Nightmares

Одри тихо выдыхает, закрывая глаза, массируя веки ледяными пальцами, плотно сжимая челюсть. Ноги касаются холодного пола, по всему телу бегают мурашки от липкого, грязного страха. Руки подрагивают, когда девушка опускает их на постель, сжимая простынь цепкой хваткой. Тонкая ткань почти трещит в крепких тисках. Одри откидывается на кровать. Хочется расплакаться от своей беспомощности. Точно маленький ребенок бить кулаками по твердому матрасу, выть жалкой зверушкой. Сон давно покинул тяжёлую голову, лишь роем ос жужжат в ней мысли об отце. О снах. О ледяном ужасе, что придется пережить, если она хоть на секунду провалится в далёкое царство. Одри, кажется, абсолютно больна. По швам трещит спокойствие её натуры, стоит подойти к проклятой кровати. Разлетаются на части остатки здравого смысла, когда тело касается холодных простыней. Негде скрыться от назойливого хоровода мерзких мыслей, остаётся лишь привыкнуть к звонкому гулу в голове. И она совершенно не узнает в отражении высокого зеркала той Одри, которая работала психологом, той Одри, которой не нужна была помощь, той Одри, нога которой не ступала на порог агентства. Кажется, вместе со снами она и себя ненавидеть начинает. Медленно сходит с ума, постепенно скатываясь к резкому обрыву. А дальше пропасть. Темная, неизведанная. Бездна, где нет места ничему, кроме страха и образа отца. Крепкие, до треска костей, объятия Морфея давно перестали быть убежищем. Они стали ловушкой, в которую Одри, доверчивой ланью в капкан, угодила. Из которой выбраться уже не выйдет. Она не курила никогда, но вдруг захотелось. Выкурить всю пачку разом, стать зависимой за пару затяжек, закашляться от едкого дыма, проникающего в лёгкие. Вытравить из головы все, что мешает. Отца, если точнее. Холодные, пустые глаза и голос, звучащий грубым лязгом ржавой стали. Оценщица даже не уверена, не окажется ли страшным сном все то, что есть сейчас. Ей точно нужна помощь. И помочь ей сможет лишь Она. Одри поднимается с постели, хватая с тумбочки телефон. Медленно двигаясь по комнате, не чувствуя холода пола голыми ступнями. Ничего не чувствуя. Пальцы машинально набирают номер Фелонии, не попадая по кнопкам с первого раза, вводя и стирая. Возможно, девушка спит, возможно вообще не дома, вполне возможно, откажет, но Одри уже не могла терпеть это в одиночку. Три протяжных гудка длятся вечность. Шорох по ту сторону и тихий, хриплый голос Фел возвращают в реальность. — Одри? Ты в порядке? Что-то случилось? — А у Одри ничего не в порядке. У Одри сердце щемит от бесконечной заботы и кроткого волнения в её голосе. У Одри голова вдруг с новой силой трещит, но она жмурится, желая прогнать все, что гложет, не имея больше сил мириться. — Фел.. можно я к тебе приеду..? Пожалуйста. — Голос предательски срывается на последнем слове, на жалкой мольбе. Одри останавливается вдруг, осознавая, что все это время призраком двигалась из угла в угол. Молчит мучительно долго, ожидая ответа. — Можно... Можно, приезжай, конечно. — Фелония, кажется, тоже начинает ходить по комнате. Не спрашивает, зачем, не спрашивает, почему. Оценщица благодарна. Кивает самой себе, в трубку вдыхая: — Спасибо...

