Звук и тишина

— Чёрт! Крышка для сковороды с грохотом рухнула вниз и Чан выругался сквозь зубы, зажимая мочку уха между обожжённых пальцев, пока вок продолжил угрюмо шипеть и плевать в него раскалённым маслом. Желание плакать подступило к горлу, и Чан, пытаясь его подавить, зажмурился до цветных пятен перед глазами. Злость кипела в нём, как кислое молоко, скисшее от жары, и дело было вовсе не в ноющей руке. Что-то важное надломилось в нём ещё в начале месяца. Просто неудачный день тянул за собой череду других, и в этой цепочке не было просвета. В пустой общаге никто не видел бы его слабости. Желание сдаться было почти невыносимым и он даже был готов поддаться этому зову, но вовремя спохватился, словно очнулся, смахнул предательскую влагу запястьем и решительно накрыл крышкой сковородку с закипевшим ужином, поставив точку в разговоре с самим собой. Около девяти тишину общежития разрезал звук захлопывающейся двери и в коридоре зазвучали шаги. К тому моменту пикантный запах жареного мяса с овощами уже заполнил все комнаты. Чан, приведя кухню в порядок и вытерев руки одноразовым полотенцем, задумчиво нырнул в коридор, навстречу вернувшемуся соседу. — Есть хочешь? Тогда ужин… — начал он, но его голос резко оборвался, словно его выключили. В полумраке прихожей, где он ожидал увидеть своего горячо любимого маннэ, выросла совершенно другая фигура — более приземистая и с широкими плечами. Чанбин уже избавился от куртки и прямо сейчас заботливо переставил ботинки с пола на полочку для обуви, но от него всё равно пахло холодом, свежестью и сыростью. При виде Чана он гордо вытянулся по стойке смирно и улыбнулся с обаянием снежного барса. Странное сосущее чувство сдавило Чана под ложечкой, а время, и без того тягучее, словно патока, теперь застыло. В этом затянувшемся молчании прозвучало чужое мурлыкание: — Привет… — Привет, — выдохнул Чан. — Почему не предупредил, что придёшь? — Я, между прочим, писал, — заявил Чанбин, явно обиженный тем, что его оповещение осталось незамеченным. Ощутивший укол вины Чан торопливо полез в карман за смартфоном. И точно: в этой каше не прочитанных уведомлений он пропустил два важных сообщения. Одно от Чонина, с присущей ему многословностью: «Хёнджин-хён оккупировал приставку, так что, скорее всего, сегодня не увидимся». И другое от Чанбина, лаконичное и по делу: «Можно приеду?». Он почувствовал, как к щекам приливает кровь. Чтобы хоть как-то оправдать себя, Чан кивнул в сторону кухни, откуда до сих пор тянулся ароматный шлейф, и упавшим голосом произнёс: — Извини, у меня даже не было возможности посмотреть в телефон. Что ж, раз Йени сбежал, может, ты хочешь съесть его порцию? — и улыбнулся обнадёживающе. Торжествующее сияние, вспыхнувшее в глазах Чанбина, словно осветило прихожую. Чан с усилием подавил в себе порыв притянуть его к себе. Ему хотелось схватить этого восхитительного идиота, прижать его к себе так крепко, как ребёнок держит любимого плюшевого мишку, и оградить от всех бед. Ведь как бы тяжело ему ни было, Чан отчаянно нуждался в Чанбине, в его тихом присутствии, в его простом существовании рядом. — Я уже думал, что ты не предложишь! Поначалу я хотел отужинать едой из доставки, но затем подумал, что ты наверняка готовишь прямо сейчас, и мне ужасно захотелось съесть это, что бы это ни было, — затараторил Чанбин голосом, полным воодушевления и неподдельной радости. Чан не мог его упрекать, но для иллюзии осуждения глаза он всё-таки закатил. — А если бы я не был готов к гостям? — спросил он, разглаживая не существующую складку на одежде Чанбина. Насмешка в глазах гостя резанула, как ледяной ветер. Словно отвечая на нелепый вопрос, он резко перехватил его загрубевшие руки, игравшие с тонкой тканью футболки. Хватка Чанбина была резкой, почти агрессивной, но намерение оттолкнуть обернулось бережным сжатием. В этом деликатном плену, где чувствовалась хрупкость и сила одновременно, руки Чанбина обещали защиту и нежность. На добром лице мельком проскользнула тень ухмылки. Под майкой встревоженно забилось сердце, но Чан, стиснув зубы, отчаянно