Верю...

— Черт! — глухое невыразительное ругательство разбавляет бескрайнюю темноту Басманной тягучим морозным облаком. Изосимова не со всей силы — скорее уже по инерции — вновь и вновь прокручивает серебристое колёсико «зажигалки», все с большим и большим сожалением констатируя, что беда, как ей и положено, никогда не приходит одна. Тут тебе и не сильно, но обидно низкие оценки от коллег; тут тебе и «вантузная» «непревзойденно красивая» Якубович, удумавшая как по подиуму пройтись всему самому личному и больному, что может быть у женщины; тут тебе и такси, которое, сука, обещает приехать аж через двенадцать минут — и то весьма «около того». Еще и зажигалка эта чертова… Силы сегодня явно не на ее стороне. Сухая горькая усмешка ядом той самой упомянутой Оленькой паучихи гулко сделает с губ. Не прав же ты, Владик. Ой, как не прав… Черти всегда своего «союзника» берегут. Эти самые «черти» никогда не позволят ему оказаться в таком положении — без поддержки, без зажигалки, без возможности даже элементарно попасть домой — где печаль свою можно наружу выпустить — или хотя бы утопить в двенадцатилетнем виски. Где можно почувствовать себя живее — хоть на самую малость… — Что, бабонька, тоскуем? — не в меру радостный, не в меру ожидаемый сейчас голос заставляет вздрогнуть и выматериться, спасибо, что не в голос. И вот какого хуя этот бесенок все еще торчит здесь? Какого хуя подошёл, блять, именно к ней? Неужто Толик его хваленный не орет во всю мощь, что безопаснее сейчас было бы закурить около атомной станции? — Ну, ничего, — кажется, инстинкт самосохранения у обоих «хлопцев» благополучно ушел в отставку. — В жизни, знаете ли, все бывает, — Изосимова до боли сжимает зубы, улавливая носом обволакивающие, весьма приятные и благородные, но в эту минуту воспринимающиеся как чистое издевательство пары насыщенного табачного дыма. Дразнит, гаденыш. — Поставишь ты, значит, «тройку» за идеально пройденное испытание, а тебе раз — и за твое, пройденное хуево, «семёрка» прилетает. Как интересно, правда? — бескрайнюю темноту, точно тортик перочинным ножиком вдруг разрезает хитрющая, поистине дьявольская улыбка — освещенная пламенем зажигалки, совсем неслучайно оказавшейся в руках молодого человека. — Будете? Ангелина борется с собой недолго. Ангелина сдается практически сразу. Пожалеет? Безусловно. Но это всяко лучше, чем грохнуться в обморок — от никотиновой ломки и пиздеца, накладывающегося один на другой бесконечными, все сильнее давящими на грудь слоями. — Потому что урок, Ангелина, должен был быть усвоен, — сигаретный дым наконец проникает в лёгкие, даруя столь мимолетную, но необходимую иллюзию облегчения. — А как иначе оградить вас, такую умную и весьма проницательную, вроде как, женщину от столь нелепых ошибок в дальнейшем? — Ошибка моя была только в том, Владислав, — докурив сигарету почти до конца, имеет возможность ответить колдовка. — Что я не влепила тебе единицу. — Кажется, кто-то хочет остаться на дополнительные занятия? И на последнем месте в турнирной таблице. Поздравляю, мои родственнички могут это запросто организовать! «Приедет через девять минут» — блять. Еще и стоит на месте. Крутится, крутится как Додоша под деревом в поисках туалета. И где только таких долбаебов берут? Пусть ждёт одну звезду и очень «хороший» отзыв! — Что, не торопится карета забирать нашу Золушку на бал? — усмехается. Сучонок. Ещё и в телефон пытается ее заглянуть, Варвара двухметровая. — Но это дело поправимое же, — рядом слышится негромкий, воодушевленный писк отключающейся сигнализации. Сигарета чернокнижника в тот же миг отправляется в урну, а сам Череватый делает несколько решительных шагов вперед. — Поедемте, Ангелин. Пока ваш драндулет приедет, пока пробки все соберёт… К утру дома, дай Бог, окажетесь. — А твой «драндулет», значит, по воздуху все пробки обойдет? — хитро прищуривается Изосимова, в душе, собственно, не понимая, какого дремучего фига ещё не отправила этого засранца