О Маргарите Валуа

Анри Леблан, небезызвестный в узких кругах (как это принято говорить, чтобы не обидеть кого-то несостоявшегося) историк, посвятил свой досуг музею Крозатье, кроющемуся в сердце сада посреди города Пюи-ан-Веле – стоило отдать мсье Леблану должное, совсем уж никудышным историком он всё ж таки не был. К примеру, твёрдо знал, что музей этот был создан не когда-то там, а именно что в первой половине XIX века. 　 Итак, господин Леблан прогуливался меж картин и мысли его были заняты, наконец-то, не одними только сухими фактами – к примеру, остановившись подле портрета загадочной «королевы Марго», то бишь, Маргариты Валуа, он как-то естественным мужским чувством не мог не отметить, что королева-то, ко всему прочему, была очень даже недурна собой! Даже больше – прямо-таки красива. С портрета на Анри как бы не напрямую, искоса, глядели лукавые, себе на уме тёмные глаза. 　 «Надо же, – думал Анри, рассматривая упрямую, своенравную линию рта королевы. – И как же так могло выйти, что у такой женщины совсем не было детей? Со стороны природы это настоящее кощунство!» 　 – Нет-нет! – вдруг участливо вмешался низкий, в чём-то даже приятный, но наделённый тяжёлым немецким акцентом голос, хотя Леблан ровным счётом ничего не говорил. 　 – Дети у неё очень даже были, вы не думайте! Точнее, один ребёнок. Совершенно очаровательная девочка. 　 Историк медленно отвернулся от Марго – перед ним, крайне дружелюбно улыбаясь, стоял некто весьма странной наружности. Он был одет, вне всяких сомнений, очень дорого и производил впечатление необычайно богатого человека средних лет (не очень-то молод, но и совсем не сказать, чтобы стар) – но больше всего Анри поразили глаза. В современном прогрессивном мире разность их цвета – явление уже не такое необычное, и всё же, они именно что поражали. Правый, непроглядно чёрный, казался омертвевшим и глядящим будто бы из мира совсем иного – левый, яркий зелёный, был каким-то непонятно задорным и даже залихватски озорным, если не сказать, самую малость безумным. Теперь же оба этих глаза смотрели на Леблана с неподдельным интересом – тот готов был поклясться, что с минуту назад чёртова немца здесь не было, а людей вокруг, напротив, было куда больше. 　 – Простите? – почему-то сипло и вообще голосом совершенно не своим проговорил Анри – незнакомца это ни с того, ни с сего, жутко развеселило, и он искренне расхохотался, запрокинув голову. Затем снова посмотрел на историка настолько лихо, будто начиналось что-то, о чём часто говорят «самое интересное». 　 – Позвольте! – звонко воскликнул он, брезгуя правилами музейной тишины и небрежно крутанув в ухоженной руке изысканной работы трость с набалдашником в виде, стоит отметить, головы пуделя. 　 – К чему извинения, дорогой мсье Леблан? Я ведь только исправил вашу допущенную по неведению историческую неточность – ведь бездетной замечательная королева Марго совсем не была. Давайте присядем, я вам расскажу небольшую историю. Итак, Маргарита Валуа – это между нами, конечно, обладала характером довольно-таки несносным. Должно быть, это и прельщало в ней мужчин самых высокопоставленных. 　 ...Маргарита Валуа обладала характером довольно несносным, и именно это прельщало в ней мужчин высокопоставленных и суровых – к примеру, небезызвестного молодого герцога Генриха де Гиза. Ох и навёл же шуму этот не в меру бурный и совершенно неуместный политически роман! Неуместный, в первую очередь, потому конечно, что де Гизы обладали мощью вполне достаточной, чтобы претендовать на трон самим. Будет лишним уточнять, что у бабки Медичи, то бишь королевы-матери Екатерины, на будущее дочери были свои планы, да и жениха-то она уже подобрала без всяких де Гизов – как всегда и в те времена, и ныне, всё закончилось семейной ссорой и домашним арестом. Поговаривают, будто зловредная Медичи так отлупила дочку, что потом сама зашивала ей платье – впрочем, это уже художественные детали, которые, как известно, чаще всего враки. 　 – Но вы ведь понимаете, дорогой Анри, что сидеть и лить слёзы было бы совсем не в характере нашей королевы, – оживлённо блистая своим зелёным глазом, заметил воодушевлённый собственными сказками иностранец – Леблан покосился в его сторону, но пока что ничего не сказал. 　 – Конечно же, она бы так не поступила! Хотя, сказать по правде, де Гиз ей уже и самой осточертел. В общем, королева Марго сделала то, что нужно любой уважающей себя ведьме, когда она чувствует необходимость развеяться – то есть, разумеется, полетела на шабаш одной прекрасной летней ночью. 　 – Минуточку! – неожиданным визгливым дискантом возмутился Анри, не в силах больше выносить всю эту белиберду. 　 – Одну минуточку! Какие ещё шабаши? Какие ведьмы? Я ещё слушал эту чепуху из уважения, но оскорбления исторических личностей... 　 – Позвольте, кто же её оскорблял? – весело возразил незнакомец, сверкая сумасшедшим своим изумрудным глазом и изображая кривую, но учтивую улыбку. 　 – Конечно, по вам сразу видно, что шабаш вам не знаком. Но, уважаемый мсье Леблан, отнюдь не каждая женщина достойна и способна быть ведьмой – в этом я вас уверяю. Вы же никогда не были ведьмой, почём вам знать, каковы они? 　 – Так ведь и вы не были, – злобно огрызнулся историк, раздражённый этим нелепым доводом и, к своему ужасу, начинающий втягиваться в безумное обсуждение ведьминской жизни королевы Марго. Иностранец посмотрел на него неожиданно кротко. 　 – Нет, но я их знал в достаточном количестве, – мягко, будто утешая буйнопомешанного, пояснил он, к негодованию Леблана глядя на собеседника уже только что не с отеческим всепрощением. 　 – Да и теперь знаю. Кроме того, попрошу запомнить – если кто-нибудь и оскорбил бы Маргариту Валуа, то уж точно не я. Так вот, наша королева отправилась на шабаш. 　 ... Королева Марго летела к Брокенским горам, оторвавшись от земли, опостылевшей матери, де Гизов, светских балов и, словом, всего, что могло удержать её в неволе. Наперегонки с ней, путаясь в распущенных волосах и нагоняя свистящий ветер, летела сама свобода – теперь никто из приближенных не узнал бы венценосную Маргариту, лишённую богатых королевских нарядов, сковывающих по рукам и ногам украшений и строгих причёсок. Она не была в эту ночь королевой людской, в бешеной пляске оббивая босыми ногами голые скалы, травянистые склоны и дремучие чащи в окружении таких же свободных и исступлённых – когда наконец посреди ведьминского торжества появился один крайне примечательный господин. Статный и, несомненно, дворянского происхождения, он был облачён во всё чёрное, и роскошный плащ его струился по широким плечам – рослый вороной испанский жеребец, на котором явился он, поначалу незамеченным, стоял теперь привязанным в лесной глуши. Едва увидев этого господина, ведьмы почтительно расступились; все, кроме самой Маргариты, опьянённой вольной ночью – она уже видела его прежде, незаметной тенью являвшегося на улицах возле дворца, и хорошо помнила взгляд его разных глаз: погасшего чёрного и почему-то яркого зелёного. Теперь она смотрела в них гордо и бесстрашно, как и полагается королеве, не только не отступая, но и, напротив, делая шаг вперёд. И тогда господин взял её под руку, и пол ночи они танцевали вальс в безумном вихре; не в сводах золотых клеток дворцов, но посреди деревьев, диких ручьёв и безлюдных полян – не испугалась королева Марго и после, когда его сухие губы наградили её опаляющим поцелуем, сжигающим дотла. Остаток ночи они провели только вдвоём – до самой смерти великой королевы та ночь осталась лучшей из ночей, что довелось ей прожить на своём веку. На рассвете они расстались и больше никогда она не видела господина с этими странными глазами – однако, шабаш на Брокенских горах подарил ей дитя. 　 – Конечно, как вы понимаете, от ребёнка избавились, едва королева его родила, – монотонно, низким голосом проговорил тронутый немец, глядя перед собой разными глазами и будто даже уже не обращаясь к Леблану. То снова осторожно молчал. 　 – Тогда так было принято со внебрачными детьми, особенно в семьях королевских. Это была девочка, удивительно красивая, надо заметить – но о ней позаботились. В этом вы можете не сомневаться. 　 – Прошу прощения, но сомневаться мне приходится во всей этой дурацкой истории, – всё же набрался смелости Анри – незнакомец, вновь веселясь, опять задорно поглядел на него ненормальными глазами. Кажется, он не обижался. 　 – Вы уж извините, но я историк – и допустить то, что вся эта отсебятина может хоть на грамм быть правдой... 　 Во взгляде иностранца вдруг появилась добрая грустинка, и он, склонив голову чуть набок, посмотрел на Леблана с тихим внимательным сочувствием, как если бы тот признался, что проживает в сумасшедшем доме. 　 – Ах вот оно что, – ласково проговорил немец, рассматривая собеседника с возвратившейся в его манеры кротостью. 　 – Тогда всё ясно, историки – категория особая. Пишут целые исследования о том, чего и близко в жизни не видели – как вам это нравится? Раньше хоть на что-то были похожи, когда могли быть очевидцами – ну скажем, тот же старина Плутарх... А вы здесь, боюсь спросить, тоже с точки зрения исторической? 　 – Да нет, это я посмотреть просто, – для чего-то поделился Анри, хотя продолжать этот бессмысленный и неадекватный разговор с очевидным сумасшедшим больше не планировал – незнакомец снова криво улыбнулся и с лёгкой мечтательностью взглянул на портрет. 　 – Посмотреть есть на что, спору нет, – подтвердил он низким, вкрадчивым по своему обыкновению голосом – вглядевшись в королевские черты, он придирчиво прищурился. 　 – Хотя нос вот не особенно похож. Да, нос был другой совсем – впрочем, здесь ещё мода на портреты того времени... Скажите на милость, и зачем только людям непохожие портреты? 　 – Не знаю, – честно признался Леблан, который и вправду не знал и вообще начинал безысходно вязнуть в происходящем – иностранец живо подхватил: 　 – И я не знаю! Взять хотя бы портрет Лоренцо Медичи – не всё же было так плохо, в самом деле. Могло быть и лучше, спору нет – но всё-таки... 　 – А вы по какому направлению будете? – осторожно поинтересовался Анри, надеясь разузнать и имя, чтобы знать, какую наводку давать местным санитарам (а быть может, даже полиции) – однако, странный собеседник не отвечал. Осмотревшись, Леблан вдруг понял, что его и след простыл, а вокруг всё так же неспешно бродят рассеянные кучки посетителей. 　 «Это всё точно жара, – твёрдо решил историк, на всякий случай доставая из кармана платок и протирая неожиданно взмокшие лоб и шею. – Жара и переутомление, вот и всё». 　 И он, отвлёкшись от загадочного взгляда королевы, отошёл купить воды.