***

Мнется на пороге, не смея поднести руку к дверному звонку. Чувствует себя теперь так ужасно, что хочется развернуться и убежать, спрятаться в своей комнате, забиться в темный уголок треклятой постели, спрятаться под одеялом с головой. Но палец прижимается к звонку. Тихая мелодия слышна даже из-за двери. И мягкие шаги хозяйки вслед за ней. Будто ждала у двери, точно верная собачка возвращения любимого хозяина. Щелкает в замочной скважине, дверь открывается с тихим скрипом. Фелония стоит в проёме, придерживая дверь. Волосы чуть растрепаны, надета на ней не привычная форма, на ней серые штаны в клетку и растянутая футболка. Одри вдруг хочется упасть в её объятия. Почувствовать приятное тепло чужого тела. Зарыться носом в волосы, вдыхая остатки духов. Остаться здесь. С ней. Навсегда. Никогда больше не возвращаться в агентство, засыпать медленно, сжимая теплое тело ледяными, дрожащими руками. Засыпать, не боясь, что ужасы настигнут темной ночью. Засыпать, зная, что рядом она. Фел делает осторожный шаг назад, впуская Одри. Девушка едва не спотыкается о брошенные ботинки. Вцепляется мертвой хваткой в чужую футболку, когда та осторожно подхватывает её за плечи, не позволяя столкнуться с полом. Одри держится, кажется, не за вещь. За всю Фелонию цепляется, будто она – последний шанс спастись. От жестокой реальности сбежать, скрываясь под теплым покрывалом мрачных крыльев. — Прости, не успела убраться. — Одри мотает головой из стороны в сторону, выпрямляясь, до последнего сжимая в пальцах футболку. Отряхивает незримую пыль с собственной одежды и, смотря теперь под ноги, проходит к кухне. — Я редко здесь бываю. Тебе повезло. Оценщица кивает. Ей определенно повезло. Повезло, когда Фел встретила, повезло, когда задержала на ней взгляд чуть дольше положенного, повезло, когда попросила научить стрелять из пистолета, повезло, когда впервые позволила себе коснуться её ладони, сжать, дать понять, что та не одинока, когда прижала к себе, позволяя отпустить вечный контроль, позволяя выплакаться в плечо, оставляя мокрое пятно на пиджаке, разделяя с ней боль. Одри определенно повезло. Фелония тенью проскальзывает в кухню вслед за ней, подходя к плите. Опирается на неё всем весом, почти садясь, смотрит на девушку, хмуря брови, изгибая в сочувственной гримасе губы. Одри всегда раздражала жалость, но Фелония жалела как-то по-особенному. От её жалости не становится противно, не выворачивает мерзким отвращением, не хочется содрать с себя кожу от одного только взгляда. — Хочешь чая? Может, кофе? — Фелония, видно, старается быть хорошей хозяйкой. Но Одри её хозяйственность волнует в самую последнюю очередь. Внутри всё ещё скребутся кошки и вгрызаются в кровоточащее сердце зубами дикие псы. Мысли грохотом отдают в висках. И сердце бьётся оглушительно громко. — Нет, я... — Оценщица замолкает, не в силах подобрать выражений. Она стоит напротив Фелонии, прижавшейся к плите позади, и вновь не знает, что ей говорить. Не знает, почему позвонила именно ей, не знает, зачем Фелония вообще взяла трубку. Уже поздно, та смогла бы оправдаться банальным "я спала" и Одри бы все поняла. Могла бы не позволить приехать, сказать, что занята, что не дома, в конце концов. Но Фел ответила, но Фел позволила, но Фел не плевать. — Я не понимаю, что со мной происходит. Замолкает, стараясь построить разбегающиеся по разным уголкам разума мысли в единую шеренгу. — Я не могу спать. Я боюсь закрыть глаза даже на минуту. Я знаю, что.. кого увижу и от этого страшнее. Я с ума схожу, кажется. — Одри сокращает жалкое расстояние одним шагом, обнимая, прижимая к себе, сгибаясь, чтобы подбородком в плечо упереться. Фелония обнимает в ответ. Осторожно. Нежно. В Одри что-то безвозвратно рушится, но она знает – Фелония воздвигнет новое. Демоница