в пешее эротическое. Впрочем, еще… Не вечер? — Толя и не на то способен! — заговорщически и, черт возьми, обольстительно улыбается пацан, напрочь лишая женщину выбора. — А главное, он знает короткий путь до вашего дома! — Может, и адрес ему говорить не стоит тогда? — чуть кривовато, чуть кокетливо усмехается Изосимова, перетягивая свои пышные формы ремнями его ненаглядной «Хонды». Сам предложил, сам потом пусть и кается. А она успеет еще. — Можно и не говорить, — забавно кривит щетинистую моську Владик, поворачивая ключ в замке зажигания. — Но тогда быстро «добросить» не обещаю. Толе время нужно, чтобы поймать сигнал и из Преисподней. — Хер с тобой. Домой хочу, — Ангелина все же называет ему свой адрес, всматриваясь в бесконечность проплывающих мимо, так сладко согревающих душу надеждой на скорый уют огней. Сдаёт бабка, кажется, совсем сдает. Впрочем, он сам вызвался на подмогу, в рыцаря поиграть захотел. Взгляд Изосимовой косым лучом фонаря, на миг авто окатившего, трусцой пробегается по чернокнижнику, сосредоточенно смотрящему на дорогу. Хорош, ничего не скажешь. Не даром девки кипятком ссут. Да и не только девки-то. Сама б зажгла с ним, родись он на двадцать лет раньше… Невыразительное, но вполне характерное урчание в желудке вдребезги разбивает таинственную тишину салона, вызывая у пацаненка вполне ожидаемую дебиловатую улыбку. Черт! А надо же будет ведь еще этого обалдуя на чай пригласить… Мальчишка проголодался пуще нее, поди. А в ее холодильнике целый батальон мышей уже висит, наверное. Зелье какое сварганить — пойдет, а вот суп… Что уж и говорить — давненько она не кухарничала, давненько. А гостей привечала — и вовсе почти никогда. Да и кто в гости к бабе Яге по собственной воле заглянет? Впрочем, может надумала себе проблему она? В конце концов, его супруга дома ждёт, ребенок маленький… — Как вы относитесь к итальянской кухне? — машина неожиданно, но уверенно тормозит около сияющего огням и роскошью заведения с вывеской «Osteria Mario». Слюна скапливается во рту в обильном и еще больше драконящем желудок количестве. На самом деле, она сейчас бы с чистой душой «умяла» бы и пиццу, и курочку по-домашнему, и черта в ступе самого, но… — Дорого, — не возражает — скорее, констатирует колдовка, а коротко подмигнувший ей, Владислав, уже уверенно открывает дверь своего авто. — Жди меня, бабонька. Ангелина грозно, но мысленно лишь матерится. Чего задумал этот говнюк? Не собирается ли он жрать все это в одно лицо, с упоением глядя в ее голодные, пылающие праведной местью очи? Устало закрыв те самые очи, женщина в бессилии откидывается на спинку сидения, потирая пальцами виски беспощадно саднящие. Кажется, она окончательно сходит с ума. Или малахольный этот совсем «кукухой» поехал? Неужто и впрямь угостить решил? На лицо лезет глупая, слишком мечтательная улыбка. Святая вода, о чем она думает? Принесет пожрать — и прекрасно. А она в знак бесконечной благодарности переведёт ему деньги на карту. Сейчас бы до дома добраться, да поскорее — а то заказы в этих элитных забегаловках готовятся хуеву тучу лет. Впрочем, ждать не приходится слишком уж долго. Через неполных двадцать минут он все же выходит из ресторана — с улыбкой до ушей и двумя крафт-пакетами в руках. — Вот и еда пришла, бабонька! — торжественно объявляет Владик, передавая женщине задорно шуршащие, обалденно пахнущие баулы. — Только дотерпи до дома-то! — Ангелина едва не смеется в голос, увидев его насупленно-грозный взгляд, неотрывно следящий за ее руками, чуть приоткрывшими один из пакетов. — А то слюной залью все вокруг — вплавь добираться будем! — Ну, а теперь скажи мне, Владик, — наконец, благополучно «утрамбовав» в себя пасту с морепродуктами, томатный суп, кусок охуенной римской пиццы и с наслаждением откинувшись на спинку любимого кожаного диванчика, имеет возможность начать разговор она. — Сколько я должна тебе за это удовольствие? Преспокойно сидящий напротив и с аппетитом до того уплетающий