Огни Сатиналии

Костница была не самым дружелюбным местом в жизни Луканиса. Бледные зеленовато-голубые тона навевали болезненную тоску, тусклый свет давил на виски, а гулкий, скребущий по нервам звук воды сводил с ума. Дни сливались в однообразную, серую массу — вязкую, как болото, — и Луканис уже почти перестал их считать. И тот день, когда всё в очередной раз изменилось, стал яркой вспышкой в череде бесконечного однообразия. Он стоял в центре своей ледяной камеры, напряженный, сосредоточенный, прислушиваясь к ритуальным песнопениям. Воздух был пронизан шёпотом магии крови, над головой пульсировал алый купол заклинания — символы светились сдерживающим багрянцем, обновляя барьеры, сдерживая внутри. Злость недовольно рычал, как дикий пёс, – Луканис давно заметил, что демон относится к магии крови особенно озлобленно. Он прикрыл глаза, мысленно баюкая его злобу, накатывающую на него тошнотой и головной болью. Они дышали в унисон — один человек, одно тело, две сущности. А потом в песнопения ворвался резкий звон оружия. Свист стрел. Гул магии. Кто-то пришёл. Луканис успел только коротко вдохнуть, прежде чем купол над его головой треснул — физически и магически — и этого хватило, чтобы Злость сорвался с поводка. В их общих действиях не было раздумий, только безупречный инстинкт — лёд и песок окрасились кровью быстрее, чем охрана успела понять, что происходит. Воздух стал тяжёлым, пахнущим смертью и железом. Последнее тело упало к его ногам. Луканис смотрел на него сверху вниз с холодным презрением — и тогда за его спиной раздался голос. — Луканис Делламорте, я полагаю? Он обернулся и замер, потрясённый. Серые глаза — яркие на смуглом лице. Чёрные волосы, растрёпанные после боя. Губы тронуты знакомой лукавой улыбкой. Луканис видел это лицо как наяву весь год, представлял его, держался за этот образ как за последний светлый момент в своей жизни, который позволял ему не сойти с ума. Такой же, как в тот вечер год назад.

~~~

Сатиналия пришла в Тревизо вместе с первыми прохладными ветрами Умбралиса. В этот вечер город скинул с себя повседневную усталость, словно старый плащ, и облачился в яркие краски и золото огней. Узкие улочки переливались огнями фонарей, их отражение плавало в чернильной воде каналов, и эта игра света казалась чем-то волшебным — почти нереальным. Гирлянды тянулись от дома к дому, раскачиваясь под лёгким ветерком, а маски — сотни масок! — украшали лица прохожих, превращая каждого в загадку. Воздух полнился запахами медовых лепёшек, пряных вин и цветов. Голоса звучали громче, музыка — живее, а время — текло, будто сладкий, тягучий ликёр. Это был праздник, в который дозволено почти всё — беззаботный, неуловимый, где прошлое и будущее растворялись в карнавале страстей и тайн. Сатиналия дарила людям короткую передышку, напоминая, что даже в мире, где с каждым годом тучи сгущались все темнее, всё ещё было место радости. Завтра наступит утро, снова пойдут дожди и начнётся привычная серость. Но не этой ночью. Луканис не любил праздники. Вернее, он не любил толпу — слишком много глаз, слишком мало личного пространства, слишком легко прозевать угрозу в гуще людей, захмелевших от вина и веселья. Но он любил свою семью, а Илларио был не из тех, кто принимает отказ. — Луканис, — голос Илларио разносился по всему дому, пока Луканис упорно делал вид, что его нет за закрытой дверью, — я буду орать, пока ты не согласишься! Клянусь Андрасте, все решат, что я умираю! Голос у Илларио был не лучше, чем у голодного кота, и Луканис, привыкший сохранять невозмутимость перед лицом любых угроз, сдался. Так Луканис оказался здесь, в самом сердце праздника, за столиком на краю площади, с лицом, скрытым за гладкой чёрной маской демона, выбранной, разумеется, Илларио. — Настоящий Демон Вирантиума, кузен, — с довольной ухмылкой пояснил тот. — Гроза магов, каратель, загадка. Тебе подходит. Луканис не стал спорить, закатив глаза. Маска действительно была хороша — острые, резкие линии, вытягивающиеся в небольшие, но выразительные рога. Да, он умел внушать страх. А ещё — держаться в стороне. Его устраивало наблюдать за людьми — как они танцуют, смеются, переплетаются руками и губами, — не сливаясь при этом с толпой. Илларио, конечно же, потерялся в ней с первой минуты, но вскоре появился снова, сияя, словно нашёл очередной трофей. Рядом с ним шёл юноша — не старше двадцати — в простой серебристой маске, закрывающей лишь верхнюю половину лица. Глаза у него были серыми — слишком светлыми, почти прозрачными, — на щеке три родинки складывались в правильный треугольник, прячась под буйными черными кудрями. Луканис отметил это чисто профессионально, из привычки запоминать лица. Он был почти уверен, что этот юноша станет ещё одной из тех безупречных побед Илларио. Кузен склонился к нему, что-то мурлыкнул — видимо, очередную приторную фразу, в которой, наверняка, были слова "луна", "глаза" и что-то непристойное, завуалированное под комплимент. Юноша выдержал паузу, потом чуть склонил голову, рассматривая Илларио, как диковинного жука, и ответил сладко и ядовито одновременно: — Я не уверен, что твой репертуар меня впечатляет. Или ты всегда начинаешь с фраз, от которых краснеют даже статуи? Луканис замер на долю секунды — а затем, не сдержавшись, фыркнул. Глухо, сдержанно, но с истинным удовлетворением, наблюдая, как Илларио ловит моментальный удар по самолюбию. Незнакомец скользнул по нему взглядом — быстрым, изучающим, слишком внимательным для слегка захмелевшего мальчишки, празднующего Сатиналию. Луканис сразу это понял. — Демон Вирантиума? — спросил юноша, кивнув головой в сторону его маски. Голос лёгкий, игривый, но с той самой ноткой, что выдаёт человека, привыкшего взвешивать слова. Луканис непроизвольно выпрямился. Что-то внутри кольнуло — не страх, нет, но усталость. Слишком часто это начиналось именно так: шёпот, восхищение, странная смесь почтения и фанатизма. Ещё один Ворон, очарованный его тенью. — Можно и так сказать, — ответил Луканис. — Ты восхищаешься им? Юноша приподнял бровь, уголки губ дёрнулись, будто он с трудом удержался от слишком честной улыбки. — Восхищаюсь? — переспросил он, будто пробуя это слово на вкус. — Думаю, Делламорте и без прозвищ справляется неплохо. Луканис невольно замер. Простая фраза, но она мягко поддела ту застарелую усталость, что копилась годами. Незнакомец не смотрел на него с фанатичной преданностью, не говорил с трепетом в голосе — нет, он словно видел за прозвищем человека. Или, по крайней мере, пытался. — Должно быть, он страшно от этого устал, — добавил юноша спустя мгновение, задумчиво рассматривая его маску. И Луканиса вдруг отпустило. Будто кто-то взял и приоткрыл окно в душной комнате. Он медленно протянул руку, позволив себе призрачно улыбнуться: — Демон. Юноша хмыкнул — негромко, с тем блеском в глазах, что заставляет кровь чуть быстрее бежать по венам. Рука, что сжала его ладонь, была тёплой и мозолистой. — Габриэль, — ответил он. И, выдержав короткую паузу, добавил с лукавой насмешкой: — Но ты можешь звать меня "почти святой". Луканис вскинул бровь, не в силах сдержать лёгкой ухмылки. Мир вокруг был ярким — слишком, слишком живым — огни, маски, музыка, смех, запутавшийся в шелках и вине. Ночь, которая будто бы была соткана из грёз, где всё позволено и ничто не реально. И вдруг Луканис поймал себя на мысли: а что, если на одну ночь поддаться этому колдовству?

