Десперация боя

Одно солнце на голубом небе, множество их в зелёном море. Одна белая звезда на жёлтой наплечной повязке колыхалась на ветке дерева. Кандидатка в воины Ава Грайс снимает форму, оставляя на себе только нижнее бельё. — Домой ты также возвращаться будешь? На губах Зик играет спокойная, но, кажется, вполне настоящая улыбка. — Что-то не так, командир Зик? — раздаётся звонкий, ещё девичий голос. — Кажется, вы сами предложили искупаться. — Набережная. Марлеец, преследуя свои марлейские цели, раздевается чуть ли не догола и плюхается в воду, перед этим наказав сидящему там же элдийцу сторожить одежду. Два часа спустя возвращается на тот же берег в одних кальсонах и недоумевает: «Так и знал, что дьявольским отродьям верить нельзя!» Ава непонимающе таращится на Зик. — Что? Стоило мне чуть-чуть классику поменять — и всё, и уже не смешно? Злые вы, злые… — На лице Зик быстро рисуется хитрое выражение, и она несколько зловеще приближается к девушке. — А на самом деле это быль, а тем элдийцем была я! С губ Авы слетает смешок, когда она наконец понимает, что это просто-напросто очередная шутка Зик. Она знает что у воинов могли быть… некоторые странности. А уж Зик… Эх-эх… — Нет, это вы злые. Шутите по поводу и без. — Извольте-с не дурить меня, девушка. А не то так и запишем: элдийка, девятнадцать лет, сняла повязку вне стен концлагеря… — А сама-то стягивает форму и вешает её на другую ветку. Старое, сухое дерево стоит еле как, но всё ещё держится со времён детства Зик. Через пару километров к северо-западу от Либерио начинаются просёлочные дороги. Городская экспансия ещё не протянулась до этих мест, предпочитая строить первые города-миллионники вдоль побережий. Более южные земли, хорошо защищённые от ветров, с хорошо подходящими для посевов чернозёмами, тоже были более плотно заселены, чем север страны. На не менее обширных северных полях пошли в рост одуванчики, да прочая сорная трава, гонимая с юга, способная выживать на бедных почвах. Приветливо звенит на солнце речушка, приток более крупной водяной артерии страны. Уже две дюжины поколений подёнок проплыли по ней с тех пор, как одна девочка в первый раз сбежала сюда от страха перед собственной жизнью и задремала под ветвями уже тогда едва живого дерева. Больное и ослабевшее, той осенью оно в последний раз сбросило листья и перестало бороться за свою жизнь. Но остов его всё ещё тянулся к небу, отбрасывая тень, словно тело без головы, чтобы им управлять. В тот день ему, с его кажущейся силой, парочка доверила держать белую военную форму, а сами побежали в чистую воду. Промышленность пока не достигла таких масштабов, чтобы беспокоиться о загрязнении; может, и от того, что столько людей не жило на планете, и лучше бы не жило никогда… Эх-эх… — Не догнали вы меня, командир Зик! — Ава только дразнит, ладонью плеская воду. Она прекрасно знает, что Зик быстрее-выше-сильнее и только поддаётся, играет развлечения ради, как взрослый волк позволит волчатам одолеть его в игровом бою, как старый кот простит младенцу выдернутый клочок шерсти. Зачем ещё ведь затевать всё это, кроме как почувствовать мимолётное чувство спокойствия? Едва ли в том будет много практики; одно лишь доверие, что закрепится у «младшей» стороны к «наставнику». А на небе постепенно появлялись тёплые разводы светила. День ещё длинный, а ночь будет коротка. Потому и цветы не спешат закрываться, и роятся ещё среди них пчёлы и бабочки, и ловят их ктыри со стрекозами. Ава нарвала одуванчиков, чтобы сплести венок — она сказала, так девушки часто гадают, а в глазах хитрый отблеск. Так же она смотрела на Пик, прося ту купить бутылку вина в качестве подарка на восемнадцатилетие. Получила же в итоге, хоть и не совсем от Пик… И ведь не скажешь по ней, какой она может быть. И вся жизнь могла бы быть впереди у неё; даже так она могла бы дожить до того возраста, до которого редкие воины теперь смогут… Эх-эх… Недлинные кудри Зик наливаются золотом в мягком закатном свете, пока она лежит рядом с Авой. Мысли её возвращаются к текущему моменту: например, что подсохла уже вода, уйдя в землю, что можно было бы и надеть хотя бы брюки с сапогами, а не в одном белье отдыхать. Но телу на свежем воздухе хорошо и приятно: тёплый воздух ложится на освежённую кожу и дарит позабывшееся ощущение некоей гармонии с окружающим миром. Зик встрепенулась, чувствуя на своей голове прикосновение. — Разве ты не должна была венок этот по реке отправить? Или боишься, что потонет? — в голосе её присутствует доля насмешки, даже если она знает, почему Ава не спускает эфемерное украшение вниз по воде. — Потому что, командир Зик, я вас знаю, — говорит она, улыбаясь женщине и наклоняясь к её щеке, — вы не стали бы по реке за веночком пускаться. Так зачем же мне делать это? А вдруг его взаправду кто ещё выловит… — и тихонько касается губами горячей жёсткой щеки. Воины все такие, целиком — пылающие ядра звёзд-гигантов под короной стальной плоти. Иначе и быть не могло. Хотя Аву немного пугает будущее — когда она коснётся холодной щеки Зик, на прощание. И, наконец, когда холодный ночной воздух начинает своё наступление, парочка одевается, готовясь оставить тихое, спокойное место. Венок Зик оставляет на ветке — мёртвым цветам не суждено стоять долго. Ава совершенно права в своём наблюдении: не в характере командира привязываться к непостоянным вещам… Даже если она не знает, насколько ценит их глубоко в душе… Эх-эх… Лишь время спустя цена дыхания Зик обнажит пески в месте без времени, и она обнаружит последнее место упокоения всех элдийцев, когда взглянет на молодое лицо, которому не суждено будет состариться, которое совсем недавно умоляло Зик не издавать свой крик в надежде защитить младшего брата. Знай Зик, какой план вынашивал Эрен, она не раздумывая… на самом деле вновь и вновь попыталась бы спасти его. Она… Была слепа по отношению к брату. Не знала, что отец, от которого она отреклась, и вправду любил её, но желание исполнить свой план ослепило его — причём, по-видимому, это передаётся по наследству. Лицо кажется хрупким и одновременно прочным, словно окаменевшие черви первичного периода на сланцах с Хидзуру. Зик приходилось видеть одну плиту, полную трилобитов, в кабинете госпожи Адзумабито, и тогда она подумала, как же ей жаль, что Ава не сможет даже услышать об этой красоте, не из уст Зик. — Знаешь… Мне кажутся красивыми те моменты, что отпечатались в истории этой планеты, — шепчет Зик, глядя, как с движением её ладони пески вновь покрывают лицо, на котором навсегда отпечаталось беспокойство и чьи глаза никогда не будут открыты вновь. И только когда друг Эрена найдёт среди песков определённый предмет, Зик сумеет понять: эти моменты настолько же хрупки, насколько таковы невеликие, но не менее нужные. Так же хрупки, как выступавший из одной древней скалы трилобит, кальцитовыми глазами созерцавший надвигающуюся груду колоссов… И только тогда она в последний раз взглянет на одинокое солнце высоко над её головой.