Заклятые друзья

      От Издателя; Этот фанфик связан непосредственно с «Давним делом» Elpis_N. Поэтому их лучше всего читать подряд.       От Автора*: эту историю я впервые услышал от своего деда. А потом её рассказал мне сам Никифор (имена и фамилии, по понятным причинам, изменены). Я оставил её такой, как услышал, только курсивом добавил от себя авторского текста там, где сам рассказчик умолчал.       Никифор потом прочёл рассказ и сказал, что всё правильно я угадал: и мысли его, и чувства... и события были почти, как в жизни, за малым исключением. Но так, сказал он, даже лучше. Пусть останется, как написано.       Вот я и размещаю эту историю в «Рассказках деда Василия», от его имени рассказанную... ________________________________ *Автор – Семён Васильев. См. фанфикElps_N«Попаданец» (Эпилог 3).

Рассказка шестая

Заклятые друзья, или Догадка

      Дед Василий сидел у окна, держась обеими руками за свою суковатую палку. Он с ней теперь никогда не расставался: как с утра встанет – сразу за неё хватается. Сидит – держится, стоит – держится, мог бы лёжа – и тогда в руках сжимал бы. Старый стал совсем. Без палки никуда...       День был пасмурный, дождливый – кости у деда совсем разболелись. «Разнылись», как он говорил. Да и внучкú по такой погоде дома маялись. Сёмка, старший, к деду подошёл, спросил, не надо ли чего. Дед пожевал губами, посмотрел в окно, где сеялся мелкий надоедливый дождик, погладил ручку своей палки и ответил:       – А чего мне, старому-то, сдеется. Сиди, в окно смотри да истории рассказывай, пока память не отшибло.       – Про Штольмана? – оживился Сёмка.       – Ну почему только про него. Хотя... И про Штольмана могу.       – Давай, деда, – уселся внучок на лавку. – Макарка, подь сюды, деда врать будет про Штольмана.       – Я те дам – врать, – рассердился дед. – Говорил же уже: не вру я, только правду говорю, всё, как было на самделе... Что сам видел, что сам слышал...       Прибежал Макарка, тоже уселся на лавку, ноги поджал: слушать приготовился:       – Ну, давай, деда, рассказывай скорей.       – Ишь ты, «скорей», – передразнил дед, – не запряг ещё, а уже понукаешь! Расскажу, куда деваться... Погода нынче совсем расплакалась... Кости ломит... Дождь, видать, надолго зарядил.       – Да уж, – согласился Сёмка, – не погуляешь...       Дед вдруг замолчал, глядя незряче на внука. Видать, при- помнил чего... Сёмка дыхнуть боялся, чтоб дедову... мыслю не потерять... тьфу ты!.. с толку не сбить. Макарка и тот тихонько к брату поближе придвинулся, чтобы деду не помешать.       – Сам слышал... – повторил дед. – Вот, право слово, припомнилось... Недавно совсем встренулись с... – Дед искоса глянул на внуков, – с одним... пусть будет – Никифор. Он-то мне и рассказал начало истории, про конец которой я и сам знаю, потому как видел своими глазами... Да... Сталбыть, было это в году... 89-м, точно, зимой. Я тогда опять же в Затонске был по торговым делам. Как раз перед ярмарочным днём приехал. И остановился в мелбя... мербли... тьфу ты, слово какое заковыристое, просто так не выговоришь. Сталбыть, в комнатах у Перовского. Он в тех комнатах консержем работал, ключником, то есть. Ну, сталбыть, вот как всё начиналось...       Никифор потянулся от души, так, что кости хрустнули, и поднялся. За окном было ещё темно и светили фонари под окнами гостиницы.       Хотя это громко – «гостиница». Вот в Нижнем – это гос тиница: лестница с ковром, коридор с горничной, просторная комната, широкая кровать, чай в номер... А здесь, в Затонске, просто «меблированные комнаты». Ни ковров на скрипучих лестницах, ни горничных в узких коридорах, комнаты тёмные, кровать жёсткая, еда в трактире... Всё равно лучше, чем «номера». Их в свои тридцать лет Никифор тоже навидался...       