~~~

И вот, спустя год и расстояния, Габриэль снова стоял перед ним. Только это был не Габриэль. — Я Рук, — сказал он, и Луканис почувствовал, как что-то в его груди надломилось. Ни капли узнавания. Ни тени воспоминания в этих глазах. Луканис держался за этот образ целый год, словно это был последний луч света в его жизни, — но сейчас, когда они снова стояли друг перед другом, этот свет гас, оставляя только ледяную пустоту. — Ты нужен мне, — продолжил Рук, ровно, холодно, деловито. Эти слова могли бы стать надеждой. Могли бы согреть его, если бы прозвучали по-другому. Но вместо этого остро резанули по живому, оставив зияющую рану. Луканис почти услышал что-то за этой фразой — тонкий, слабый намёк на знакомое тепло. А потом упрекнул себя за эту глупость. За слабость. — Конечно, — ответил он, с трудом удерживая голос ровным. — Я в долгу перед тобой. Он сделает всё, что нужно. Ради Рука. Ради этой войны. Ради того, чтобы хоть как-то удержать хрупкую нить, что когда-то связала их и теперь обрывалась с каждым их новым словом. *** Возвращение на Маяк было почти безмолвным. Пространство Тени давило со всех сторон — здания, подвешенные в пустоте, казались ненадёжными, зыбкими, словно могли раствориться в любой момент вместе с теми, кто решился здесь обосноваться. В воздухе висела настороженность и что-то ещё — что-то колючее, невысказанное. Недоверчивый взгляд Хардинг, холодный взгляд магички — кажется, Нэв, — подчеркнутая до неестественности дружелюбность эльфийки — Луканис не смел их обвинять. Он чувствовал к себе то же самое. В камине потрескивал огонь, бросая рваные тени на стены. Нэв и Беллара сидели за длинным столом, а Рук, скрестив руки на груди, открыто смотрел на него — с той упрямой, почти хищной уверенностью, что до боли напоминала Луканису другой вечер. — Если я сорвусь, — сказал Луканис, опираясь ладонью на каменную статую, — вы знаете, что делать. Нэв открыла рот, но Рук её опередил: — Нет. — Рук… — Я сказал, нет, — в голосе зазвучала сталь. Девушки тут же бурно начали шептать ему на ухо, как будто Габриэль — Рук! — сам не маг и не знает, насколько может быть опасно состояние Луканиса. Луканис прикрыл глаза, впитывая телом жар от камина, ловя красные всполохи под закрытыми веками. В голове растекся заинтересованный шёпот Злости. — Это же он? Твой Габриэль? Он не такой. Как в твоей памяти. Ладонь невольно сжалась в кулак. Яростный шёпот за его спиной не утихал, подзуживаемый терпеливыми замечаниями Рука. — Дай. Мне. Поговорить. Луканис скрипнул зубами. — Исчезни. Злость зарычал, и в этот же миг нос обожгла резкая боль. Луканис ощутил тёплую струйку, стекающую к губам. Чёрт. Он быстро вытер её ладонью, но Рук уже заметил. — Ты в порядке? — его голос был резким, обеспокоенным. Хотелось поверить, что ему и в самом деле не все равно. — Луканис? Нэв и Беллара вскочили. Их тревога и напряженность повисли в воздухе, и демон внутри злобно оскалился на неприкрытые намерения. — Всё хорошо, — сквозь зубы сказал Луканис. — Просто выйдите. Он сам успокоится, когда не будет зрителей. Нэв с Белларой колебались, но в итоге подчинились, обменявшись взглядами. Когда за ними закрылась дверь, остался только Рук. Он не сдвинулся с места. — Я попросил выйти, — повторил Луканис, глядя в огонь. — А я решил остаться, — Рук чуть склонил голову, упрямый и спокойный. — Ты плохо выглядишь. И Луканис снова увидел в нем его прошлого — того, с кем гулял по улочкам Тревизо, того, кто мурлыкал под нос песню, кто переплетал пальцы с его и касался, не спрашивая, пока ночь медленно сгорала вокруг них. Перед ним стоял человек, которого он когда-то хотел оставить рядом — и которого потом потерял на год.

