In my restless dreams

"В моих беспокойных снах, я вижу этот город... Хендфорт..." Джон редко думал о прошлом. Редко вспоминал минувшие времена и редко перед его глазами фантазия рисовала знакомые черты, лица, тела. Слишком уж тоскливо-печально было ностальгировать по тому, что сам испортил. Сердце всегда сжималось и болезненно прокалывало метафорическими иглами. А точно ли это сердце? Быть может, это душа, скулящая и загнанная в угол бесконечным множеством масок? Бред сумасшедшего. Не может у кого-то вроде Джона быть душа. Возможно, когда-то очень давно она существовала, но учёный собственными руками уничтожил ее, словно старые пни выкорчевывая ее остатки. Своими руками загубил собственную "человеческую" часть. Тогда почему сейчас стало так больно? Почему в середине груди так больно ноет? Почему он вспоминает этот проклятый город? Хендфорт. Звучит как что-то родное. Как место, в которое хочется возвращаться. Почти как дом. Почти как необъяснимая тяга и привязанность к материальным вещам и людям. Почти как выстрел в лоб. Как теплые объятия или поцелуи. Как прощание и смерть. Джон отталкивается ногами от пола и отъезжает от стола на колесиках стула. Раскручивается и пытается абстрагироваться. Что это вообще такое? Он не делал ничего необычного — разбирал бумажки и думал над возвращением Лололошки. Откуда эта необъяснимая тоска? Почему на глаза, скрытые линзами очков, наворачиваются слезы? Что такого незаменимого было в этом дьявольском городе, чего ему не хватает сейчас? Харрис стягивает с себя очки, другой рукой потирая переносицу. Работать в таком подвешенном состоянии он точно не сможет. Как и не сможет успокоится самостоятельно. Кладет очки на рабочий стол куда-то к бумажкам и выходит из кабинета. Пернатый друг Лололошки выделил ему целую лабораторию под расчеты и эксперименты в богом забытом мирке, ли ж бы ему вернули его маленького мироходца. Лаборатория представляла собой внушительных размеров двухэтажное здание с множеством комнат. Несколько из них заняли дамы и сам пернатый и оборудовали для комфортной жизни. Две занял Джон — одну для отдыха, вторую определил под личный кабинет. Помещения, на самом деле были достаточно комфортными, оборудованы хорошей системой вентиляции и кондиционирования. Правда, к длиннющим коридорам, по одному из которых сейчас шел Джон, это не относилось. Освещения в коридорах почти не было, там всегда было холодно и темно. Учёный шел мимо дверей не использующихся комнатушек, вальяжно сложив руки за спиной. Настроение никакущее. Хочется упасть замертво или уснуть на несколько столетий. И что бы никакая тварь не смела отвлекать его от печальных мыслей и саморазрушения. Что бы он смог опуститься на самое дно, а потом вытащить себя за шкирку самостоятельно. Он всегда так делал. Сжигал самого себя, что бы воскреснуть из пепла. Тонул, опускаясь к самому днищу, что бы вскоре вновь оказаться на вершине. Это успокаивало. Это давало контроль или, хотя бы, его иллюзию. Это помогало Джону убеждать себя, что никакие люди ему не нужны и он всегда справится сам. Всегда найдет решение и всегда выберется из любой передряги. И никакие друзья, никакая помощь ему не нужна. Как дипломированный специалист и доктор наук в сфере психологии он понимал, что это все бредни сивой кобылы. Джон в первую очередь человек, а люди, как известно, существа социальные. Было глупо бежать себя и отрицать, что ему никто не нужен. Где-то в глубине своего сознания он признавал, что одиночество съедает его изнутри и ему до ломоты в костях нужны друзья и люди рядом. Сам того не замечая, Харрис дошел до конца коридора. А заканчивался он массивными дверями, ведущими на просторный балкон. Учёный остановился в паре десятков сантиметров от двери и прислушался. Там, за дверью, слышалось только дуновение ветра и чириканье птиц где-то вдалеке. Странно, разве должны были птицы уже проснуться? Все таки, слишком ранее для них утро, ещё даже рассвет не настал. Впрочем, неважно. Джон распахнул двери и вошёл. С его