Никифор умылся над тазом с вечера приготовленной водой, выпил простокваши с хлебом, оделся...       Третьего дня он приехал с обозом в Затонск, привёз заказанное, рассчитался за прежний извоз, получил за нынешний. Купец Крымов не жадничал и щедро оплатил услуги Никифора. Теперь на счету в банке – совет того же Крымова – денежек прибавилось... вдвое. Не стыдно с такими деньгами в деревне появиться. Уже можно и дом купить, и корову, и лошадь, да и на курей с баранами или гусей с козами тоже хватит... Вот только сейчас Никифору это уже не надобно... Эх, кабы лет десять назад такие деньги были!..       – Надо вам сказать, внучкú, что в деревне много семей знаменитые есть, наша – Васильевых известна, Макарычевы тож, а ещё Ильины да Зотовы.       – Чё-т я, деда, таких у нас не припомню, – задумчиво перебил Макарка. – Нету у нас таких – и всё.       – Так я ж и говорю, что рассказываю как от имени Ник... Никифора. А как его на самделе звали, то не главное. Ты, давай, слушай и не перебивай, Христа ради, – рассердился дед Василий. – Я и сам собьюсь, ежели что!       – Молчу, молчу, деда. Рассказывай дальше...       Дед пожевал губами, потёр ноющую коленку и продолжал:       – У Ильиных и Зотовых, стал быть, были только сыновья. Михал Мефодич Ильин имел пятерых, а Нестор Никитич Зотов – троих.       Старшие – Модька и Никишка (для вас, огольцов, сталбыть, Модест и Никифор) – были одногодки, родились оба в мае, были друзьями не разлей вода, вместе по садам лазали, вместе лежали на лавках, когда отцы драли задницу, вместе дрались на кулачках с соседями, вместе испробовали бражки в 12 лет...       Дед опять замолчал, глядя в залитое дождём окно, а, мож, в прошлое... Внуки тоже молчали.       –Когда им по шестнадцать было, Ильин-старший подался на заработки в дальние края и захватил с собой Модьку. Вроде как в Нижний подались они охраной купецкого каравана, да и пропали... И караван, и Ильин с сыном. А года через три-четыре вернулся МихалМефодич с большими деньгами, дом поставил, сыновей ожанил, зажил припеваючи, но недолго пожил. Вскорости преставился и с почестями был похоронен на деревен ском кладбище. Сыновья наследство – инемаленькое, надо сказать, – поделили, не ссорясь, и зажили каждый своей жизнью.       Поговаривали какое-то время, что МихалМефодич свои денежки не только праведными путями заработал. Ходили слухи о шайке «лихих людей», что промышляли разбоем по дорогам меж Ярославлем и Нижним – купецкие караваны-обозы грабили, да и людишек не жалели... Но Ильина-старшего никто за руку не ловил, а в лицо ему говорить остерегались... А уж когда он денег пожертвовал на храм, так и вовсе злые языки замолчали.       А Модька, ему уже лет двадцать было, как с отцом возвернулся, так компанию себе завёл таких же задир, как и сам, и загулял по округе. Пил, но не пьянствовал. Больше всего любил драться на кулаках – до первой крови, и до девок падок был. Те его тоже страсть как любили. Модька денег на подарки не жалел: ленты, бусы, косынки у него не переводились. Погулял он по округе года два и снова подался в город, на вольную «красивую» жизнь. Много слёз девичьих тогда пролилось, да и не только девичьих... Никишка первое время тоже прибился к компании с Модькой. Домой приходил с подбитым глазом, или расквашенным носом, или со сбитыми в кровь костяшками пальцев. А вот пьяным – ни разу. Пить мог много, хмелел медленно, а, отоспавшись, вставал как ни в чём не бывало. Даже похмелья не испытывал. А с девками...       