~~~

Они не задержались за столиком — Габриэль оказался слишком подвижным, словно сама Сатиналия струилась в его венах вместо крови. — Скучно сидеть, — заявил он, поднимаясь с лёгкостью человека, которому для счастья достаточно просто идти вперёд. — Пошли, Демон. Хочу увидеть, как ты веселишься. Луканис усмехнулся было, уже готовый сказать, что веселье — не его стихия, но Габриэль не оставил ему выбора: схватил за запястье, словно это было самое естественное движение в мире, и увлёк в самое сердце праздника. Толпа вокруг пела и смеялась, плясала и кружилась, точно море, в которое их затянуло. Пальцы Габриэля легко соскользнули с его запястья на локоть — небрежно, но не случайно. Позже — на лопатки, направляя его, когда Луканис замешкался у прилавка с горячими каштанами. И снова — коротким касанием ладони к ладони, когда Габриэль показал на уличного фокусника, запустившего в небо целую стаю золотых бабочек. И что удивительно — Луканис не отстранился. Эти прикосновения, столь назойливые и лишние в обычные дни, сейчас казались… правильными. Они были частью общей какофонии праздника — огней, смеха, музыки и лукавой улыбки рядом. — Твоя маска выдаёт тебя, — сказал Габриэль, когда они остановились у торговца сладостями. — Слишком дорогая для случайного гостя. Луканис повернул голову. — А твоя? — Моя говорит, что я всего лишь бедный мальчишка, ищущий приключений, — хмыкнул Габриэль, выбирая медовые лепешки. — Но ты уже догадался, что я лгу. — Уже, — кивнул Луканис, позволив хорошему настроению тронуть губы улыбкой. И Габриэль опять прикоснулся — возмутительно нагло поднося кусочек лепешки прямо к его губам, приглашая попробовать. Луканис выгнул бровь, глядя в насмешливые глаза, и ему вдруг стало ясно, что это не случайные жесты, не глупая привычка или простая игривость. Габриэль это делал осознанно — проверяя, как далеко может зайти, как много Луканис может позволить ему. И себе. И самое странное — Луканис не только позволял. Он отвечал. Медовое тесто растеклось по языку. Серые глаза довольно прищурились. — Ты не боишься демонов, Габриэль? — Только тех, кто прячется под маской святых. — Габриэль проводил взглядом его язык, слизнувший крошку с уголка губ. — Но ты... ты ведь честный демон. Луканис тихо рассмеялся. Они шли дальше — к выступающим музыкантам и фокусникам, к лоткам с вином и карамельными яблоками, и в какой-то момент Луканис поймал себя на том, что отвечает Габриэлю тем же. Лёгким касанием ладони к его спине, когда тот остановился слишком резко. Пальцами на запястье, когда протягивал ему кружку с пряным, горячим вином. Плечом к плечу, когда они стояли слишком близко, разглядывая артистов, и никто из них не делал шага в сторону. Луканис чувствовал, как напряжение — то, что обычно держало его спину прямой и разум трезвым, — медленно растворялось в атмосфере этой ночи. Это было странно. Опасно. Пьяняще. Луканис позволил себе чуть глубже вдохнуть ночь, забывшись в её магии. Сегодня он мог быть не только Демоном. Сегодня он мог быть просто мужчиной, которому понравился красивый незнакомец с наглыми манерами и обаятельной улыбкой. И пока Габриэль смеялся над танцем артиста-мальчишки, одетого в костюм дракона, Луканис ловил себя на мысли, что хочет узнать, как будет чувствоваться этот смех, если поймать его губами.

~~~

И вот теперь он стоял у камина с кровью на лице и демоном в голове. И Рук, этот новый, недосягаемый, колючий Габриэль, смотрел на него не с нежностью — с тревогой. Как будто Луканис был ещё одной опасностью, с которой придётся справляться. Луканис хотел бы объясниться. Хотел бы сказать: "Ты не забыл меня. Ты просто почему-то не понял, что это я. Посмотри, посмотри внимательно". Но Луканис молчал. Потому что если Рук узнает… Если он снова потянется к Луканису, осознав, кто перед ним, что тогда? Какого демона он захочет — того, с кем танцевал под звуки лютни, или того, что сейчас стоит, сжимая окровавленные пальцы и держа внутри себя настоящее чудовище? Луканис не был уверен, что хочет знать ответ. Поэтому, встретившись с его глазами, все еще ожидавшими ответа, он лишь коротко сказал: — Всё в порядке. Иди. И Рук ушёл — медленно, с легкой неуверенностью в шаге, как будто не хотел этого делать. Дверь гулко захлопнулась, оставив Луканиса наедине с самим собой. А потом дни стали похожи один на другой — скроенные из коротких разговоров, молчаливых взглядов и почти случайных прикосновений. Луканис сидел с ним за столом, но всегда чуть дальше. Сражался рядом, но никогда не стоял плечом к плечу. Рук говорил с ним — сдержанно, дружелюбно, но будто не позволяя себе шагнуть ближе. И это сводило с ума. Луканис не хотел этих границ — между ними, между прошлым и настоящим. Он хотел снова слышать его голос рядом, не только в вопросах и приказах. Хотел чувствовать его касания не мимолётными — когда они передавали друг другу карты или оружие, — а осознанными, нежными, как тогда. Он хотел того Габриэля. Но рядом был Рук. И что-то внутри него выло от этого молчаливого, бесконечного расстояния между ними — от того, что даже год не смог стереть с его души ту ночь, те несколько часов, когда они были по-настоящему близки. А теперь они были так мучительно далеко. — Он всё ещё твой, — раздраженно шипел Злость. — Просто скажи ему. Но Луканис не мог. Потому что впервые в жизни он боялся не за себя. Он боялся за них обоих. *** Кофейня Pietra казалась невосприимчивой к оккупации. Или антаам был слишком восприимчив к яду на чашках. Атмосфера здесь была прежней, как будто патрули кунари за окнами, следы недавних стычек на мостовой и затаившийся страх в глазах прохожих не имели здесь власти. Здесь все еще правили балом скатерти с выцветшими лавровыми листьями, неторопливые беседы и запах обжаренных зерен и корицы. Луканис позволил себе на несколько секунд забыться. Илларио ушел, озадачив его новостями и странным поведением, и теперь осталось только тепло чашки в руках, горечь темного напитка на языке и человек напротив. Рук сидел, откинувшись на стуле, и играл пальцами с серебряной ложечкой — задумчивый, но не напряженный, расслабленный настолько, насколько это было возможно. Он смотрел на Луканиса — долго, изучающе, с лёгкой ленцой, за которой угадывалось что-то более глубокое. В его взгляде искрами вспыхивало то самое дерзкое очарование, которое Луканис помнил слишком хорошо. На секунду ему показалось, что время повернуло вспять. — И на что же похож этот кофе? — мягко спросил Рук. — На прощальный поцелуй, — вырвалось из Луканиса раньше, чем он успел подумать. — Горький, горячий. И его всегда мало. Он пригубил напиток, застонал от удовольствия — возможно, чуть более преувеличенно, чем следовало, — и заметил, как Рук вскинул бровь. — Не думал, что кофе может быть таким… чувственным, — протянул тот, широко ухмыляясь, но потемневшие глаза выдавали его истинные мысли. — Или это исключительно для меня? Голос был соблазнительным, с нарочито томным придыханием и трепетом ресниц. Луканис почувствовал, как что-то сжалось в груди. На одно опасное мгновение он подумал, что Рук всё-таки помнит. Но нет. В этом флирте не было воспоминаний — только здесь и сейчас, лёгкая игра между двумя мужчинами, одна из тех, что начинается с улыбки и заканчиваются чем-то горячим и безрассудным. И всё-таки… — Разве ты не заслужил этого? — тихо ответил Луканис, наклоняясь ближе к нему. Он пожалел, что не выбрал один из тех небольших столиков на двоих, за которыми расстояние не ощущалось таким огромным. Рук прищурился со своей фирменной хитростью, за которой всегда пряталась хищная внимательность. — Заслужил? — он усмехнулся. — Скажи, Луканис, ты всегда так вознаграждаешь своих заказчиков? Или я — исключение? И Луканису захотелось его ударить и поцеловать одновременно. В его голосе снова звучала та дерзость, которая была в Габриэле. В его взгляде снова мелькала та искра, с которой он год назад приглашал Луканиса танцевать, наплевав на здравый смысл. Луканис чувствовал, как сердце глухо ударяется о грудную клетку, предательски, слишком сильно. Он почти позволил себе поверить, что это тот же человек, что Рук — это Габриэль, который просто сделал вид, будто не узнал его, но на самом деле всё понимает. Луканис уже собирался сказать что-то — что-то еще более откровенное, что-то, что позволило бы оставить след на этих губах, — как вдруг раздалась музыка. Лютня. Луканис услышал её — и всё рухнуло. Он узнал мелодию сразу, с первых нот.

