Каждый по-своему
27 февраля 2025 г., 18:32
Миша совсем не понимает, почему Юра не сказал о том, что знает всё и даже больше. Как будто терпение испытывал, а сейчас стоит, улыбается, бровки домиком, взгляд исподлобья — сама невинность.
— Ну и зачем я тут тогда распинаюсь, Юр Иваныч? — Мишка будто даже не на шутку злится, он попусту тратил драгоценное время.
Юра, как ласковый кот, боднул головой воздух и одновременно с этим ровно, как все рядовые фразы, но с пробивающейся ноткой шутливости, сказал:
— У тебя просто красиво получается. Засмотрелся.
Миша на секунду застывает, что-то в нём переворачивается. В животе что-то щекочет, хочется улыбнуться, ярко так. Но он опер, лицо держать умеет, поэтому наскоро придумывает себе "реплику-отговорку", отворачивается, отмахивается шуточно, как может. Хотя этот улыбающийся чëрт, под именем Юра Брагин, вызывает только желание совершить захват умной головы и испортить идеальную укладку. Взъерошить густые волосы — Мишка-то видел, Мишка-то знает, что так Юрке куда больше идёт, а тот не пользуется своим истинным, природно-буйным очарованием.
В итоге захват проводит Юр Иваныч (но, конечно, без порчи порядка на голове), а Миша и не против. Если б ему когда-нибудь предложили исполнить последнее в его жизни желание, то он бы выбрал ещё день побыть для Юрки другом, ещё раз ощутить тяжёлую, длинную руку на своей шее и услышать, как он смеется над его безумной выходкой.
***
Миша запутался. Вернее, не знает, что ему делать, поэтому в срочном порядке он заваливается домой к Юре. Там он ощущается уже как влитой, как апгрейд и так прекрасно работающих часов. Он ладит со всеми и даже знает, где лежат ложки и где можно добыть банку с солеными огурцами к закуске. У Юры дома спокойно: гораздо лучше, чем в Мишиной квартире, теперь обставленной всяким барахлом и неразобранными коробками. Юра быстро ему открывает — никого сегодня кроме него дома нет. — А чего, где Ксюха сегодня? А Вера? А, ты ж говорил, уехала, ну всё, всё, понял, — Миша говорит быстро, кивая самому себе и, как всегда, не успевая прежде подумать. — Ксюша сегодня у подруги ночует. Ты заходишь? Мишка словно только этого и ждал. Проскочил, стоило Юре немного отступить, чуть не застрявши между ним и стенкой. — Выкладывай, — попросил Юра, когда они разобрались с пакетом, который Миша притащил, и сели за скромно накрытый стол. — Ну, у кого что, а у меня всё те же на манеже, только перестановку по мелочи сделали, — Мишин голос потерял всякую веселость ещё на входе, поэтому сейчас звучал не лучше похоронного марша. Сидел, упершись тяжелым взглядом в кружку горячего чая, который он не любил, но когда его заваривал Юра, он послушно и даже с удовольствием пил. — Всё не можешь решить, что делать с Таней? — Юрка кладёт в рот до смешного маленький пряник и тут же запивает некрепким черным чаем. — Да нет. У меня тут проблемка похуже будет. Лена жива-здорова, только видеть меня не хочет. Видите ли, нет больше никаких «нас»! — Миша кривит губы и зло смотрит, (но зол он, конечно, не на друга). Юра на первых словах таращит глаза, но тут же хмурит брови: ждёт продолжения. И Миша пустился в рассказ о недавних своих приключениях. Скоро чай был забыт, а на стол с глухим стуком приземлилась банка с огурцами, не поменявшая-таки своего положения с последнего здесь Мишкиного житья. Дальше последовал пространный, глубокий диалог, которого автор передать не в силах. Но чего не случается во время общего молчания, когда кажется, что все слова уже лишние! До Мишки вдруг доходит осознание, как он счастлив сейчас, несмотря на подступающую мрачную осень и своё неопределённое положение. И счастье это в том, что ему всегда есть куда прийти, где он будет рад и ему будут рады, хоть и не всегда, признаем честно. Непрошенные