последнего прихода мало что изменилось: все тот же мягкий ковер под ногами, тот же просторный диванчик и те же подсвечники с цветастыми пахнущими свечами внутри. Это дело рук Джодаха — он каждый вечер менял свечи и поджигал их на всю ночь, мол, ему так спокойнее спится. А вот что действительно озадачило изобретателя — цветы. Вернее, не совсем цветы, а скорее их обилие. Раньше балкончик мог похвастаться только полу-завявшим фикусом в углу, а теперь пестрил разнообразными растениями: они стояли в горшках, висели на стене, лозой обвивали перила и спускались на метр-полтора вниз. Кажется, леди Окетра что-то упоминала об обустройстве общих зон, но Джон пропустил все мимо ушей. Неважно. Теперь здесь так красиво. Медленно Харрис подходит ближе к перилам. На лозе непонятного происхождения распустились маленькие цветы. В полу-тьме было сложно разобрать цвет, но под слабым освещением догорающей по-соседству свечи можно было различить розоватый оттенок. Джон наклонился ниже, вглядываясь внимательнее. Кажется, это класс розоцветных, цветок чем-то похож на цветы яблони в его родном мире. Черт. Учёный разгибается и смотрит в небо. Звезды, разбросанные по небу в хаотичном порядке ярко светились. Хотя, если приглядеться, то порядок звёзд вовсе не был хаотичным: у каждой из них было свое место, они образовывали собой созвездия, сложно составленные системы и галактики. Харрис, разумеется, знал, что в природе ничего не существует хаотично и все поддается строгому порядку. В то же время хотелось хотя бы на минуту забыть о сложных расчетах и правилах и верить в уютную беспорядочность этого маленького мирка на отшибе мультивселенной. У Джона защипало в глазах. Взгляд замылился слезами, наравящими скатится по щекам и обжечь кожу. Он, казалось бы, покинул стены, казавшиеся ловушкой, но попал в новую. Новая ловушка, ограничивающая его собственным черепом. Учёный уставился нечитаемым взглядом в горизонт, не замечая ничего интересного, но не в состоянии отвести глаза. Такое странное ощущение фиксации на объекте, когда смотреть не хочешь, а что-то удерживает внимание. За спиной послышались цокающие шаги. Изобретатель наспех вытер глаза рукавом халата и продолжил таращиться на небо, будто ничего интереснее этого в его жизни не существовало. Нарушитель спокойствия, тем временем отворил двери и зашёл, а после замер, не смея пройти дальше порога. Джон чувствовал прожигающий взгляд на спине, но старался бросить все свои силы на поддержание невозмутимого вида и полное игнорирование вошедшего. И эта "игра" продлилась добрые пять минут прежде, чем Джодах соизволил подойти ближе. —Что ты здесь делаешь? Мне казалось, что ты не сильно любишь покидать свои комнаты или выходить наружу, — Аккуратно начал крылатый, подходя ближе и медленно обхватывая когтистыми пальцами его плечо. Джон дернулся от внезапного прикосновения, но не прореагировал —Джон? Ты меня слышишь? —К сожалению, слышу. Чего тебе от меня нужно? Никакие расчеты я сейчас производить не буду, — буркнул Харрис, исказив губы в недоброй улыбке. Поглаживания по плечу, вроде-как, должны были его успокоить, но драконили ещё сильнее. Джодах пару секунд постоял молча, над чем-то раздумывая, а потом приобнял изобретателя за плечи, мягко поглаживая уже другое плечико. Джон сгорал изнутри. Вечно эта птица всю малину портит, даже пострадать уже спокойно нельзя! Учёный хотел злостно рявкнуть на зазнавшегося псевдо-божка, отпихнуть его массивную руку и уйти назад в свои хоромы, но что-то останавливало. В щемящей груди разливалось тепло. Оно текло по сердцу, венам, артериям и капиллярам, вместе с кровью попадая во все части тела. Так хорошо стало, аж дышать легче. Учёный в порыве чувств почти прижался к Джодаха всем телом, подставляясь под ласкающую руку, но вовремя себя осадил. Все таки не подобает кому-то вроде Джона так себя вести. Стараясь лишний раз не шевелится и не дышать, они оба стояли не шелохнувшись, будто боясь спугнуть момент и ещё несколько часов до рассвета разглядывали небосвод.