~~~

Лютня зазвучала неожиданно мягко, словно кто-то невидимый смягчил звуки праздника, вплёл в шум голосов тонкую лиричную мелодию. Песня потекла неспешно, и Луканис на миг закрыл глаза, позволяя себе утонуть в этих звуках — и тут же открыл их снова, когда Габриэль резко потянул его за руку. — Танцевать, — сообщил он так неизбежно, как бывает неизбежна смена времён года. — Я не танцую, — отозвался Луканис, но шагнул за ним, даже не думая сопротивляться. — Неправда, — ухмыльнулся Габриэль, — ты просто не пробовал со мной. Они остановились чуть в стороне от толпы, там, где музыка звучала чище, а пространство всё ещё было их собственным. Луканис вздохнул, поймал запястье Габриэля и бережно, но настойчиво, развернул его, поднимая одну руку и переплетая их пальцы вместе. Другую ладонь он положил на талию и отстранился — ровно на расстояние, которое выглядело приличным и безопасным. Но у Габриэля было свое мнение на этот счет. Он недовольно цокнул языком и обвил руками шею Луканиса, притягивая его ближе. — Кому нужны эти приличия, — шепнул он. — Неужели тебе? Луканис рассмеялся — низко, свободно — и покачал головой. — Ты не умеешь играть по правилам, — выдохнул он у самого его виска. — Но тебе это нравится, — прозвучал ответ неожиданно серьёзно, без тени шутки, и Луканис почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Он не стал спорить. Просто отпустил последнюю ниточку осторожности и опустил руки на талию Габриэля, крепче, чем собирался, как будто тот мог исчезнуть, если держать его легче. Нос Луканиса почти невесомо коснулся шеи Габриэля — тёплой, пахнущей чем-то сладким и терпким, с тонкой солью пота и лёгким ароматом трав. Музыка текла дальше, и кто-то пел — дуэт, юноша и девушка, их голоса переплетались с лютней, создавая нечто тягучее и печальное, полное тоски и надежды одновременно. Габриэль вдруг начал петь тоже — у самого уха Луканиса. Пел едва слышно, будто для него одного. Луканис почувствовал, как сердце его гулко отозвалось на эту песню — и прежде чем успел себя остановить, сам подхватил вторую партию, почти инстинктивно, срываясь в низкие, глухие ноты, переплетаясь с голосом Габриэля, как дуэт там, в толпе. Это было тихо, для них двоих, интимно до дрожи, как если бы они были в постели, шёпотом деля между собой чужую мелодию. «Твои сны, как огни, меня манят в пути, В каждом шаге любовь, в каждом слове "прости"» — Сквозь туманы и тьму я пройду до зари, — выдохнул Габриэль, прижимаясь лбом к его лбу. — Чтобы город весь сжечь и тебя мне найти… — отозвался Луканис, закрывая глаза и ощущая, как их дыхания сливаются в одно. Музыка стихла, сменяясь на другую, дуэт на площади замолчал. Габриэль медленно отстранился, но не убрал руки, невесомо касаясь пальцами его затылка. Они стояли так, глядя друг другу в глаза, и Луканис чувствовал, как под кожей закипает что-то необратимое — желание, да, но не только. Он хотел поцеловать его. Прямо здесь, на глазах у всех. Но делить этот момент, уже обжигающий нервы своим наступлением, с толпой не хотелось. Это должно было остаться между ними. — Пройдёмся? — спросил он тихо. И в этом вопросе было больше, чем просто предложение. Габриэль сделал шаг назад и сжал его руку. — Куда ты хочешь меня увести, Демон? — Подальше отсюда.

~~~

Чтобы весь город сжечь и тебя мне найти. Лицо Рука, только что открытое, с игривой улыбкой, — застыло. Взгляд стал пустым, как если бы кто-то одним движением закрыл окно и захлопнул ставни. Он не напрягся — нет, он не дал себе такой слабости. Но Луканис видел её, видел, как пальцы, только что крутившие ложечку, замерли. Как взгляд стал стеклянным, прикованным к темноволосому барду у стойки, перебирающему струны лютни. — Хорошая мелодия, — сказал Рук после мучительно долгой паузы. Голос звучал ровно, почти безразлично — так, как будто несколько секунд назад он не застыл, будто это не прервало их флирт бесчувственным росчерком кинжала. — Никогда не слышал раньше. Луканис смотрел на него и чувствовал, как сердце, которое только что трепетало в сладкой агонии, сжалось. Ты помнишь. Ты слышишь эту музыку, и она обжигает тебя так же, как обжигает меня. Но ты сделал выбор её забыть. — Да, — ответил Луканис, глядя в чашку, пряча боль за глотком горького кофе. — Я тоже не слышал. И вечер, который почти напомнил ему ту самую ночь, разлетелся на куски. *** Тишина в комнате Луканиса была обманчива. Только потрескивали свечи на столе, а в воздухе, как натянутая струна, звенело напряжение. Рук стоял, скрестив руки, спиной к двери — а Злость напротив, сияя фиолетовыми глазами. — Ты ведь понимаешь, что ничего не изменится? — голос у Рука был мягкий, ровный, будто он успокаивал зверя. — Придётся смириться. — Смириться? — Злость будто смаковал это слово, склоняя голову, и в этой интонации было нечто торжествующее. — А ты сам разве смирился? Или тебе нравится эта игра в маски? Рук не ответил. Только напрягся едва заметно — тонкой, почти невидимой линией на губах. — Не я один тут демон, — почти ласково добавил Злость. Луканис почувствовал, как хватка на его разуме слабеет, будто тот сделал то, что хотел, — бросил в остывший камин искру и теперь с интересом ждал, разгорится ли пламя. И вот — он снова был собой. Резкий вдох, словно пловец, вынырнувший на поверхность. — Прости, — голос сорвался. Он коснулся носа — кровь. Конечно, снова кровь. — Мне жаль, что ты это видел. Рук, задумчивый, не бросился с вопросами, не заговорил о том, что только что произошло. Вместо этого он подошёл медленно, почти осторожно, и протянул платок, касаясь пальцев Луканиса чуть дольше, чем следовало бы. — Это не имеет значения, — сказал он тихо. — Ты — это ты, с демоном или без. Луканис замер. Зачем он так говорит? Почему его голос звучит так — тепло, мягко, как будто он… Он не должен был видеть его таким. Он не должен был принимать это — его, одержимого, сломанного, с клеймом демона внутри. Ты — это ты. Луканис чувствовал, как внутри что-то сжимается, скручивается в тугой узел, потому что это невыносимо. Он не должен этого слышать. Но Рук смотрел на него так, как будто хотел сказать ещё что-то — что-то важное, что так и застряло у него в горле. Луканис