когда человек свободен

У Мишеля гладкая, почти атласная кожа. Нет, не так. Вьюжной зимой, когда ветер ослепляет снежной крупой, щёки и тыльная сторона ладоней у него становится как суконка. К лету — слазит кожа на сухом усыпанном веснушками носу. Совсем недавно сошли юношеские прыщи, словно шрапнелью оставив на лице ряд рытвинок. На груди, на бедре, у уха — шрамы: мелкие, не боевые и не опасные, так, по глупости да на плацу. Но Сергей берёт руку Мишеля ладонью вверх — и его белоснежные запястья нежнее первого солнечного луча. Сергей даже у девиц таких не видел, хотя успел перецеловать с десяток ручек на столичных приёмах. Кожа тоньше бумаги, и под ней размеренно вздрагивает чернильная жилка. Мишель протягивает руку ладонью вверх — и Сергей прижимается губами к безмолвно рокочущей жилке. Сцеловывает удары сердца — чем рваней дыхание сверху, тем они чаще. И всё же. Жизнь течёт ровно, не марая бумагу текстом. Сергей не умеет не думать и, поднимаясь выше по предплечью, рассуждает вот о чём. Десять длинных тонких пальцев даны Мишелю, чтобы наигрывать беспечные романсы, всей кистью он крепко хватает шпагу или револьвер, локтями проталкивается через толпу на Киевских контрактах, на плечах сияют погоны и увесистым мешком свисает по доброй воле взваленная ответственность. Только запястья Мишелю ни для какой нужды — кроме сергеевых поцелуев. Мысль резко волнующая, она стремительно разливается в грудине, ошпарив лёгкие и выбив из них весь воздух. Страшно и томно-тягуче. Тогда Сергей, подняв взгляд на чужие прикрытые подрагивающие веки, поддаётся порыву и, обхватив пальцами тонкое запястье, сжимает зубами кожу прямо над трепещущей жилкой. Уголок губ дёргается в ответ на стон. Языком он проходится по укусу — а гладкий атлас позволяет ему всё. Позже подушечкой указательного пальца Сергей чертит поверх темнеющей метки извилистую линию и, кажется, ненароком опровергает Стерна — именно сейчас он свободен.

*

Когда зачитывают приговор суда, прошедшего где-то, когда-то и без них, Сергей глядит поверх говорящих. Не от страха или стыда, нет — оба с концами вышли на ледяной пустоши и в стылом каземате, — но оттого, что увидел бы на их лицах не более, чем в замазанных окнах последнего пристанища. Лишь раз он посмотрел в глаза — когда его соединили с Мишелем, Мишей, впервые с январского дня разлук. Увидел его едва затушёванный загнанный взгляд болезненно выцветших глаз — и едва не рванулся вперёд: явившееся ему смирение было смирением лишь за себя. Но замер, будто бы безучастно. Стоял и слушал. Приговор, ожидаемый и нежданный — смертная казнь. Монаршьей милостью смягчение — не четвертовать, а повесить. Кажется, смирения, как бы он себя ни готовил, не хватает и на него самого. Жизнь их, оказывается, куда тоньше бумаги в чернильных кляксах. Тогда Сергей впервые опускает взгляд. И моргает, увидев — закономерным это казалось, лишь когда речь шла о нём — кандалы на мишиных тонких запястьях. Новые кровоподтёки поверх старых и содранную кожу. Уродливо-багряное на атласно-белом. Уничтожая, вымарывая, истребляя всё, что служило мятежной цели, власть посягнула и на то, что для цели не предназначалось — а может быть, на единственное, где цель, свобода, была достигнута без них — просто говоря, на красоту. Миша, покидая комнату, спотыкается, звеня цепями, и сжимает зубы. Нет, понимает Сергей. Их приговор был написан ещё первой кандальной полосой на запястьях.