Белые птицы над септой

Кристон поднял голову к небу в последний раз. Светло, несмотря на близящуюся зиму и скорые снега. Ни облачка. Совсем как в тот первый день, когда он ступил на землю Королевской Гавани. Первый шаг на пути к собственной смерти. Над куполом септы кружили белые птицы. Четыре белые птицы. Были ли это те дети, что стали ему как родные? Прибыли ли они, чтобы проводить его? О, как бы он не хотел этого. Не хотел, чтобы подлетали и что-то кровавое вновь коснулось их белоснежных крыльев, спутывало перья, не давая лететь. Им лучше свободно парить в небе, как они всегда мечтали. Эти дети всегда умели летать, а уж теперь у них есть для этого всё. Свобода, которую он своими руками помог у них отнять. Покой, которого не сумел им дать, хотя клятвенно обещал стеречь его. Жизнь, которую не смог сохранить. Даже своей не сумеет. Поделом. Взгляд заметался, пытаясь найти, но рыжих птиц не было. Оно и верно. Одной из них ещё рано летать. Другой... Кристон рад, что он не здесь. Гвейн всегда приходил, когда тот не ждал, и уходил, когда его больше всего хотелось удержать. Да и птицей он никогда не стал бы. Скорее рыжий кот с хитрым, насмешливым взглядом. Может, если хорошо посмотреть в толпу, он всё же увидит его? Кристон был готов подняться на эшафот ещё раз, снова и снова, готов на вещи и пострашнее — только бы встретить эти голубые глаза ещё раз. Высокая фигура Старка бросает тень на окровавленные доски. Эшафот. Если Кристон уже оказался здесь, он надеется, что Боги благосклонны хотя бы к его последним минутам, даже если он этого не заслуживает. Что-то о "последней воле". Его взгляд скользит по толпе в поисках...Чего? Или кого? Он зажмуривает глаза, стараясь не слушать рёв громких крестьян. "Алис сказала бы, что я окончательно отчаялся, веря в мифы о перерождении," — звучит в голове свой же голос. Затем её смех. Хриплый смех ведьмы перекрывает звонкий мужской. Гвейн. Смеялся ли Хайтауэр ему так на самом деле, или это лишь собственная иллюзия, чтобы стало легче? Глупый эгоист, думающий, что эта ложь хоть как-то спасает. Тёплая влага сквозь закрытые веки. Нельзя плакать. Уныние — страшный грех. Но разве грех верить, что Гвейн хотя бы где-то, как-то, но жив? Как тень от воспоминаний, иллюзия или зверь, вольный жить так, как хочет. Кристон открывает глаза. Сквозь мутную пелену слёз он пытается разглядеть в темноте хоть что-нибудь. Но погода была ясной. Почему вдруг стало так темно?