убрал окровавленный платок и сделал крохотный шаг вперед. — Тебе нравится играть с огнём, — его голос был почти шёпотом. Голова кружилась, как будто они стояли не в разогретой комнатушке за камином, а под прохладным воздухом праздничных улиц Тревизо. Рук качнул головой, и на губах мелькнула эта знакомая полуулыбка — та самая, что заставляла сердце Луканиса колотиться слишком быстро. — Тебе тоже, — ответил он. И расстояние между ними исчезло. Это было неумолимо — не порывисто, а медленно, почти томительно, как будто они оба осознавали, куда это ведёт, и ни один не хотел отступать первым. Луканис поднял руку, пальцы осторожно коснулись скулы Рука, большим пальцем он очертил уголок его губ, как когда-то раньше. Он не должен был этого делать — но не мог остановиться. Он чувствовал его дыхание, прерывистое, слышал, как в тишине бьются их сердца в общем ритме, слишком громко для такого маленького расстояния. — По крайней мере, я знаю, что делаю, — прошептал он. Он склонился ближе — медленно, с таким же намерением, с каким когда-то шёл за ним по улицам Тревизо, уверенный, что следующий шаг будет последним, что это всё станет реальным. И тогда… Рук поднял руку и мягко накрыл его губы пальцами. Не грубо, не резко — с какой-то нежной, почти бережной решимостью. — Я не могу, — прошептал он с едва скрываемой болью в голосе. — Прости. Пространство, которое исчезло между ними, снова вернулось, как будто Рук провёл невидимую черту. Прежде чем Луканис успел сказать хоть что-то, тот уже отвернулся и вышел, не глядя на него.

~~~

Узкие улочки, ещё недавно пестревшие огнями и полнившиеся голосами, теперь казались тише, темнее — как будто сам город утих, оставив только их двоих среди мягкого шёпота воды в каналах и далёкого эха музыки. Камни под ногами были гладкими от времени и тысяч шагов, но Луканис едва это замечал. Всё, что он ощущал — это тепло пальцев Габриэля, переплетённых с его собственными. Он не помнил, когда в последний раз вот так держал чью-то руку — без цели, без задачи, просто потому что хотелось держать. Маски по-прежнему скрывали их лица, и это давало странную свободу — не видеть чужих глаз, не бояться, что кто-то узнает его. Тонкие рамки анонимности сделали их разговоры ниже, интимнее, сдержаннее по содержанию, но горячее по подтексту. — Ты говорил, что не любишь праздники, — тихо сказал Габриэль, сжав его пальцы. — Интересно… почему сегодня? Луканис усмехнулся, краем глаза поймав отражение их силуэтов в тёмной воде канала. — Сегодня я встретил одного назойливого незнакомца, который не умеет принимать слово "нет". — Твое "нет" не убедило меня ни разу, — засмеялся Габриэль. Они спустились по широкой лестнице вниз, к воде. Темнота у пристани казалась плотной, почти осязаемой. Лишь редкие отблески далёких фонарей отражались в тёмной воде канала, мерцая, словно звёзды, утонувшие в глубине. Суета и праздник позади них уже растворились в тишине, и теперь здесь были только они. Габриэль не отпускал его руки — сжимал пальцы так, будто боялся, что Луканис вдруг исчезнет вместе с огнями на воде. — Я думал, ты предложил прогуляться… — голос его звучал тихо, почти шёпотом, и в нём больше не было прежней дерзкой лёгкости. Теперь там звенело нечто иное — что-то, от чего сердце Луканиса забилось чуть быстрее. Он не ответил. Просто поднял руку и медленно коснулся маски Габриэля, большим пальцем проведя по её краю, там, где она касалась щеки. Её хотелось снять, но не для того, чтобы узнать, кто скрывается за ней. Хотелось увидеть выражение его лица — настоящее, открытое, то, что невозможно спрятать даже под серебристыми перьями маски. Габриэль мягко перехватил его запястье. — Оставь, — прошептал он. — Сегодня святая ночь. Пусть будет так. Слова обожгли сильнее, чем любое прикосновение. Луканис с трудом сглотнул, пальцы дрогнули… но вместо того, чтобы отстраниться, он провёл ладонью по шее Габриэля, пальцы легли на его затылок, а в следующий миг Габриэль сам шагнул ближе, губы нашли его губы — горячо, решительно, так, будто это должно было случиться с самого начала их знакомства. Это было и нежно, и жадно одновременно — вдумчивый поцелуй, слишком осознанный для людей, которые знали друг друга всего несколько часов. Луканис крепче обнимал его затылок, пальцами вплетаясь в кудри, а другой рукой скользнул по его талии, притягивая к себе. Габриэль позволил — без борьбы, без колкости — он поддался, почти сдался в его руки, прижимаясь к нему так, будто не было ничего естественнее, чем это. Время растянулось — плавное, тягучее, как мёд. И Луканис чувствовал, как каждое новое движение губ Габриэля только медленнее, глубже, жарче расплавляет его, унося далеко за границы того, что он когда-либо позволял себе чувствовать. Они целовались, будто уже тогда знали: это будет не конец, а лишь начало чего-то большего. Когда Луканис отстранился, Габриэль улыбнулся — чуть лукаво, с прежним огоньком в глазах. — Ты не так уж и плохо целуешься для того, кто не хотел даже танцевать. Луканис, пытаясь выправить дыхание, коснулся губами уголка его рта — почти игра, почти снова поцелуй. — А ты не так уж и неотразим, как думаешь. — Врёшь. И Луканис хрипло рассмеялся, потому что Габриэль был прав. Они сели на скамейку, не отпуская друг друга. Габриэль склонил голову к плечу Луканиса, будто делал так всегда, и Луканис, сам не замечая, как, провёл рукой по его спине — медленно, почти рассеянно, словно пытаясь понять, что это было: слабость или что-то другое. Это было безумие. Его жизнь — это контракты, это холодная расчётливость, это выборы, где чувства — не более чем угроза. Он привык, что всё, что выводит его за границы контроля, — опасно. Он не позволял себе ни случайных встреч, ни ночей, которые могли бы значить хоть что-то. И уж точно не влюблялся в незнакомцев после одного поцелуя. Но сейчас он сидел рядом с человеком, которого знал всего несколько часов. И почему-то хотел, чтобы эта ночь не кончалась. — Пойдём ко мне, — тихо сказал Габриэль, не отстраняясь, и в его голосе не было ни напора, ни просьбы — только уверенность в том, что это было бы правильным продолжением вечера. Луканис на миг закрыл глаза. Если