ту же самую пиццу, молодой человек устремляется на нее, точно на на новоявленного Иисуса Христа. — Бабонька, ты чего? Обижать меня вздумала, что ли? — в его черных глазах, кажется, и впрямь сквозит обида. Милый такой. Забавный. Смешной. И Ангелина не может себя более сдерживать. Ангелина заходится колокольным, заливистым, остаётся надеяться, не слишком уж ебанутым смехом. — Ну ты даешь, Владюш, — вытирая с уголков глаз беззаботные, нечаянно выкатившиеся слезинки, наконец отвечает ведьма. И что ее, право, настолько развеселило? — «Обижаю я». Обижаю я по-другому совсем. Это сразу чувствуется. — Да знаю я, бабонька. Знаю, как ты обижать умеешь, — смотрит насупленно, исподлобья. Серьезно уже. По-другому. Так, что сердце щемить начинает — хоть она и не сожалеет ни грамма о той своей «тройке». Хочется подойти, обнять, пожалеть — только знает она, что нельзя потворствовать его бесовским проделкам. Да и слишком горчит на языке осадок его сегодняшней «сладкой» мести. — Ты тоже ох, как умеешь, миленький мой, — Изосимова теперь не смотрит на чернокнижника. Ее взгляд теперь фривольно гуляет по белым, почти опустевшим, контейнерам со следами его «неслыханной» щедрости. — И словом, и делом. И семеркой этой. И «чувствами», — колдовка в волнении ёрзает на своем месте, ощущая в себе неумолимое, горячее как употреблённый десятью минутами ранее, итальянский супчик, желание отъебать этого чертенка и в хвост, и в гриву. Но вновь вступать в конфронтацию совсем не хочется. Хочется, чтоб понял он. Хочется, чтобы услышал — если бесы его не заложили окончательно своей чёрной ватой уши. — Ну, чего ты устроил в готзале-то? Я как-то думала, что ты умнее… — вот так вот, Владюш. Больно. Без наркоза. Но, как уж есть. До этого относительно ровно сидящий на своём стуле, чернокнижник, внезапно выпрямляется в струнку. Недоуменно смотрит, шокированно. Мрачно. Серьезно. И вдруг заходится громким душераздирающим смехом. — Ну вы даете, ну вы… Эх, Ангелина, Ангелина, — сокрушенно качает своей буйной головушкой он, взирая на женщину с немыслимым костедробительным укором. — Я тоже, знаете, думал, что вы умнее как-то. Но, оказалось… — он безнадёжно махает рукой в сторону ведьмы. В отчаянном сиюминутном порыве вскакивает с места. Растревоженный, с расстёгнутой рубашкой на две пуговицы, по кухоньке ее маленькой мечется, ероша шевелюру без того колом стоящую. — Вот вы думаете, я ублюдок такой? — наконец, этот бешенный марафон подходит к концу. Мальчишка все же возвращается на место. Красный как рак, пот ручьем почти льется. Ангелине жаль даже его становится. Батюшки святы, чего ж переживать-то так? — Но, хорошо, поставил бы я вам эту «десятку». Кому было бы лучше? Мне — безусловно! Я бы стал в их глазах святым, блять! А вы? Хуй-то там плавал! Они ошибок не прощают, понимаете! — в его взгляде проскальзывает мимолётная, горьковатая печаль. — Я сам виноват, распустил их, конечно. Но здесь я хотя бы попытался минимизировать масштабы катастрофы. Не ворошить это «осиное гнездо», что ли, — чернокнижник со вздохом опускает глаза, сокрушённо помешивая остатки золотистого чая с лимоном изящной серебряной ложечкой. — Пусть они лучше переключатся на всю эту тему с Левиным. Пусть они лучше подумают, что вы — ранимая, тонко чувствующая женщина, чем… — Владик обречённо махает рукой, в привычном жесте хватаясь за подбородок, да устремляя свой карий взгляд куда-то в неведомые, безоблачные дали, оставляя женщину на обетованной, ставшей в момент такой неуютной и шаткой Земле… Вот это он задал, конечно. Придумал же, еб твою мать. Мысли путаются, роятся, жужжат как ебучие осы из того самого гнезда, не обещая, однако ничего медового и приятного. Слова его на языке горчат, вяжут, побуждая отпить из кружки того же чая. Слова мальчишки злят, да что там — бесят ужасно — вплоть до желания выставить его на улицу здесь и сейчас, только… Трезвый рассудок-то не обманешь, не объебешь. Трезвый рассудок саму ее выставить хочет — без права на возвращение обратно. Трезвый рассудок изводит, рвет, ядом на душу капает — шальной мыслью о том, что не причём здесь мальчишка. Что сама, она, сука, во всем виновата. В том, что полоскают ее налево и направо. В том, что видят все ее глыбой каменной, големом сухим бесчувственным. В том, что Владик считает также — считает на полном серьезе, кажется. Но ведь это же нихуя не так! Наверное. Но признаться в этом сейчас — соразмерно по степени риска тому, что купить байк, сесть за руль и поехать «кататься» по Москве. Впрочем, на последнее она отважилась бы с куда большим энтузиазмом. В маленькой кухне становится дико, катастрофически душно. Окно бы открыть — да придется идти мимо мальчика, а не хочется как-то. Хочется спрятаться, стать маленькой-маленькой. Микроскопической. Хочется сквозь землю, нахуй, провалиться — или хотя бы нырнуть с головой под свое любимое бамбуковое одеялко, да и оно сейчас до обидного слишком недостижимо. Но не одна она, к сожалению, здесь. А значит, нужно продолжать казаться неуязвимой. Нужно держать удар и маску — коль уж намертво она с срослась с лицом. Нужно спрашивать — то, что больше всего пугает. То, что корябает душу — кошками дворовыми, черными, огромными — несоизмеримыми по своей кошмарности с теми, что довели Якубович до «панички» на чердаке. — А ты? — собственный голос кажется каким-то глухим, безразличным. Не своим, как будто бы — но так даже лучше. — Ты тоже так думаешь?.. Череватый смотрит куда-то перед собой задумчиво. На стуле ерзает, гнездится, точно наседка на жёрдочке. Рукой по лицу раскрасневшемуся проводит, словно бы собирая с него невидимые солёные капли. — Не знаю я, Ангелин, — а в глаза-то упорно смотреть не хочет. Лишь плечами пожимает — забавно, невесело. И говорит, наконец, терзая тот самый, многострадальный уже лимон в своей чашке. — Я верю в это. Верю, — чернокнижник все же осмеливается поднять глаза. Ангелина видит в них солнце, за верхушки сосен закатившееся. Ангелина видит в них боль — тяжелую, затхлую, ночами спать не дающую. Ангелина видит в них ту самую, ебучую, искреннюю невероятную веру — ту самую, которая возрождает из пепла и воздвигает на обломках руин города. Ангелина не может более сдерживать ком, так странно, так рассветно образовавшийся в горле. Ангелина неожиданно и легко нет, не поднимается — вскакивает с диванчика, в мгновение растворяясь в отчаянных, крепких, кажется, ждавших ее тысячу лет, объятиях. — Милый мой. Хороший… — слезы катятся из глаз бешенным, неостановимым потоком. Но останавливать их, казаться железнее и сильнее, нет ни желания, ни сил. Ведь, как ни странно, эти глупые, нечаянные капли, заставляют женщину чувствовать себя счастливой. Заставляют чувствовать себя живой. И это кажется чем-то незнакомым, чуждым. Это, возможно, пугает — но с этим же страхом можно себе позволить бороться? Ведь есть смысл. Есть вера. Есть тот, кто верит. — Ангелин, Ангелин, ну вы чего? — а мальчишка-то перепугался не на шутку. Аккуратно берет в лицо ее в свои большие теплые ладони, карими своим заглядывая тоскливо, проникновенно. — Я сказал что-то не то? Ангелина… — его взгляд покаянием плещется, практически самой настоящей мольбой. Его пальцы скул нежно касаются, убирая с них горячую, уже не так обильно льющуюся влагу. Хочется расслабленно, блаженно, с упоением закрыть глаза. Хочется уплыть — далеко-далеко, глубоко-глубоко. Чтобы вдохнуть и вынырнуть на берег — так неожиданно, так дико, так естественно ощутив прикосновение нежных, чуть шершавых, так робко и отчаянно просящих ласки, губ. Чтобы все-таки ответить — послав на хер все умные доводы и нелепые предрассудки. Чтобы пламенно, трепетно, неудержимо вознаградить чернокнижника за искренность, за слезы, за любовь — о которой она знала всегда, но осознала только сейчас. За веру. За жизнь — которая играла и кипела в ее венах, как никогда до этого. За Толиковых, мать его, чертей — которые, видимо, все-таки приняли ее в свою команду…