начались, ваше высочество. На три недели раньше срока, но в этом нет большой беды. Как же Урса его ненавидит за этот спокойный тон, за хладнокровное «нет большой беды»… Не он ощущает, как его разрывает пополам, как ужасное создание пытается выбраться наружу, буквально уничтожая его тело точно нелепую преграду на своем пути. Вскоре Урса забывается от боли. Она кричит, кричит, кричит… — Монстр… Зуко! Зуко… Аааа! Нет больше мыслей и страхов, и надежд, и сожалений. Только бы вытолкнуть это нечто из себя. Только бы… — Больно, боль… бо… — сдавленно шепчет Урса пересохшими губами, умоляя о помощи. Но никто не спешит облегчить ее страдания. Урса обречена. И Зуко — тоже. И весь мир.

***

Прикосновение ко лбу — холодное, мокрое. Кажется, кто-то меняет компресс. Кто-то… кто? Урса вздрагивает, пытается дотянуться до собственного лба, но ее руку перехватывает мягкая, точно тесто, ладонь: — Урса? Ты очнулась? — Ммм… — выдавливает Урса, понимая, что нужно открыть глаза. Наверное, тогда вокруг будет не так темно. — Урса, — повторяет голос рядом, и Урса узнает ласковые интонации Майры. А когда все же открывает глаза, то видит и ее саму на краешке своей кровати — Майра кажется уставшей, но довольной. Ее пышные посеребренные сединой волосы заплетены в тугую косу, что делает ее похожей на девочку… уже отцветшую девочку. — Я… — начинает Урса, и вдруг вглядываясь в лицо Майры — круглое, с сеточкой морщин вокруг добрых глаз, вспоминает все. Урса замолкает и подносит собственную руку к лицу. Счастливо вздыхает: рука больше не раздутая, не мерзкая. Это самая обычная рука. Какое блаженство! Но... — Что с… Майра понимает ее с полуслова и тут же оживляется. Кажется, невестка очень ждала этого вопроса. — Ты родила чудесную девочку, Урса! Она такая красавица! Ее назвали Азулой, — добавляет так, будто для Урсы это имеет значение. — Озай уже держал ее на руках и, кажется, немного умилился… ну, в своей манере. Подарил ей кинжал своей матери — на вырост, конечно. Урса удивленно выдыхает. Потом еще раз. Все это кажется таким странным… Значит, не монстр? Девочка? Азула… Наверное, Озай выбрал такое имя, чтобы подольститься к отцу. Или сам старик совсем потерял стыд и нарек внучку в свою честь. Противно как. И кинжал! Кто дарит новорожденной кинжал? К тому же Урса хотела, чтобы эта фамильная драгоценность, столь дорогая для Озая, обожавшего свою мать, досталась Зуко. Ее мальчик заслужил эту редкость! Азула же… — Неприятное имя, — не выдерживает Урса. Майра немного хмурится, но быстро отходит — снова улыбается. Видимо, считает, что можно простить грубость недавно родившей женщине. Видимо, думает, Урса не в себе еще или как-то так. Но Урса все понимает. Имя «Азула» звучит отвратительно. — Необычное, — примирительно говорит Майра, взмахивая своей пухлой рукой. — Но ты обязательно привыкнешь. Ты полюбишь эту крошку Урса, тем более она так тяжело тебе далась… Специально ли Майра не напоминает Урсе о том, как та звала еще не рожденную дочь монстром? Или сама забыла? С Майры станется — стоит ей увидеть младенца, и она тает. — Ты так мучилась, — сочувственно вздыхает Майра. — Почти два дня… А потом после родов столько дней толком не приходила в себя. Я уж боялась, что ты не выкарабкаешься. Но я рада ошибиться. Урса благодарит невестку, удивляясь тому, что была без сознания так долго. А потом вдруг с ужасом понимает: — Но Зуко… как же Зуко без меня? По лицу Майры будто пробегает тень, но потом она отвечает: — Мы старались не пугать Зуко, но он, конечно, очень переживал за тебя… Даже обмочился пару раз ночью. Жаль его, но, думаю, с ним все будет в порядке. Вот твоя девочка… — Что? — не понимает Урса. Зачем говорить о девочке, если Майра так мало сказала про Зуко? Майра горестно вздыхает: — Осталась без материнского молока… Ее сразу отдали кормилицам, знаешь. Я даже плакала, когда поняла, что ты не сможешь ее кормить… На это Урса ничего не отвечает, лишь думает о том, что не чувствует распирания в груди. Значит, лекарь сделал что-то с пришедшим после родов молоком. И хорошо. Эта… Азула бы, наверное, Урсе обе груди отгрызла. Чего Урса хочет по-настоящему, так это увидеть Зуко. Прямо сейчас. Она не успевает сказать об этом Майре, та сама объясняет, что на дворе ночь, дети спят. — Но мы можем проскользнуть в детскую Азулы — ты на нее посмотришь, — заверяет Урсу Майра. — Понимаю, тебе не терпится… «Нет, не понимаешь», — проглатывает Урса честный ответ, но позволяет Майре приподнять себя и вместе с ней ковыляет к детской. Возможно, после того, как ей покажут Азулу, можно будет взглянуть на Зуко… «Как ты там, мой малыш?» Урса думает о сыне, пока медленно идет по коридорам дворца. Двигаться, впрочем, куда проще, чем в беременность — Урсе вообще кажется, что ее тело стало невероятно легким, будто невесомым. И, конечно, по-настоящему свободным. Первой зайдя в комнату, Майра будит заснувшую кормилицу, и уже втроем они подходят к детской кроватке. Вообще-то в глубине души Урса уверена: девочка все-таки дефектная. Может, у нее растут рога. Или лицо перекошенное… Но нет. В неверном свете луны Урса видит, что ребенок действительно довольно мил. Никаких рогов или других явных уродств… Темные завитушки волос, падающие на лоб; круглые щеки; на прикрывающих глаза веках даже видны черные ресницы; четко очерченные губы приоткрыты. Урса изучает девочку взглядом снова и снова — все-таки должно быть в ней что-то дурное, неправильное… А потом лицо девочки вдруг искажается — такое милое раньше оно превращается в неприятную гримасу. Девочка похныкивает, но очень быстро переходит к громкому требовательному плачу. Кормилица поспешно берет ее на руки и прикладывает к своей большой переспелой груди. И, глядя, как ненасытно, жадно девочка ест, как она впивается, вгрызается в сосок кормилицы, Урса вдруг испытывает глубокое, незнакомое ей ранее отвращение. Нет, все-таки ее чутье не врет: в Азуле живет что-то страшное, чужеродное, чудовищное. Может, сейчас этого не видит никто, кроме Урсы, но потом все узнают. Все поймут. Урса прикусывает губу. Одно ей ясно и не подлежит сомнению: она должна защитить Зуко. «И я справлюсь, малыш. Я обязательно справлюсь».