бы он пошёл… Если бы он позволил себе это, утро оказалось бы скомканным — украденным у ночи, в которой не осталось бы ничего, кроме горьковатого послевкусия. А потом — корабль, контракт, и в конце пути лишь очередная кровь на его клинке. Он не мог остаться. — Утром у меня корабль, — хрипло сказал Луканис. — Контракт в Тевинтере. Габриэль молчал — не потому, что не понял, а потому, что понял слишком хорошо. Луканис не ошибся в своих наблюдениях. Вороны знают, что такое контракт. Они оба знают. — Значит, эта ночь — это всё, что у нас есть? Луканис отстранился, испытав острую необходимость видеть его глаза, прежде чем отвечать. Габриэль смотрел на него, серьезный, сосредоточенный. — Я не хочу, чтобы это было просто ночью, — сказал Луканис медленно, не сводя с него взгляда. — Не хочу, чтобы это было просто так. Он вслух признался в этом — и Габриэлю, и самому себе — и слова будто сорвали с него невидимые оковы, которые он даже не осознавал. Габриэль улыбнулся — не своей дерзкой ухмылкой, а мягко, почти грустно. — Тогда вернись ко мне, — сказал он, так спокойно, будто все уже решил для себя. Луканис глубоко вздохнул. Вернуться. Это звучало так просто — как будто путь назад вообще существовал. Он должен был сказать что-то разумное — что не знает, что будет, что контракты не всегда заканчиваются по плану, что у него нет права обещать. Но, глядя в серые глаза Габриэля, он понял, что не может промолчать. — Встретимся через неделю, здесь же. Я буду ждать тебя. Габриэль не ответил сразу — вместо этого он медленно провёл пальцами по его запястью, сжал легко, будто пытаясь закрепить этот момент. — Обещаешь? Как далеко они зашли. Несколько часов — и вот он уже на грани обещания, которое, возможно, не сможет сдержать. Но он хочет. Хочет слишком сильно. Он услышал собственный голос словно со стороны — ровный, без единой дрожи: — Клянусь. Где-то вдалеке раздался колокол — один удар, второй, третий, — и Габриэль едва заметно вздрогнул, словно это вернуло его к реальности. И прежде чем Луканис успел осознать, что время утекает, потянулся вперед и поцеловал его — жадно, решительно, запечатывая их уговор. Это не прощание. Это клятва — горячая и бескомпромиссная, как кровь, пылающая в их венах. — Не опаздывай, — прошептал Габриэль в его губы. Луканис выдохнул сквозь сжатые зубы. — Никогда. Он обнимал его крепко, зная, что это нельзя удержать, что время уже убегает, ускользая сквозь пальцы. И впервые за долгие годы хотел, чтобы оно остановилось. Чтобы этот миг, этот человек, это чувство — остались с ним. Он чувствовал, как сильно хочется забыть о контрактах, о долге, о предстоящем заказе… забыть обо всём, что делает его Луканисом Делламорте. И если бы он только знал, чем это обернётся — может, он бы тогда остался.

~~~

Рук вернулся через час. А может, вечность спустя. Луканис слышал, как он замер перед дверью — долго, слишком долго, словно не находил смелости войти. Слышал, как тихо, решительно выдохнул, собираясь с мыслями. Он не встал, не сделал ни шага навстречу — просто сидел на краю кровати, упершись локтями в колени, и перекатывал между пальцев запонку. Металлический птичий клюв колол подушечки пальцев, возвращая его в реальность каждый раз, когда мысли снова соскальзывали в ту бездонную пропасть, что открылась между ними после неслучившегося поцелуя. Дверь скрипнула и закрылась, отсекая их от мира. — Прости, — голос Рука разрезал тишину. Он был хриплым, сорванным — как будто всё это время не молчал, а говорил. Сам с собой. Луканис не поднял головы, продолжая перекатывать запонку между пальцами. Внутри было пусто. Глухо. Смирение — болезненное и тяжёлое — уже успело крепко вцепиться в него своими острыми зубами. — Это не имеет значения, — тихо сказал он, наконец поднимая взгляд. Рук выглядел так, будто едва держал себя в руках. Плечи напряжены, губы сжаты, пальцы нервно теребили край пояса. — Имеет, — отрезал он, громче, чем следовало. — Для меня — имеет. Тонкая нить натянулась между ними. Рук провёл рукой по волосам — они были чуть влажными, как будто он долго умывался, пытаясь обуздать эмоции. Он сделал глубокий вдох — и сказал: — Я не хотел, чтобы ты подумал, будто… что дело в тебе. Это не так. Он замолчал, стиснув зубы. Луканис пристально смотрел на него, лицо его оставалось спокойным — слишком спокойным, чтобы это было правдой. — А как я должен думать? Рук прикрыл глаза, собираясь с духом. — Год назад… — начал он, и голос его дрогнул. — Я встретил человека. На Сатиналии. Воздух между ними стал тяжёлым, как перед грозой. — Мы провели вместе всего один вечер, — он коротко усмехнулся, и в этой усмешке больше было боли, чем иронии. — Я знаю, что это сейчас прозвучит очень глупо и наивно, но я влюбился в него по уши. Какой идиот может полюбить за один вечер человека, чьего лица даже не видел под маской? Луканис ничего не ответил. В этой комнате таких идиотов было двое. — Я не хотел отпускать его, — горько сказал Рук, — но у него был контракт. Мы условились встретиться вновь через неделю, на том же месте, на котором расстались. Каждое слово давалось ему с трудом, но он продолжал говорить. — Я ждал его до рассвета. А потом… приходил каждую неделю. Каждую, Луканис, пока Виаго не отослал меня из Антивы после моего провала с антаамом. Думал, что вдруг… вдруг именно сегодня он все-таки придет. Рук подошел ближе — почти бессознательно, словно слова больше не могли терпеть расстояния между ними. Луканис поймал его взгляд — абсолютно больной и измученный. — Я хотел забыть, правда, — прошептал он, пытаясь найти в глазах Луканиса ответ. — Но вот я здесь, спустя год, и я все еще не знаю, как мне выкинуть его из головы. Это было невыносимо — слышать, как Рук пытается вырвать эту любовь с корнем. — Зачем ты говоришь мне это? — сорвалось у Луканиса прежде, чем он смог себя остановить. Рук вздрогнул. Вопрос хлестнул его, как пощечина, и на мгновение Луканис подумал, что он снова уйдёт. Но вместо этого Рук шагнул ближе. — Ты мне нравишься, Луканис, — честно сказал он. — Это… слишком очевидно, чтобы отрицать. Я хочу быть с тобой. Но я не знаю, как это сделать, пока я всё ещё… всё ещё чувствую это. Это не