мой ачжосси

      Сказать, что Хисыну было неловко – значит, не сказать ничего. Сейчас, стоя перед привлекательной молоденькой девушкой, он хотел бы оказаться где угодно, только не здесь, поставленный перед упрямым фактом: «Я думаю, что ты мне нравишься». Она, казалось, не смутилась вовсе, и теперь дожидалась ответа, а вот он ощущал себя неуютно и странно, и тому была весьма веская причина.       Нет, признавались ему не впервые: к сорока с небольшим годам (что, в общем-то, неудивительно) Хисын имел за плечами весьма неплохой романтический опыт. Он не страдал от недостатка женского внимания, пускай, по существу, героем-любовником никогда особенно не был, однако это признание поставило его в тупик, потому что: а) девушка была старшеклассницей, а стало быть, в разы младше его, и б) она была дочерью его лучшего друга. Более того, он знал ее буквально с пеленок и был, вдобавок ко всему прочему, ее крестным отцом. А еще он был женат, хотя со своей супругой, Ан Юджин, они вот уже с пару месяцев как разъехались, не сойдясь характерами, и от их брака оставалось лишь название да штампы в официальных документах. Одно наслаивалось на другое, и выходило месиво, где уже было и не разобрать, что хуже.       – Чонвон, я не... думаю, что стоит так шутить, – произнес он, наконец, отчаянно соображая, какие вообще должен подбирать слова в подобной ситуации.       – Я не шучу, – ответила девчонка, непоколебимая, как и всегда; ее глубокий темный взгляд пронизывал стоявшего перед ней мужчину, отчего тот, не зная, куда себя деть, поспешил сунуть руки в карманы джинсовой куртки. – Ачжосси.       Не «дядя Хисын», не «оппа», не что-либо иное, соответствующее степени их близости, а именно «ачжосси». Впрочем, кем бы еще для любой девушки юных лет являлся тот, кто был старше на добрую четверть века?       Для Чонвон Хисын всегда был «ачжосси»: это было первое, что она произнесла в его адрес, учась говорить. Так и сказала – ткнула пальчиком и возвестила о том, кого перед собой видела, пусть внешне «старик» походил, скорее, на ее старшего брата. Тогда у Хисына были крашеные в яркий оранжево-розовый цвет волосы, несколько небольших колец-сережек в ушах, а одевался он, как полагалось всякому увлеченному альтернативой молодому человеку – свободные футболки, широкие джинсы, клетчатые рубашки, чаще всего повязанные на талии, а еще порядком стоптанные, но в целом вполне приличного вида кеды Converse, достать которые из-за рубежа стоило немалых трудов.       В те годы вообще было туго с чем-либо западным – современной молодежи, у которой все в готовом виде, не понять, но тот, кто ищет, как известно, всегда найдет. Вот и Хисын и его старый друг, наряду со многими-многими другими стилягами всех мастей, знали, где могут отовариться нужной вещью, а еще – виниловыми пластинками, потому что на родине такую музыку, какая нравилась им, было не сыскать. Отец Чонвон заслушивался Red Hot Chili Peppers, Guns N'Roses и AC/DC, в то время как Хисын предпочитал не классический рок, а что-то мягче, пусть и не менее экспрессивное: Joy Division, Duran Duran, The Smiths – вот только несколько групп из тех, что были в его небольшой музыкальной коллекции. Она, периодически пополняемая новыми изданиями, хранилась у него и по сей день, а вот со стилем и поистине панковским цветом волос пришлось распрощаться: сначала потому, что он ушел отдавать долг стране, а затем настала взрослая жизнь в самом полном ее значении, и он, прекратив перебиваться непродолжительными заработками, нашел стабильную работу в офисе. There's an ordinary world, Youth is dead now.       