Рука — тело

Тёмно-красное пятно пролитого вина расплывается на чёрном парадном мундире жадно впитываясь в шерсть. Минута и вскоре ничего не напоминало о досадном происшествии. Прочие и вовсе не обратили внимание на неловкость — это же молодой гауптштурмфюрер Шварцкопф, хлещущий выпивку любого градуса и качества, как воду! Дурная слава бежит вперёд локомотивом без тормозов, окутывая всё зловонным чёрным дымом из печей концентрационных лагерей. Он пропитался духом опалённой плоти, вымаран в жирной саже — продукте из оплавившихся мышц и костного мозга. Не забыть, не отмыться. Особенно ярко гауптштурмфюрер об этом помнил, когда больной и потухший взгляд находил в чудесной фарфоровой мыльнице брусок грязно-жёлтого, выплавленного человеческого жира. Презент от одного из начальников КЛ. Это жизнь внутренностями наружу, чувствуя, как в трепещущем нутре заводятся вечно голодные паразиты. Говорят, это новая мода среди голливудских заокеанских див — выпить чудо-таблетку чтобы легко достичь жёстких параметров красоты. Фабрика грёз даст фору армии Тысячелетнего рейха: крепкая дисциплина на съёмочной площадке и нескончаемая круговерть вечеринок в казармах. Выпотрошенное нутро постоянно болит: то ноет, подобно застуженному зубу; то свербит наросшая корка гноя. Бывает, всё заходится судорогой после свежих ран, нанесённых тупым, ржавым ножом. Самое гадкое, что делает это собственная Рука. Затянутая в чёрную перчатку, она будто ласковей, но тяжелее, всегда тверда и уверена в своих действиях. Рука ценна. Наверное, ценнее остального Генриха. Её готовы усыпать благами, хвалить, пользоваться внешней безотказностью, не обращая внимания на стальную хватку, способную в любой момент сомкнуться вокруг горла и перекрыть доступ к воздуху. Генрих Шварцкопф ежедневно чувствует на себе предупреждающее сжатие. Шаг влево, шаг вправо и перед глазами начинают маячить чёрные мушки. Становится страшно до одури, но покорное Руке тело не стремится уйти от опасности, напротив, оно ластится, словно новая порция мучений — величайшая ласка. Диссонанс такой же, как яркие афиши фильмов и грязные слухи про то, кто с кем спит, кто сколько платит за порочные удовольствия и даёт на лапу полицейским. Генрих чувствует себя тряпичной куклой, насаженной на Руку. Каждое движение пальцев внутри перетряхивает ватное нутро, натягивает швы подгнивших ниток. Лишь голова-болванка, расписанная умелой рукой, продолжает улыбаться, в то время как ниже – труха, грязь и ощущение чужих пальцев, играющих с требухой. — Хорошие мальчики всегда должны улыбаться, — указывает Рука, чёрными пальцами залезая в рот и растягивая уголки до боли. — Какие могут быть думы в этой хорошенькой пустой головке? Улыбайся, Генрих, им это нравится. Генрих послушно выполняет приказ (ведь он солдат), и все думают, что за очаровательный малый этот гауптштурмфюрер! Что за чудесная у него правая Рука! Такая ответственная! На этой руке будет хорошо смотреться ремешок офицерского хронометра! Да, циферблата ему правда не хватало. Чтобы точно знать, когда нанести окончательный удар по действующему режиму. — Роскошный подарок, — хвастается Рука, потряхивая запястьем. Ремешок обхватывает узкое жилистое запястье туго, но не чрезмерно. Чего не скажешь о шее Генриха, перетянутой удавкой. Пенька врезается в кожу, перетирает её до алой росы. Генрих улыбается, чувствуя на языке вкус крови из порванного рта. — Конечно, не настолько, как твой портсигар от фюрера, но сойдёт, — продолжает Рука. — Могу подарить, — предлагает Генрих. Рука щурит светлые глаза (совсем как самые мелкие частички пепла, разлетающиеся по всей округе круглосуточно, ведь печи на территории рабочих лагерей никогда не затухают). — Нет, он твой. — Чего ты от меня хочешь? — устало спрашивает гауптштурмфюрер, наливая воду в высокий хрустальный стакан, но Рука подсовывает низкую рюмку мутного шнапса. — А чего Рука может хотеть от тела? Генрих не знает и покорно опустошает рюмку за рюмкой, пока стены не начинают покачиваться перед глазами. Острый подбородок устраивается у него на плече. — Не знаешь ответа, милый мой? Не знаешь, — холодные губы пронзили висок. — Рука — часть тела. Я часть тебя, Генрих. Мы едины.