честно. Ни к тебе, ни к нему. Луканис медленно поднялся, осторожно, словно любое резкое движение могло разрушить хрупкий баланс между ними. — Рук… Тот мотнул головой, пытаясь взять себя в руки. — Я не хочу, чтобы ты чувствовал, будто… будто ты запасной вариант, — выдохнул он. — Даже если ты готов с этим справиться, я… я не готов. И тогда, прежде чем Рук успел сказать что-то ещё, Луканис сделал единственное, что мог сделать. Он потянулся и коснулся его плеча, привлекая к себе — без намёков. Просто чтобы оказаться рядом. Рук замер — он всё ещё дышал прерывисто, а Луканис чувствовал, как под его ладонью напряглись мышцы. — Я понимаю, — тихо сказал Луканис. — Правда, понимаю. Он действительно понимал. Слишком хорошо. И хотел сказать другое. Что это он — тот самый Демон, которого Рук ждал неделю за неделей. Что это его слова — о встрече, о возвращении — Рук держал в сердце целый год, пока отчаяние не переплелось с надеждой в тугой, болезненный узел. Он хотел сказать, что никогда не собирался исчезать, что каждую минуту в Костнице держал перед глазами его образ, и что только это не дало ему сломаться. Но он не мог. Не сейчас. Не в том уязвимом состоянии, в котором они оба находились. Не в этой комнате, где воздух пропитался кислым запахом тоски. Рук смущённо отстранился, сделал шаг назад — будто напоминая себе, что не должен подходить к Луканису слишком близко. — Спасибо, — прошептал он, избегая его взгляда. — Прости, что все так вышло. Рук не ждал ответа. Он развернулся и вышел, не позволяя себе передумать. Луканис долго стоял в той же позе, пока не позволил себе наконец упасть на кровать. Он закрыл глаза, всматриваясь в темноту за веками, а уголки губ дрогнули в сдавленной, едва заметной улыбке — той, что рвётся наружу вопреки всему. Злость появился рядом фиолетовым всполохом, хмыкнул вопросительно, на удивление молчаливый. Луканис отмахнулся. Ему было в кои-то веки всё равно, что он не один в своем теле. Потому что, несмотря на тяжесть этого разговора, несмотря на боль, звучавшую в каждом слове Рука, в каждом его взгляде, — Луканис чувствовал только одно. Рук любит. Рук всё ещё ждёт. И больше — больше он не собирался молчать. *** Они с Руком шли бок о бок по тихим улицам Тревизо, и каждый звук их шагов гулко отражался от камня. В воздухе чувствовалось напряжение войны, оккупации и глухого страха. — Виаго сказал, что видел кого-то из старых информаторов у церкви Андрасте, — говорил Рук, и голос его был резким, деловым. — Возможно, кто-то из тех, кто связан с контрабандой камека. Если мы поторопимся… — Позже, — коротко бросил Луканис. Рук прищурился, но промолчал. Дальше они шли в молчании. Луканис чувствовал, как оно с каждым шагом набирает вес — сначала лёгкое, почти привычное, а потом всё более плотное, вязкое. Чем ближе они подходили к пристани, тем короче становились его ответы. — Ты уверен, что здесь кто-то будет? — Да. — У тебя назначена встреча? — Можно и так сказать. Рук бросил на него короткий взгляд. Луканис не смотрел в ответ — только крепче сжал кулаки, будто это могло помочь сдержать слова. Когда они вышли на знакомую пристань, Луканис остановился. Рук сдвинул брови, огляделся — никого. Только слабый свет фонарей, отражающийся в чёрной глади воды. Рук переступил с ноги на ногу — резко, нетерпеливо, будто это место с каждой секундой давило на него сильнее. — Что это за встреча? — его голос стал ниже, жёстче. — Где информатор? Луканис не ответил. Он слышал только плеск воды в канале и гулкое биение сердца в висках. — Луканис, — позвал Рук настойчивее. — Что происходит? Он повернулся к нему, не сразу находя в себе силы заговорить. Слова застряли где-то в груди, обжигая изнутри, путая мысли. Он почти неосознанно потянулся к Руку — взял его за руки, как тогда, на празднике, перед танцем. Его пальцы обхватили запястья, но Рук тут же вырвался, будто обжёгся, и отступил на шаг. — Что ты делаешь? — его голос дрогнул. Не от страха — от непонимания, от тревоги, от боли, которую он прятал за этой резкостью. Луканис прикрыл глаза, борясь с желанием снова его коснуться. — Прости, — выдохнул он наконец. — Я опоздал. Рук замер. Растерянность и непонимание в воздухе разом сгустились во что-то липкое, почти ощутимое. Мгновение длилось слишком долго. — Ты… — голос Рука сорвался, и он откашлялся. — Ты смеёшься надо мной? Луканис покачал головой. — Рук… Но Рук уже шагнул вперёд, и в его глазах вспыхнула ярость — не громкая, не взрывная, а та, что месяцами копилась, не в силах найти выход. — Я думал, у тебя есть хоть капля благородства, — слова зазвенели злостью. — Чтобы не издеваться надо мной вот так. Луканис вдыхал и выдыхал медленно, сохраняя контроль. В его мыслях попытка объясниться выглядела намного легче. — Как ты узнал про это место? — прошипел Рук. — Я не говорил. Кто тебе рассказал? Виаго? — Я не узнавал, — тихо сказал Луканис. — Я знал точно. — Что? Рук моргнул — на одно быстрое, болезненное мгновение, и Луканис увидел, как в его взгляде страх сменяется гневом. — Габриэль… — Рук отшатнулся, неверяще глядя на него. — Прошу, поверь мне. В следующий момент пощёчина — резкая, яростная, — обожгла Луканиса до звона в ушах. Он не шелохнулся. Не от того, что удар был слабым — Рук вложил в него всю злость, всю обиду, накопленную за год. Просто этот удар был ничем по сравнению с тем, что он чувствовал внутри. Рук тяжело дышал, его грудь вздымалась, а глаза сверкали — то ли от гнева, то ли от слёз, которые он отчаянно сдерживал. — Довольно, — его голос сорвался на хрип. — Ты узнал у Виаго и подумал, что это… это смешно? Что ты можешь играть с моими чувствами, Луканис? Он отступил — раз, другой, пятясь к лестнице. Луканис видел, как с каждым его шагом что-то между ними рушится, как трещины растут, грозя разломить то, что они даже не успели построить. И если Рук сейчас уйдёт… Это будет конец. Луканис действовал, не думая. Быстро шагнул вперёд и попытался схватить его за руку — но Рук дёрнулся, вырываясь, и зло прошипел: — Не трогай меня! Луканис сжал зубы. — Рук, подожди… — Что подожди?! — голос Рука сорвался, ярость трещала в каждом слове. — Думаешь, я стану слушать тебя после того, что