Однолюбом он оказался. Как соседскую Марфиньку по весне увидел, пятнадцать ей тогда сполнилось, так и пропал. На других девок и не глядел даже. Никиша уже подумывал сватов засылать, да останавливало одно: некуда молодую привести. Дом надо ставить, а денег нет. Посоветовался с отцом, и тот надоумил извозом заняться. В Затонске, слыхат, купцы богатые: в Нижний товары возят, денег не жалеют – вот им-то и послужить. Года за два можно и на дом заработать... Уезжая, Никиша с Марфинькой сговорился, она ждать обещалась...       Два года Никиша и в дождь и в вёдро, и в холод и в зной, и на телеге и в санях со своим Савраской отходил-отъездил. Домой возвращался – планы строил. А приехал... Нету Марфиньки...       Уж Никифору рассказали-поведали всю историю... Как приехал по весне Модька в рубахе шёлковой, штанах плисовых, сапогах яловых – удалец-молодец; как девки все по нему сохли – бери-не хочу; как выбирал-перебирал он и ни одну не обидел; как всё равно ему было – молодая вдовица или девка нецелованная... Он бровью поведёт – девка покраснеет, глаза опустит, платком закроется, а сама из-под платка глядит-любуется... Он глазом мигнёт – девка сама хошь – на сеновал, хошь – под куст ореховый... Модька девок смутил, замутил-запутал, в мутной воде рыбок «наловил» – да и был таков!        В этой мутной воде и Марфинька оказалась. Так её Модька завлёк, что позабыла она и про Никишу, и про слово своё, ему даденное, и про честь девичью... А как по отъезде Модьки отяжелела она, так с крутого берега в реку и бросилась... На третий день в трёх верстах ниже по течению тело её нашли...       Дед посмотрел на притихших внуков.       – А той зимой, 89-го, я уже сказывал, встретил я Никишу в Затонске, в... опять, прости Господи, слово заковыристое... Ну, у Перовского, где обычно останавливаюсь на ночь. А Никишка комнату снимал за две от меня по коридору. Я его ещё с вечера заметил: пьяный он был, что ли, еле ноги волок, с трудом ключом дверь открыл, ввалился и так захлопнул её, с силой, что ажно стёклы задребежжали. Да... Не видал я его таким никогда. Ну... Всё быват впервые когда-то... А потом... Дело было утром, я уж оделся выходить, чтоб на ярманку... и тут шум услыхал: словно кто чем тяжёлым по косяку рубанул, потом кулаком по морде врезал и шаги – ктось шёл вон, да на цыпках, штоб не шуметь. Я в коридор сразу не пошёл, переждал малость, потом из-за двери своей глянул: никого, и все двери заперты. А тут и Штольман появился с полицейскими, за ними и консерж, сталбыть, сам Перовский. Видать, знали уже, что да кто. И к Никише сразу в дверь стучаться, а он не открыват. Они дверь ключом открыли – а там... В косяке подсвечник торчит – карделябыр называется – знатный удар был! Кабы по человеку – так насмерть! Никиша сам на полу сидит, к стене спиной привалившись, морда вся в крови... Никишку – к доктору отправили, комнату его обыскали, поговорили про того, что ушёл, мол, далеко не уйдёт.       – А кто, деда? Куда не уйдёт? – нетерпеливо заёрзал Сёмка       – А я не сказал? – удивился дед Василий.       Внучкú замотали головами.       – Да неужто? – хитро глянул на них дед. – Дык Модька, кто ж ещё.       – А он как?.. Откуда?.. Зачем? А Никишка-то что... узнал?.. – наперебой загалдели внучкú.       – Цыть! – прикрикнул Василий. – Это он для меня Никишка, а вам – Никифор... Несторыч. А про то, что там узнал-не узнал... Я ить его в больничке навестил: всё ж земляк как-никак. Да... Так Никиша мне тогда и рассказал без утайки, как было...       Никифор приехал домой, узнал печальную весть и повесть, у могильного холмика за церковной оградой постоял и на завтра же и уехал. И больше в деревню – ни ногой. Вот который год уже...       Кабы тогда Модьку встретил – убил бы! А теперь чего уж...       