делал вид, что не чувствует того эффекта, который на него оказывает эта близость. — Если бы ты был не готов к моему приходу, я бы решил, что ты смертельно болен, — прокомментировал ситуацию Чанбин и оттого, как тихо Чан усмехнулся, сам растянул губы в улыбке. Жара на кухне не спадала даже с приоткрытым окном. Подняв крышку вока, Чанбин чуть не поскользнулся на собственной слюне, когда пряный, густой аромат ударил в нос. Щёки предательски заалели, а желудок в предвкушении сдавил болезненный спазм. В те времена, когда они делили уютное пространство общежития, кулинарные всплески Чана были нечастым, но незабываемым удовольствием. Чанбин помнил каждый приготовленный им ужин, потому что это была не просто еда, а проявление заботы, которой они обычно были лишены. Его баловали, и он это знал. Чан умел готовить красиво и вкусно, чтобы еда выглядела, как из ресторана, и соответствовала по вкусу. После его ужинов Чанбину всегда было важно сказать ему «спасибо» и подчеркнуть, насколько он хорошо справляется. Чанбин включился в тот момент, когда Чан собирался заняться сервировкой. Но его движение остановила крепкая и нежная рука, опустившаяся на плечо. Удивлённый Чан обернулся и утонул в тёплом, обволакивающем взгляде. — Присядь. Дай мне позаботиться обо всём, — «о тебе» осталось не озвученным. — Но ведь ты у меня в гостях, — произнёс Чан, но несмотря на робкий протест, отдал Чанбину тарелку, которую успел схватить. — Вот это даже обидно. — Что? Чан в замешательстве моргнул. Он не сразу уловил, отчего по лицу Чанбина поползла тень разочарования, но когда осознание настигло его, Чана как водой окатило. Втайне он мечтал о другой реальности для них с Чанбином: жить в своём доме со своими правилами, засыпать и просыпаться в общей кровати. Ведь именно так, по его мнению, и должны жить любящие друг друга люди. Иногда его тоска по этому становилась невыносимой, но он даже не допускал мысли, что Чанбин может желать того же. Потому что Чанбин больно хорошо знал его недостатки. А их, по скромному мнению Чана, было слишком много. И он понимал: на месте такого умного и светлого человека, как Чанбин, Чан бы ни за что не стал связывать свою жизнь с кем-то столь сложным и противоречивым, как он сам. К тому моменту, как они закончили сервировать стол, на кухне ощутимо похолодало, и Чан закрыл окно, задерживая взгляд на непроницаемо чёрном небе — признаке надвигающейся ночи. Но для себя Чан знал, что вечер ещё продолжается. Повернувшись, он увидел, как Чанбин достал телефон и сфотографировал накрытый стол. — Что ты делаешь? — последовал логичный вопрос. — Показываю Йене, что он теряет, — честно ответил Чанбин, набирая текст сообщения с кривой ухмылкой. С трудом сдержав вздох, Чан отодвинул стулья, стараясь не обращать внимания на легкое жжение в ушах. — Просто поедим, ладно? — предложил он, сохраняя невозмутимый тон. Неожиданно для Чана, Чанбин пододвинулся ближе, и теперь во время ужина он чувствовал легкое, почти случайное прикосновение к колену. Он старался не обращать на это внимания, сосредоточенно уничтожая свою порцию в комфортном молчании, пока Чанбин пытался и есть, и болтать одновременно. Всю неделю Чан чувствовал себя изъеденным изнутри, словно яблоко жирным червём. Но этот миг беспечности на лице Чанбина и эта простая возможность быть рядом, словно стоила ему всего. В груди Чана разлилось тепло, согревающее, как костёр, и он вновь почувствовал себя живым. Прикосновение, невинное, робкое, но такое желанное, вырвало его из оцепенения. В ответ по телу пробежала волна сладкого электричества, а кожу обдало приятным теплом, словно после долгой стужи войти в дом. Подняв глаза, Чан сдался без боя — в тёмных, бездонных омутах взгляда Чанбина он увидел целую вселенную. И, едва заметно повернув руку, позволил их пальцам сплестись в одно целое. — Устал? Или просто задумался? — от сочувствующих нот в голосе Чанбина сердце Чана болезненно сжалось, ведь они оба боролись с выгоранием, но Чанбин, словно желая поддержать его, делал вид, что всё в порядке. И эта необходимость притворяться ранила Чана