ты… Луканис снова потянулся к нему — теперь быстрее, крепче, цепляя за локоть, но Рук шагнул вбок, вывернулся, с силой толкнув его в грудь. Он двигался хищно, отточенно, и Луканис вдруг ясно осознал, что это не просто бурная ссора. Это столкновение двух Воронов — каждый из них привык отбиваться, привык не давать себя схватить. Если Луканис попробует остановить его силой — они будут драться. А этого он не хотел. Поэтому он резко сместился в сторону, уходя от встречного рывка Рука, и в тот же миг развернул его движением плеча, перехватил — и одним плавным, точным манёвром прижал к себе, фиксируя обе его руки за спиной. Спина Рука крепко ударилась о его грудь. — Отпусти! — Рук дёрнулся, пытаясь пнуть его в голень, но Луканис держал его прочно. Не жёстко, не причиняя боли — но так, чтобы Рук не смог уйти. Он чувствовал, как тот дышал — прерывисто, тяжело, зло, но под этим — было что-то ещё. Близость сбивала с толку. Он ощущал тепло его тела через плотную ткань, чувствовал, как каждый удар сердца Рука отзывается у него в груди, как запах разгоряченной кожи проникает в нос. И прежде чем в голову пришли хоть какие-то разумные объяснения, прежде чем он успел подумать, что сказать, — слова сами сорвались с его губ, касаясь уха Рука. — Я же обещал сжечь этот город, чтобы найти тебя. Рук перестал вырываться. Плечи, секунду назад напряжённые, как туго натянутая тетива, вдруг обмякли, а дыхание — всё ещё рваное — стало тише. Луканис ощущал, как его тело в долю секунды перестроилось — из сопротивления в полное оцепенение. Будто это были не просто слова — будто он ткнул в самую суть, в самую открытую рану. Рук медленно повернул к нему голову, ровно настолько, чтобы краем глаза поймать его силуэт. И в его взгляде уже не было ни гнева, ни ярости. Только потрясение. Луканис видел, как за несколько секунд в Руке рушатся стены — те, что он выстраивал весь этот год, чтобы не сойти с ума от потери. — Что… — голос Рука дрогнул, почти беззвучный. Он дернулся, и в этот раз Луканис отпустил его. Рук развернулся к нему лицом, начал вглядываться в него по-новому — не в Луканиса, которого он знал последние недели, а в кого-то другого. В того, кто когда-то держал его за руку на празднике. Кто танцевал с ним под чарующие звуки лютни. Кто целовал его на пристани в ночь, когда всё началось. И мир, который за год потерял для Рука все краски, вдруг начал меняться. Луканис видел, как его взгляд метался — от глаз к губам, к линии скул, к каждому знакомому штриху, который год назад Габриэль пытался запомнить через прорези карнавальной маски. — Не может быть, — прошептал Рук, и голос его дрожал. — Я такой идиот… Он коснулся пальцами его бороды, будто воображая, как он выглядит без нее. — У Демона… — голос Рука дрогнул, и он поправил сам себя. — У тебя. У тебя не было бороды. Неужели… я не узнал тебя из-за этого? Луканис почти рассмеялся — низко, нервно. Шутка — всего лишь глупая, случайная шутка, однажды брошенная Илларио, — неожиданно оказалась правдой, обманув не только его врагов. — Почему ты не сказал мне? — прошептал Рук. И в этом вопросе не было обвинения. Только боль — ровно такая, как если бы он спросил: почему ты позволил мне так долго ждать? почему мы потеряли столько времени? Луканис задержал дыхание. — Ты не узнал меня, — сказал он тихо. — Я не был уверен… что тебе это нужно. Он видел, как брови Рука едва заметно дрогнули. — А еще в моей голове сидит демон. Рук осторожно касался его небритой щеки — будто проверял, что Луканис не рассыплется от этого прикосновения. Его пальцы были горячими, дрожащими, словно он боялся, что если ослабит хватку, всё это окажется очередным воспоминанием, а он сам — в одиночестве на этой пристани. — Ты же знаешь, мне плевать на твоего демона, — выдохнул он, и это было не колкое замечание — это был обрывок истины, которую Рук держал в себе с самого начала. — И ты был нужен мне. Всегда. Луканис закрыл глаза на миг — не от усталости, а потому что больше не мог сдерживаться, и в следующую секунду Рук наклонился ближе — и их губы столкнулись в поцелуе. Рук целовал так, словно хотел стереть этот год из своей памяти — грубо, напористо, пленяя губы Луканиса, теряя дыхание, разрывая воздух между ними горячими, короткими вдохами. Луканис притянул его ближе, пальцы прошлись по линии позвоночника, сжимая грубую ткань куртки. Им нужно было только это: губы, тяжёлое дыхание, руки, что цепляются друг за друга с бешеным, нетерпеливым голодом. Рук тихо, коротко застонал ему в губы — и это свело Луканиса с ума. Он скользнул языком по нижней губе Рука, и тот тут же приоткрыл рот — жадно, широко, принимая его внутрь с тем отчаянием, которое было в каждом его движении. И сначала это было хаотично — беспорядочные поцелуи, без меры и ритма, пальцы Рука путались в волосах Луканиса, тянули его ближе, ещё ближе, будто между ними всё ещё было какое-то проклятое расстояние. Но потом Луканис властно сжал его затылок и изменил угол — чуть медленнее, чуть мягче, всё ещё с той же страстью, но уже осознанно. И это сработало. Рук дрогнул, дыхание его сбилось на вдохе, поцелуй стал медленным, плавным, и Луканис ласкал его язык своим — не требовательно, а с той глубокой нежностью, которая бережно хранилась в нём весь этот год. — Создатель, — срывающимся голосом выдохнул Рук, но это не было молитвой — это было откровением. Луканис поймал его лицо, погладил щёку — большим пальцем прошёлся по треугольнику из родинок, так отчётливо знакомому, что в глазах закололо от той дикой, острой радости, что это всё — больше не сон. — Ты здесь, — шепнул Рук ему в губы. — Ты правда здесь… Луканис не ответил — просто остался рядом, прижимаясь лбом к его лбу. Они стояли так, пока тяжёлое дыхание не стало чуть ровнее, а губы не перестали тянуться друг к другу так жадно. — Меня зовут Луканис. Рук моргнул, не понимая, почему он это сказал. А потом его губы тронула тень улыбки, растерянной, но тёплой. — А я Рук, — ответил он, и Луканис слышал, как имя "Габриэль" растворилось в его горле, так и не сорвавшись с губ. — Рад познакомиться. История, поставленная на паузу долгий год назад, наконец продолжилась. И на этот раз — без масок.