Но, видать, судьба...       Встретил тут, в Затонске, на свою голову... Позавчера. На базаре столкнулись нос к носу, и оба сделали вид, что не узнались... А вчера Модька в трактире подсел, разговор завёл: мол, давно дома не был, родных братьев навестить хочу, племяшей подарками одарить... не подвезёшь ли земляка по старой дружбе...       Никифор молча ел, изредка кивал, водку, что Модька по- ставил да всё подливал, незаметно под стол выплёскивал, а вид делал, что пьёт и хмелеет. Замечал, что «земляк» наливает «старому другу», а сам не пьёт, лишь стопку поднимает, предлагая выпить то за встречу, то за дружбу...       Надоел Никише этот... балаган, сказал он «другу-земляку», что завтра обо всём договорятся, и ушёл, пошатываясь, будто пьяный. А Модька за ним до самых «комнат» шёл. Никифор слышал, как он расспрашивал консьержа, а тот отговаривался незнанием: дескать, моё дело ключ дать, а что, как, кто, где и когда – не моя забота... И ещё понял, что Модька ключ от пустого, соседнего с Никифором, номера с доски консьержа снял: в ночи уже слышал, как он за стеной шебуршался, на постель укладываясь...       Смекнул Никиша, что у Модьки свой интерес имеется. Потому поутру не стал в трактир тащиться. Ждал, пока Модька сам проявится. А что он проявится, Никифор знал доподлинно, потому и встал у двери, прихватив подсвечник. Так, на всякий случай...       ...Время, время! Модька чувствовал, что оно утекает, как песок сквозь пальцы... Что Никишка медлит? Может, спит? Выпил он вчера немало – уж Модька постарался, – домой шёл, качаясь, в номер по лестнице понимался с трудом, держась за перила... Явно перебрал, но не настолько же, чтоб так долго спать!..       Есть ещё один способ уйти из города, но он уж совсем на крайний случай... С Никишкой – самое то, что нужно: и с лошадью, и свой...       Пойти посмотреть, что ли? Да и разбудить...       Приоткрыв дверь, Модька осторожно выглянул в коридор – никого. Прислушался – тихо. Резко распахнул дверь, чтобы петли не заскрипели, вышел и на цыпочках подошёл к соседнему номеру. Приложил ухо к двери.       За дверью было тихо. «Спит, зараза!» – неприязненно подумал Модька и потянул дверь на себя...       ...Никифор услышал шорох и затаил дыхание... Дверь начала тихо открываться, и он поднял руку с зажатым в ней подсвечником...       ...Напротив двери – окно, в окне – фонарь. Модька даже прижмурился: после темноты коридора в номере оказалось слишком светло – и замер, так и не переступив порога... Под ложечкой засосало – дурной знак!.. И толкнул дверь внутрь... ...Дверь распахнулась, стукнув по стене, но никто не вошёл, а Никифор уже замахнулся и не смог остановить движение руки. Со всего размаха он саданул в дверной проём. Подсвечник угодил в косяк и застрял там. Никиша не удержался и начал падать вперёд... ...Модька услышал выдох и, резко пригнувшись, шагнул в номер...       ...Оба устояли на ногах и выпрямились, отпрянув друг от друга, прижимаясь спиной к противоположным стенкам, Между ними в косяке торчал подсвечник, Никифору – под правую руку, Модьке – под левую. Оба по молодости дрались и понимали, что всё дело теперь в том, кто быстрее...       – Ты что, Никиша? – притворно сладким голосом спросил Модька. – Перепутал меня с кем? А? Это же я!       – Вижу, – с ненавистью проговорил Никифор. – Я ждал тебя...       – Ну да, и я ждал. Мы же вчера договорились...       – Я с тобой не договаривался, – сплюнул под ноги «старому другу» Никишка.       – Как «не договаривался»? – удивлённо развёл руками Модька... и вдруг резко выбросил вперёд левую руку со сжатым кулаком.       