Воспоминания об ушедших годах хранили снимки, сделанные на старенький фотоаппарат. На них Хисын держал Чонвон на руках, демонстрируя недоумевавшую кроху фотографу, лениво наблюдал, лежа на ковре на полу, за тем, как она возводит что-то из цветных кубиков, расчесывал волосы, собирая их затем в два незатейливых низких хвостика, которые она часто носила с той поры и по сей день, держал за руку, когда они гуляли по осеннему парку, и девочка старательно вышагивала, пытаясь поспеть за темпом своего рослого спутника. Кое-где засвеченные, с черным полукружием от прикрывавшего объектив пальца, фотографии не были идеальны, но с тем они передавали дух времени, когда свежеиспеченные родители были еще совсем молоды, а новоявленный крестный еще не обзавелся синяками под глазами от перманентного недосыпа из-за работы. В те дни последнему и в голову бы не пришло, что спустя многие годы его «воспитанница» проникнется к нему чем-то бо́льшим, нежели простая, почти семейная привязанность.       – А тебя не смущает, что я все еще женат на Юджин? – усмехнулся он в попытке отшутиться и сгладить градус неловкости. Симпатия симпатией, но были и объективные факты, против которых сложно было попереть.       Однако на этот аргумент Чонвон только пожала плечами:       – Я подожду, пока вы разведетесь, если тебя это смущает.       Всего-то «смущает». Как же у нее все было просто!       Тогда Хисын решил пойти по иному пути, напоминая об одной из, пожалуй, главных преград:       – По-моему, я слишком стар для тебя, не находишь? – поинтересовался он, смещая как бы фокус на себя. Мол, дело не в тебе, а во мне. Ну, как часто делают люди, пытаясь сгладить отказ.       Но и тут Чонвон осталась непоколебима в своей уверенности:       – Нет. Меня не беспокоит твой возраст.       – Зато меня беспокоит твой. Для меня ты очень маленькая. Только не обижайся.       Она и не думала: подобным ее было не задеть. По виду Чонвон вообще никогда нельзя было сказать, какую эмоцию она испытывала – и это учитывая, каким невозмутимым был обыкновенно Хисын, на ее фоне казавшийся в такие моменты куда более живым.       Задумчивое и спокойное выражение лица Чонвон практически никогда не менялось, быть может, за нечастым исключением, когда происходило что-то из ряда вон. И то в таких случаях она или слегка улыбалась, будь то что-то хорошее, или хмурилась, если случалось нечто плохое. Иногда в ее глазах появлялся блеск – когда, например, она, будучи младше, интересовалась айдолами. Впоследствии этой чести удостоилось новое хобби, когда она увлеклась всякой окологотической темой, и в ее комнатке прописались сопутствующие мрачные атрибуты. Кресты, искусственные черно-красные розы, плюшевый гробик вместо медвежонка Тедди, а кроме того, треснувший со стороны виска череп, стащенный из кабинета биологии, заставляли Хисына поежиться, а девчонке – хоть бы хны: с готовностью принимала крестного в своем царстве мертвых, и даже рассказала, что нарекла череп Бенджамином и в минуты одиночества вела с ним беседы. Зная Чонвон, Хисын думал, что череп и то болтал больше.       – Но я же вырасту, – заявила она, что в моменте было, по меньшей мере, комично, учитывая их разницу не только в возрасте, но и в росте, едва доходя макушкой до плеча Хисына.       – Неважно, – вздохнул тот, покачав головой. – Это неважно. Чонвон, тебе лучше забыть об этом. Поверь мне, это пройдет. Почему бы тебе не присмотреться к кому-нибудь из ровесников?       – Зачем?       – Потому что по возрасту они подойдут тебе куда больше меня.       – Но мне уже нравишься ты. Зачем мне ровесники?       Спорить с ней было что убеждать в чем-то кирпичную стену. Будь это один из его подчиненных и иди разговор о чем-то другом, Хисын прервал бы ненужную дискуссию почти сразу, однако поступить так с Чонвон он не мог – как не мог проявить и ненужной резкости, обрубая на корню даже мысли о подобном. В конце концов, она действительно была еще совсем юна и мало что знала о жизни вокруг. Хисын, будучи вхожим в дом семьи Ян, всего лишь представал в ее глазах тем старшим братом, которого у нее не было, а потому она попросту надумала себе все эти чувства, не нужные, на самом-то деле, ни ей самой, ни объекту влюбленности. Так что воззвать ко всему разумному в ней было буквально делом чести и его, как старшего, умудренного годами, прямой обязанностью.       – Послушай, – вновь начал он, на сей раз занимая абсолютно серьезный вид. – Я – не тот человек, который тебе нужен. И вообще, я – не центр Вселенной. Ты еще найдешь того, в кого влюбишься. Мир большой, вариантов не счесть. Нет, не перебивай, – предотвратил он желание второй стороны высказаться. – Дослушай, пожалуйста. Тебе просто нужно оглядеться вокруг себя. Как только ты это сделаешь, твой «старик» уже не покажется тебе таким уж заманчивым вариантом. Молодым надо быть с молодыми.        С какие-то мгновения Чонвон молчала, вероятно, обдумывая услышанное, а после заговорила вновь.       – Думаешь, я говорю это не всерьез? – спросила она.       – Думаю, что ты заслуживаешь лучшего, чем я. К тому же, тебе нужно учиться. В смысле, если ты хочешь с кем-то встречаться, то без проблем, конечно... Короче, у тебя еще вся жизнь впереди. Найдешь еще своего принца.       С этими словами он, желая хоть как-то разрядить обстановку, коснулся ее головы и чуть взлохматил аккуратную прическу, показывая, что по-прежнему относится к Чонвон как к своей маленькой крестнице и что ничуть не смущен ее бойким признанием. На то он и взрослый, чтобы ограждать ее от того, о чем впоследствии можно пожалеть. И это, разумеется, не беря в расчет то, что сам он воспринимал ее исключительно как опекун своего подопечного. Она ему и впрямь почти племянница, потому что ее отец был его близким другом, братом, можно сказать. А кроме того, хотя Чонвон была прехорошенькой, унаследовав от матери кошачий разрез глаз и линии аккуратных розовых губ, Хисын всегда встречался с девушками иного типажа, и его почти что бывшая супруга – яркий тому пример: всегда идеально накрашенная, высокая, длинноногая, с аккуратно уложенным каре и с изгибами и формами во всех нужных местах. Почти что лицо с обложки, резко контрастировавшее по сравнению с по-детски миловидными чертами старшеклассницы Чонвон с ее смешными хвостиками, миниатюрной и совершенно плоской, хотя и не лишенной некоторой женственности в талии и бедрах. В общем, Хисын не думал о ней ни как о партнерше, ни как о женщине в целом – она просто ему не подходила, и причин тому было предостаточно.

***

      Действительно ли Чонвон к нему прислушалась или первая влюбленность отцвела, будто ее и не было, однако никакие подобные инциденты больше не повторялись. Может, ушла с головой в учебу, может, нашла, на кого излить свои чувства – Хисын не знал, но ему такая развязка была, в целом, на руку. Он и с другом-то виделся куда реже, и в большинстве случаев это были встречи раз в несколько месяцев за кружкой пива в баре или в уличном щиктане. Жизнь закружила в водовороте дел, бытовых и рабочих, так что ему было, чем занять голову.       Окончив школу, Чонвон поступила в университет в Австралии. За нее Хисын стал спокоен, решив, что на новом месте она не заскучает или рано или поздно вольется в студенческую жизнь. Найдет себе парня по возрасту, может, и останется там с ним... И, конечно, наверняка забудет про глупое признание дядьке старше себя вдвое.       У того же на любовном фронте все окончилось довольно прискорбно: с Юджин они все-таки развелись. Пытались, как многие другие расставшиеся, сойтись и начать все заново, но ничего не вышло – разные амбиции, разные цели. Она, красотка-стюардесса, парила в облаках только по долгу службы, а вот приоритеты у нее были весьма земные и материальные. Она хотела носить дорогие вещи, жить на Каннаме и отдыхать на Мальдивах или Сейшелах – по настроению. Пускай Хисын зарабатывал вполне неплохо, будучи в своей компании коммерческим директором, его жалования, даже если сложить с ее доходами, оказывалось недостаточно для того, чтобы воплощать все эти мечты по щелчку пальцев или одному прикладыванию карты к терминалу. И это лишь полбеды: ее категорически не устраивало то, что он даже не стремился прыгнуть выше головы. Черт бы с тем, что он работал в компании по производству лапши быстрого приготовления (хотя будь это что-то солиднее, то и звучало бы внушительнее, на ее вкус). Но почему всего лишь коммерческий директор, а не генеральный?       