слезы благодарности Юриному дому, семье, частью которой Миша был, и в частности Юре вот-вот готовы были покатиться. Миша находился в такой степени опьянения, что ему было одинаково далеко и до положения риз, и до трезвости, поэтому ничего странного в обострившихся чувствах не было. — Сколько мы с тобой ментов нарожаем, а, Юр Иваныч? — шутить Миша готов в любом состоянии, даже близкому к «разрыдаться». Юра выдаёт только тихий смешок, смыкает губы, но продолжает улыбаться, невесело так, тяжело. Тоже переживает. Смотрит внимательно в Мишкины глаза, ловит каждое движение и даже не может предположить, от чего Миша готов сейчас «взорваться». Юре кажется, что он тоскует, обречённо и беспомощно, по ушедшему времени с Леной, а Миша еле сдерживает слезы искреннего счастья и раздирающего чувства, которому он не может дать определение. Мишке кажется, что он не достоин вот сейчас, прямо на этой кухне, сидеть рядом с этим человеком. С таким родным, что страшно даже представить. Но до того его заполняет нерастраченная нежность, что сдержать он её уже не в силах. Что-то вдруг загорается в его глазах, Юра видит. Миша не колеблется, у него не остаётся сомнений, он уверен, что Юра поймет его так, как нужно. И Юра понимает, он терпеливо ждет. Почти до самого конца они смотрят друг другу в глаза, но победу никто не одерживает — оба боятся. Мишка обхватывает Юрино худое лицо и, когда его губы находят чужие, ничего не происходит, кроме скатившихся по обеим щекам Миши слез. Никто не смеет продолжать, но им и не нужно, они замерли так на несколько секунд, а когда Мишка немножко отстранился, Юра вполне осознанно ответил ему двумя короткими поцелуями в уголок губ. Ничего не изменилось, они всё те же друзья, любят всё тех же и друг друга не меньше. — Всё будет хорошо, Миш, — Юра наконец-то по-настоящему улыбается. А Мишке уже хорошо, он высказался и теперь он пуст. И по-прежнему предан Юрке, Родине и себе.***
Когда Юра отдает рапорт об увольнении Каверину, в голове только шум. И так весь день, будто в тумане, он не понимает где он, что он делает, то есть понимает, но не знает зачем. Юра не видит света впереди тоннеля, тьма окружила его. Он выходит из паба, успев почти на ходу догнать последнюю рюмку горячительного. Если Юра пьёт — значит голова не может придумать пути выхода, а если уж его голова не может, значит Мишкиным ногам и вовсе нечего делать. За его быстро удаляющейся спиной Миша резко, как всегда, тормозит и выпрыгивает из машины (как только сил в конце дня хватает?). Юра ушёл недалеко, но Мише приходится чуть не бегом за ним следовать. На Юрином фоне Миша кажется служивой собакой, которая передвигается короткими перебежками за человеком с семимильными, по сравнению с её, шагами. — Юр, Юр, Юр, стой, подожди. Куда ты так несёшься? Юра не отвечает и угрюмо продолжает путь по известной траектории. Слава богу, силы Мишку ещё не оставили — ему ничего не стоит схватить друга за пальто и остановить. Юра молчит и, кажется, смотрит на выложенную плитку дорожки, хотя никуда он на самом деле не смотрит. Взгляд расплывчатый, брови жалобно сдвинуты на переносицу — это Миша видит сразу, как только Юра медленно поднимает всё норовившую упасть обратно вниз, тяжелую голову. — Опять варишься. Юр, не потеряно ещё ничего, ты же сам прекрасно знаешь. Мы же и не из таких задниц вылезали. Ну! — Миша легонько встряхивает друга за плечи. Юра только поджимает губы и, смотря на Мишку, заторможенно моргает. — Я рапорт об увольнении написал. С этой фразой уходят последние силы, которые держали его до этого в относительно приемлемом состоянии. Юра бухается лбом в Мишино плечо и почти полностью наваливается на него. — Юрка... — говорит Миша на выдохе, обхватывает одной рукой худую брагиновскую спину, а другой