Никифор тоже дёрнулся в горло «дружку» вцепиться и душить, душить, душить, пока душа не вылетит... и удар кулаком пришёлся по уху. Как кувалдой по наковальне. В голове зазвенело... «Опоздал...» – успел подумать он, и в глазах потемнело...       Когда Никифор пришёл в себя, никого рядом не было. Он сидел на полу, завалившись на бок, очень неудобно, перед закрытой дверью; попытался сесть ровнее – не получилось, только голова заболела сильно, да в глазах потемнело...       – Никифор мне в больничке тогда сказал, что Бог его уберёг, – задумчиво произнёс Василий, – а то сгоряча убил бы Модьку, и тот за своё не ответил бы... Я с ним согласился...       – Деда, а Штольман-то когда будет? – напомнил Сёмка. – Ты же обещался.       – Вот сейчас и будет, – успокоил дед. – В крестильном доме при церкве монаха убили. Вот Штольман с помощником и искали убивца.       – А Анна Викторовна там была? – поинтересовался Макарка.       – А как же! Куда ж она денется-то. Муж и жена уже они были. Друг без дружки никуда, всё вместе: и горе, и радость... и расследование... Про него мне мужики на базаре рассказали, да и сам консерж в трактире вечером, за ужином, поведал,...       Штольман, проезжая мимо трактира, ссадил Коробейникова – если надо, тот и пешком доберётся, – а сам поехал в «меблированные комнаты», где прожил без малого полтора года, хорошо знал консьержа и швейцара, и те его.       – Господин Штольман, – непонятно почему обрадовался консьерж, вскакивая,– вы, что же, опять решили комнату снять? Так ведь ваша уже сдана давно. Но есть на втором этаже одна свободная. Изволите посмотреть?       – Я к вам не за этим, Перовский, а по делам службы.       – Понимаю-с. – Консьерж оправил коротковатый для него сюртук, пригладил и без того гладкие волосы и склонился в полупоклоне, изображая готовность исполнять, бежать... – Слушаю вас.       – Никто подозрительный в последние день-два не появлялся у вас?       Перовский задумался.       – Да нет... Не припомню... За последнюю неделю только господин Зотов третьего дня приехали, а больше никого...       – Зотов? Что за человек?       – Ну, Зотов. Он у нас частенько останавливается. Извозом промышляет. На купца Крымова работает. Товары возит в Нижний там... ещё куда. Не первый год знаемся, а почитай... лет восемь-девять... да, именно девять.       – В каком он нумере?       – В шестом-с. Как раз соседствует с пустым, об чём я вам докладывал...       – Он сейчас здесь?       – Здесь, здесь. Не выходил ещё. – Консьерж глянул на доску с ключами от «комнат» и изменился в лице: – О, Господи!..       – Что? – напрягся Штольман, догадываясь, что может быть в нумере.       – Ключ на месте... А он ведь не выходил...       – Вы уверены?       – Абсолютно. Он, когда выходит, всегда ключ мне в руки отдаёт, а если съезжает, так расплачивается. Он по прибытии авансом два дня оплачивает, а потом по выезде полностью рассчитывается, за весь срок... А ключ откуда, даже не знаю... Не мог он... Вот ведь люди какие! – вдруг рассердился Перовский и даже покраснел от возмущения. – А такой приличный казался!..       – Погодите вы раньше времени человека лаять! Вы здесь всё время находились? Никуда не выходили?       – Нет, я всегда тут! – Консьерж обвёл руками свой уголок: столик с журналом, доску с ключами, неказистый стул и убитая подушка на нём...       – И даже... по малой нужде? – усмехнулся Штольман.       – Посс... простите, по нужде я отходил, но всего на пару минут...       – За пару минут можно не только уйти, но и вашу доску с ключами с собой унести. Пойдёмте. Поднимемся в шестой нумер к Зотову и посмотрим, что там.       – Как же я могу уйти? Здесь же ключи, журнал...       – А вы дверь входную заприте. Мы же на пару минут всего... –       И то верно, – засуетился консьерж, – вот ключ, Яков Платоныч. вы подымайтесь наверх, а я мигом...       Перовский кинулся к входной двери и вдруг столкнулся с вбегавшим Коробейниковым.       – Зотов в каком нумере проживает? – спросил тот.       – В шес... том, – пролепетал перепуганный консьерж. – И вам Зотов нужен?       – А кому ещё? – встрепенулся Антон Андреич. – Кто им ещё интересовался? Когда?       – Я интересовался, – откликнулся Штольман.       – Яков Платоныч! – обрадовался помощник, только сейчас заметив начальника. – Трактирщик сказал, один из артели каменщиков вчера пил водку с Зотовым. Никифор того звать. Извозом занимается у купца Крымова. И потом вслед за ним ушёл. А возчик тот в «меблированных комнатах» останавливается. Вот я и сюда...       – Хорошо, что вы пришли, Антон Андреич. Пойдёмте к Зотову в нумер. А вы, Перовский... – Штольман помедлил, – за доктором пошлите.       – Вы думаете, что... – начал Коробейников.       – Да почти уверен, – глядя на ключ от номера Зотова в своей руке, ответил Штольман...       Перед дверью шестого нумера полицейские остановились, прислушались: в номере никаких звуков. Штольман подал знак, и помощник постучал. Никто не отозвался. Штольман кивнул и достал пистолет. Коробейников стукнул ещё раз, погромче.       – Господин Зотов, откройте, полиция! – громко предупредил он.       Снова тихо. Коробейников тоже достал пистолет. Штольман вставил в замок ключ, повернул и резко толкнул дверь.       – Ни с места! Руки вверх! Полиция! – закричал Антон Андреич, врываясь в комнату, и чуть не упал, споткнувшись.       На полу возле двери, неловко завалившись набок, сидел человек, правое ухо, шея и плечо у него были в крови. Штольман пощупал пульс.       – Он ещё жив!       Человек застонал и открыл глаза.       – Зотов? Никифор? – спросил Штольман.       Человек попытался сесть прямо. С помощью полицейских ему это удалось. Он с трудом перевёл глаза на полицейских.       – Кто вас ударил?       – Мо... дька, – прошептал Зотов, – зем... ляк...       – Фамилия Мотьки – Ильин? Вы с ним из одной деревни?       – Да, – еле слышно прошелестел Никифор, облизывая губы. –       Антон Андреич, дайте ему воды. Ильин давно ушёл? Куда? Вы меня слышите?       Зотов кивнул и уронил голову на грудь. Коробейников подал воды, и Никифор сделал несколько глотков.       – Когда ушёл Ильин? – повторил свой вопрос Штольман.       – Фонарь... го... рел... ещё... – проговорил Зотов, подымая голову и кривясь от боли. От этого движения в голове что-то взорвалось, и он, зажмурившись, застонал.       – Он ушёл, когда ещё горел фонарь... – Штольман глянул в окно. Фонарь уже не горел. – Антон Андреич, когда фонари гасят?       – В восемь.       – А сейчас?       – Без пяти минут девять, – раздался голос консьержа. Он уже стоял в коридоре, с любопытством заглядывая в нумер. – Я только что глянул на часы. И доктор прибыли-с.       – Почти час... – Штольман поднялся и подошёл окну.       На улице посветлело, появился народ. Из коляски выходил доктор Милц, швейцар топтался перед запертой дверью...       – Что жандармы? – спросил он у помощника.       – Никто город не покидал: ночь была, метель, а сейчас мороз... С вокзала...       – Ну, на поезде он точно не поедет, там всё и всех проверяют. Перовский, дверь доктору откройте – Штольман задумчиво поглядел на потерявшего сознание Никифора. – Он сказал «Мотька»... А полностью как будет?       – Мотька?.. – задумался Коробейников. – Так Матвей же! Точно. У нас гимназист был Матвей, так его все Мотькой звали.       – А Ильина зовут...       – Модест, – подсказал помощник. –       А Модест ласково как будет?..       