проглатывает советы обратиться к начальству, способному разобраться с её проблемой. Она посоветует, но позже. Когда Одри будет спокойна. Когда выговорится. Когда слова иссякнут. Оценщица хватается за Фел как утопающая в озере собственного греха за пресловутую соломинку. А Фелония – первая, кто захотел защитить Одри от собственных демонов, которых та каждое утро запирает в мрачной темнице на тысячу замков. Первая, наверное, кого душа Одри интересует раньше тела. Симпатичной обертки, за которой скрывается вовсе не симпатичная рана. Открытая, рваная, не залеченная даже долгими годами. И Оценщицу душа демоницы тоже интересует. Темная, запятнанная грязной кляксой греха на белом пергаменте, неспокойная, волнующаяся. Но настоящая. Её и ничья больше. И чтобы эту душу познать, Одри всего лишь потребовалось полностью обнажить пред ней свою. — Точно чая не хочешь? У меня с ромашкой есть. — Одри мычит что-то Фелонии в шею, осторожно покачиваясь. Сердце почти успокаивается, соприкасаясь с горячей грудью Фел. Сердце тихонько клокочет от заботы. Ребра больше не трескаются под грубыми ударами, желудок не скручивает резкой болью. Но больно где-то глубоко внутри. — Тогда, может, в комнату..? И Одри снова мычит тихонько, вжимаясь острым подбородком в плечо. Тычась носом в шею и тихо шмыгая, глуша занимающиеся слезы. Ком в груди разлетается на части, норовя вырваться наружу горячими ручьями из глаз. Фелония чувствует. Фелония осторожна предельно. Фелония и не думает отпускать. Держится крепко. Одри теряется в теплом капкане рук демоницы. Тонет в бесконечной нежности её касаний. Тонет, не разрезая водную гладь громким криком. Глотает солёную воду, не желая сопротивляться. Одри не знает, сколько они так стояли. Может, всю ночь. Может за окном уже занимается заря. А может, лишь пару секунд, растянутых забитым мозгом Одри на бесконечно долгие часы. А она всё жмется ближе, будто от этого зависит вся её жизнь. Наверное, так и есть. Сердце, прежде неспокойно отбивающее резкий ритм в районе пяток, снова возвращается на место. Ладони саднит от едкого желания прижаться ещё ближе. Ближе. Ближе. Насколько только возможно. До хруста рёбер, до сдавленного выдоха. Она даже не переодевается. Фелония позволяет лечь в свою постель. Садится на краю, поглаживая по спине. Дышать становится легче. — Фел.. спасибо тебе. — Голос ломается, дрожит, угасает. Одри затухает сожжённой дотла спичкой, что прогорела до последнего. Затухает с улыбкой на искусанных губах. — Не стоит. Спи. — Фелония хочет уже подняться, но оценщица хватает её за запястье. Возможно, она ведёт себя чересчур эгоистично, возможно не имеет права просить девушку о чем либо. Но просит. Сил уже не осталось. А Фелония отказать не смеет, глядя в глаза Одри вопросы отпадают, голова пустеет и она вновь опускается на кровать, чуть откидываясь назад. Сердца стучат в разнобой, создавая мелодию их любви. Неповторимую, волшебную, надрывную. — Не хочу засыпать. — Девушка тянет Фел ближе, заставляя лечь на бок напротив. Они совсем близко, меж лицами остаётся не больше десяти сантиметров, Фелония слышит, чувствует, ощущает чужое дыхание. Почти осязаемым становится тяжёлое отчаяние, страх Одри. Фелония осторожно берет её ладонь в свою, сплетая пальцы в крепкий замок. Не сломать, не разбить. Ключ утерян глубоко на дне и никакая отмычка не поможет. Слишком сложен их механизм. — Останься со мной. Фелония кивает. Осторожно подносит руку к губам, целует покрасневшие костяшки. Ниже. Ниже. Касается губами почти невесомо, чувственно так. Одри тает. И все запреты тоже тают кубиком льда под палящим солнцем. Одри прикрывает глаза. Демоница осторожно проводит пальцами свободной руки по скулам и кожа её – раскалённый метал, по подбородку, обжигая нежностью отвыкшее сердце, намерено