зарывается всей пятерней в копну густых, вкусно пахнущих шампунем и рабочим кабинетом, волос. Ласково гладит, чуть сжимает на затылке и возвращает руку на макушку — Мишка видел, как Вера успокаивала Брагина после тяжелого дня, а потом обязательно коротко целовала в кончик острого носа. Юра тоже вспоминает, его плечи вздрагивают и опускаются. Мише больно, хотя при этом и очень приятно, в чем он никогда даже сам себе не признаётся, быть опорой для такого Брагина. Одно дело, защищать его тело: подставляться под пули, закрывать собой от взрыва, и совсем другое — душу. Он не может точно знать, какая мысль придёт сегодня в голову Юре, не может пустить пулю в чувство Вины и поглощающую Тревогу. И это его, если не потихоньку убивает, то очень беспокоит. Мише надо продумать каждый свой шаг и сделать так, чтобы этот шаг вел в итоге к разрешению всех серьезных Юриных проблем, а не всеобщему унынию. А Юра всхлипывает и всякий раз на чем свет стоит клянет себя за это. Ему плохо, и он не хочет, чтобы это видел Мишка, даже если это единственный человек, которому он готов доверить свое горе. Юра хочет просто отдохнуть, он устал «думать», как раз в тот момент, когда его золотая голова больше всего нужна. Вся непрекращающаяся цепочка трагических событий за последние годы так его вымотала, что он готов был бы немедля броситься с концами в Неву. Но он прямо сейчас висит на Мишке, который тоже предельно устал, но не сдаётся и не сдастся даже после смерти, поэтому он обнимает его тоже, крепко-крепко, так, что кажется, что это уже Юра держит Мишу, а не наоборот. — Юр, поедем. Я жрать хочу, как собака. — Ну тебя, — Брагин стукает друга по спине, дожидается заразительного тихого смеха и отпускает. В машине едут молча. Мишка, странно задумчивый, следит за дорогой, чего никогда за ним не наблюдалось, а Юра замершим взглядом буровит проплывающие мимо дома. Ехать ещё минут тридцать, глаза страшно слипаются, в салоне пахнет чем-то родным, а шорох шин по пустынным ночным улицам очень успокаивает болезненно напряжённые нервы. Когда Миша в очередной раз бросает на друга обеспокоенный взгляд, он видит его расслабленно «растекшегося» по сидению, видит разгладившиеся морщинки лба и между бровей — Юра в своём кратком, спокойном сне казался моложе, несмотря на пробивавшуюся в черноте волос седину. Мишка глубоко вздыхает и обращает засветившийся взгляд на дорогу. Он решает для себя, что всё сделает, только чтоб Юрка не знал, что такое старость от поглотившей тоски. Когда Миша заворачивает во двор, Юра всё ещё спит, упёршись виском в стекло. Машина останавливается, двигатель перестаёт шуметь, салон погружается во мрак и тишину. Миша ещё медлит пару минут, не хочет беспокоить, но все-таки решается и тормошит друга за плечо. — Юр Иваныч, приехали, извольте выгружаться! Юра вздрагивает, потирает уставшие глаза и оглядывается. — Уже дома, что ли..? — Дома, дома, давай уже, иди поднимайся. Че-то купить надо? Я щас быстро сгоняю, — Мишка уже тянется завести машину обратно, но Юра останавливает, обхватывает его руку и сжимает в своей. — Не надо, всё есть. Юр Иваныч медлит, руку не отпускает и молчит так, как будто что-то важное хочет сказать. Миша весь замер в ожидании и каждый Юрин жест отслеживает. Наконец Юра говорит, и глаза его улыбаются: — Спасибо, Миш. Мишины брови приподнимаются, а сам он расплывается в широкой улыбке. — Так бы и сказал сразу, а то я думаю, в чём ты мне признаться решил. Я же тебе говорил уже, я за тобой и в огонь, и в воду и по медным трубам. Даже в мусорке готов порыться... — Мишина быстрая речь до самого подъезда, да что уж там, до самой кухни сопровождает товарища Первого. Теперь снова товарища Первого, потому что Юра знает: просто так они не сдадутся. Не сейчас и не с Мишкой.