Коробейников задумался.       – Модя... Моденька...       – Модька... – продолжил Штольман, выделив звонкое «д». – Пишется «дэ», а произносится глухо, как Родька...       – Модька и Мотька звучат одинаково! – поразился помощник. – Точно! Значит, это тот самый Ильин, которого мы ищем!       Штольман ещё раз взглянул на Никифора.       – Смотрите, Антон Андреевич, у Зотова кровит правое ухо. Значит...       – Значит, – подхватил Коробейников, – его ударили левой рукой.       – Значит, – закончил Штольман, – Модест Ильин – наш убийца. Осталось найти ответ на последний вопрос – куда?       – Залёг, – предположил помощник, – у знакомых... у воров...       – Нет, – покачал головой Яков. – Он знает, что мы подняли всех на ноги, даже жандармов, и отсидеться ему не удастся: мы всё обыщем и всех проверим... Ему надо уйти из города как можно быстрее... – Яков снова посмотрел в окно. – Всё, что могли, мы перекрыли... И всё-таки он ушёл...       – Думаете, он уже покинул Затонск? – расстроился Коробейников.       – Наверняка, – кивнул Штольман, разглядывая улицу. Народу прибавилось, появились лоточники, нищие... Куда же без них?.. – Час прошёл... Где он мог незаметно выйти из города? – повернулся он. – Антон Андреич?       Коробейников пожал плечами и расстроенно посмотрел на начальника. Штольман прикусил палец в перчатке. «Как? Как он мог уйти? Где?» Что-то мелькнуло на задворках памяти, когда он рассматривал улицу, оставив тревожное ощущение, словно он знает, но никак не может вспомнить, что...       Вошёл Милц, поздоровался. Штольман кивнул, не слыша, и снова повернулся к окну. О чём он думал, глядя на проснувшуюся улицу? Народ на базар... лоточники с товаром... нищие и побирушки здесь же... Нищие... Нищие! Он вспомнил!       Анна, одетая нищенкой, на стуле в приёмной... её странный, просветлённый взгляд на следующий день... разрытая могила с гробом на задворках кладбища... Кладбище! С той стороны у кладбища нет ограды! Зато есть дорога, ведущая к тракту...       – Я знаю, куда он направился, как и где вышел из города!..       – А этот... Ильин, убивцем был? Ну, монаха того? – поинтересовался Сёмка.       – А то... – нахмурился дед. – Да не токмо монаха того, а ещё троих аж. Барышню одну – банкира дочку, подельника свово – шушеру мелкую и батюшку, что тогда попом в церкве был. Царствие им небесное! – перекрестился дед. – Суд над ним был громкий. И на давность не посмотрели... Всё припомнили, злодею. На каторгу он отправился, бессрочную.       – А Никиш... Никифор как же?       – А что Никифор? Он тоже на суде был, его ж Модька чуть не убил... Покушение, сталбыть... – Дед опять замолчал и в окно посмотрел, где всё так же лил дождь. – Душегуб, однако, Модька оказался... Таких, слыхал, и на каторге сторонятся...       – Деда, а как Штольман... ну, это... куда Модька делся, узнал?       – А-а, это... Я когда Никишу в больничке навещал, к нему и Штольман пришёл, тож узнать про здоровье. Модька-то тогда чуть Никишку глухим не оставил, ударил-то так, что... препона в ухе чуть не лопнула, как доктор сказывал. Так вот. Мы с ним, со Штольманом, сталбыть, вместе уходили. Я и спроси у него: как, мол, так угадал, куда Модька делся. А Штольман и говорит: «Нищие помогли, что на улице копеечку просили». Улыбнулся так, мало-мало, и ушёл по своим делам. – Дед Василий пожевал губами, покрутил палку в руках и добавил: – Я так и не понял: шутканул он или взаправду...       Внучкú тоже переглянулись вопросительно. А тут и мать их из курятника пришла, яйца принесла.       – Ну что? Оголадали уже, небось? К столу идите, сейчас обедать будем.       На том посиделки и закончились.