больше всего, ведь он не мог предложить ничего взамен. Два ровных вздоха спустя Чан нашёлся с ответом: — Я просто… Ты не думал, что будешь делать во время следующего отпуска? Вопрос был сложным, а Чанбин просто не знал, что ответить, поэтому сказал первое, что пришло в голову. — Навещу родителей. Чан издал понимающий вздох. — Может, поедем куда-нибудь вместе? — предложил он осторожно, пытаясь прочитать отношение Чанбина к этой идее по эмоциям на его лице. — Не на всё время, конечно. Буквально на несколько дней: Чеджу, Инчхон — без разницы. Или это вообще будет другая страна, главное определиться. Чан уставился на их сплетенные пальцы. Предложение об отпуске звучало так просто, но внутри него играла тревога. Почему эта идея, такая простая и желанная, вызывала в нём такой трепет, словно он подталкивал Чанбина к краю обрыва? Тишина сгущалась. Мысль о совместном отпуске с Чанбином будоражила сердце лёгким, приятным волнением. Словно предчувствие чего-то совершенно нового: как первое свидание с человеком, о котором мечтал, или как премьера альбома, который может стать прорывом. Чан сглотнул и напрягся, когда Чанбин решил зайти издалека. — Ты знаешь, мы не можем делать ничего спонтанного. Почему ты вообще заговорил об этом? Чан задумался. Действительно. Что на него нашло? — Возможно, я немного соскучился. Что-то внутри Чанбина затрепетало мелкой дрожью, словно осенние листья на ветру. Ладонь, пленённая чужими пальцами, стала влажной. Искренность Чана обрушилась на него, словно лавина. Самым горьким было осознание взаимной тоски, с которой ничего нельзя было сделать. Напряжение в воздухе стало почти осязаемым, и Чанбин в отчаянии закусил губу. Он не мог смириться с тем, что их история такая безнадёжно сложная. В голове Чанбина уже мелькали образы их совместного отпуска с Чаном, словно кадры из красивого фильма. Но Чанбин испугался, насколько это было таинственно. Они взрослели вместе, как близкие друзья, как коллеги и соседи. Но сейчас, глядя на Чана, Чанбин понял, что им предстоит заново познакомиться, чтобы узнать, как быть друг для друга кем-то большим. Фитилёк надежды в глазах Чана постепенно погас, а вместе с ним у Чанбина словно вырвали из груди сердце. В надежде зажечь его снова, он наклонился ближе и поспешно поймал губы Чана в утешительном поцелуе, смакуя на них вкус тоски и сегодняшнего ужина. — Я обещаю, что мы обсудим это позже, ближе к самому отпуску, — проворковал он, отстранившись ровно настолько, чтобы их взгляды пересеклись. Чан скромно помотал головой, соглашаясь. После ужина Чанбин занялся посудой. Мокрые, скрипящие чистотой тарелки переходили из его рук в руки Чана, который машинально вытирал их и ставил на полку. Они делали это вместе, но что-то между ними изменилось, стало немного неловко. Чанбин резко выключил воду, повернулся и, словно это было само собой разумеющееся, легко коснулся губами задумчивого Чана, забирая полотенце. — А это за что? — выдохнул Чан. — Не то чтобы ты должен это заслужить, но ты действительно хорошо справился сегодня, — бросил он лукаво. Чан старался сохранить невозмутимое выражение лица, но в душе его разливалось искрящееся тепло. Чанбин как будто знал, как правильно хвалить его, чтобы Чан был счастлив, словно щенок, которого почесали за ухом, даже если он этого не показывал. Кухонная идиллия рассыпалась с резким сигналом телефонного уведомления, доносящегося из кармана Чанбина. Чан замер, искоса глядя через плечо друга. В его глазах читалось смутное любопытство, пока Чанбин медленно, словно с нежеланием, вытаскивал смартфон и углублялся в список сообщений. На несколько долгих мгновений в комнате воцарилась звенящая тишина. Руки Чана, подчиняясь какому-то внутреннему порыву, сами собой оплели талию Чанбина — он даже не заметил, как это произошло. Внезапно уголки губ Чанбина поползли вверх, складываясь в самодовольную ухмылку. — Ох, Йена очень сожалеет, что пропустил твой ужин, — сообщил он то, что вычитал из сообщений. — А ещё я, кажется, остался без ночлега. Как тебе идея приютить меня на ночь? Им как раз есть, что обсудить.