обходя осторожными касаниями губы. Продолжает целовать тонкое запястье. Никто из них не готов стать ближе, чем есть сейчас. Фелонии и не нужно. А от Одри без Фелонии ничего не останется. Ничего, как оно есть. Пустое, мрачное. И что в этой пустоте делать – Одри думать не хочет. Не может. Фелония – пятно яркого света, костер, пламя в непроглядной тьме, а Одри – малюсенький мотылёк. Совершенно жалкий, красивый до безумия, но ничего не стоящий. И лететь к свету будет до последнего. Обжигая крылья, мучаясь от жгучей боли. До конца. Ладонь съезжает вниз, к шее, не задерживается, скользит медленно дальше. Находит в темноте на ощупь вторую руку девушки и сцепляет их мизинцы безмолвной клятвой "я буду рядом", закрепляя последним поцелуем уже на ладони. Одри распахивает глаза, глядя в глубокие, красивые, сверкающие в темноте, напротив. Пытаясь прочитать в них что-то, самой Фелонии не ясное. А в них лишь пустота. И собственное отражение, измученное, но счастливое такое, будто не оно же смотрело на неё из зеркала в агентстве пару часов назад. Сердце изнывает от желания застыть в этом моменте навсегда. — Я рядом, Одри. Я буду рядом всегда. — Произносит вслух то, что на кончике языка вертелось, желая спрыгнуть в темную пустоту, быть услышанным. Смотрит в глаза. И в глазах у нее целый мир. Целый мир, принадлежащий лишь им двоим. Одри сжимает руку Фелонии сильнее, не способная больше отпустить ни на секунду. Она под кожу въелась, поглотила изнутри. И без нее теперь не выжить. Фелония уйдет и прорастает сквозь грудь Одри фиалками, стирая в крошку ребра, Фелония уйдет, а Одри без нее уже не будет. Одри абсолютно больна, а Фелония – лекарство. От всех бед, от каждой проблемы. Универсальное. И ведь правда помогает. Дышать легче становится. Фелония не говорит глупого "все будет хорошо". Прекрасно знает, что хорошо не будет, а Одри уже достаточно взрослая девочка, чтобы перестать верить в сказки. Чтобы понять, что не существует волшебного Неверленда. Что потерянные мальчики и девочки – далеко не выдумка. Правда, горчащая, неприятная, но правда. Зато Фел точно знает – она будет рядом. Позволит засыпать без терзаний, без кошмарных сновидений. Будет рядом, пока не станет лучше. А будет ли кто-то рядом с Фелонией, если ей будет плохо? Будет ли её состояние хоть кому-то важно? Нужна ли она кому-то? Одри вдруг кажется, что Фелония – точно цепной пес. В тесной будке собственного одиночества, не желающая подпускать к себе людей. Фелония – цепной пёс. И цепь её – собственные чувства. Горло перетягивает, дышать не давая. Впивается ржавыми шипами в исполосанную шрамами кожу. И кормят её лицемерные хозяева лишь обещаниями. Большего она и права просить не имеет. Фелония – цепной пёс. И цепь её – собственное прошлое. Грязное. Мерзкое. Противное. Ненавистное. Она не сможет описать его единым, даже самым красочным, эпитетом. Фелония – цепной пёс. И цепь её выкована из прочной стали. Фелония – цепной пёс. А у Одри в груди дыру выжигает желанием помочь. Желанием порочный круг прервать, сорвать крепкую привязь голыми руками, сдирая ладони в кровь. Помочь, спасти, дать шанс. Выпустить на свободу. Ей кажется, будто готова будет прибежать к Фелонии по первой же просьбе. Мысль опечатывается на губах грустной улыбкой. Она определённо готова. Фелония – цепной пёс. А Одри для неё – глоток чистой воды. И что-то, давно в ней увядшее, вдруг вновь начинает цвести и распускается ярким бутоном чувств. И засыпает Одри впервые спокойно. Не боясь того, что увидит по ту сторону реальности. Не беспокоясь. Зная, что рядом та, кто защитит от всего и всех. Фелония выцарапает на сердце Одри свое имя. Поверх старых шрамов, перекрывая старую боль. И Одри не будет больно. Она впервые по-настоящему счастлива. Фелония, наверное, тоже.