Хисыну вся эта лишняя ответственность была не нужна. Он и без того много работал, занимая руководящую должность, и на своем месте ощущал себя вполне приемлемо. Да он никогда и не был жадным до власти. Юджин же хотела больше того, чем он располагал, и потому в один из дней их пути разошлись. Было даже к лучшему, что они не успели обзавестись детьми – а впрочем, ни один из них толком и не горел желанием. Юджин берегла фигуру, главное свое сокровище, потому что внешность для стюардессы – ключевой, наиважнейший пункт, а Хисын, вероятно, порядком нанянчился с Чонвон, попробовав себя в роли воспитателя.       Так что расстались они без сцен, ссор и обвинений. Юджин съехала от него, и Хисын лишь пожелал ей удачи в поисках того, кто сможет обеспечить ее всем вожделенным. Мало ли было романов, которые завязывались в воздухе между красивыми бортпроводницами и пассажирами. Просто теперь она перешла из эконом-класса в бизнес.       В общем, жизнь продолжалась. Пока Юджин обеспечивала комфорт клиентам корейских авиалиний, Хисын занимался вопросами чуть более скрупулезными и аналитическими. В его должностные обязанности входил целый спектр задач, связанный с продажами, маркетингом, стратегическим планированием и работой с партнерами. Он прописывал план на год, рассчитывал прибыль и расходы, согласовывал, в какие точки будут поставки товара, анализировал рынок, изучал эффективность тех или иных рекламных кампаний, в общем, отвечал за очень и очень многое. Он также регулярно ездил в командировки и посещал бизнес-выставки других компаний, знакомясь, таким образом, с работой конкурентов.       Жизнь продолжалась и шла своим чередом, пока однажды, по возвращении из рабочей поездки, он вдруг не обнаружил, что отныне под его руководством будет работать новый сотрудник. В том был весь гендир их компании – пользовался любой возможностью проявить власть. В том числе, утверждать в какие-либо отделы новые кадры в обход того, кто этими отделами, собственно, руководил. Так что в отсутствие Хисына его штат пополнился еще одним менеджером, с кем он еще даже не был знаком.       – Ты мне еще «спасибо» скажешь, – бодро увещевал его меж тем гендиректор Бан, похлопав по плечу. – Нам такие сотрудники нужны – молодые, образованные. Диплом Сиднейского с отличием, экономическое образование, стажировка в Австралии, уверенный разговорный английский... Да ее конкуренты с руками оторвали бы, если б я не подсуетился!       – Ее? – уточнил Хисын, ни в коем разе не имея никаких сексистских убеждений. Просто для проформы.       – Да. Еще и хорошенькая такая, – хихикнул его собеседник, на что Хисын, бегло закатив глаза, предпочел промолчать.       Впрочем, увидев, кто ныне будет работать под его началом, он и вовсе не нашелся с ответом.       – Ян Чонвон, – возвестил генеральный, представляя ту, кого господин коммерческий директор знал, как никто. – Прошу любить и жаловать.       – Позаботьтесь обо мне, – ответила все с той же вежливой формальностью Чонвон, согнувшись в поклоне, как полагалось младшим по статусу и по возрасту, а затем, распрямившись, так и уставилась на Хисына снизу вверх своими поблескивавшими кошачьими глазами.       Одному черту было известно, что творилось в ее голове. По крайней мере, именно об этом думал Хисын, когда пожимал ей, как своему новому подчиненному, руку. Происходящее отчего-то казалось ему ненастоящим. Впрочем, учитывая, сколько они не виделись, это выглядело вполне оправданным: Чонвон, стоявшая перед ним, очень повзрослела. Может, сказался эффект неожиданности, но Хисыну думалось, что теперь-то уж ее так просто не ущипнешь за щеку и не начнешь щекотать до тех пор, пока девчонка не примется вертеться как уж. Да и не ребенок она теперь, а уже взрослая девушка: сменила школьную форму на аккуратную юбку-карандаш до колен и белую блузку, а вместо детских хвостиков носила распущенные волосы, подровненные аккурат по лопатки. Правда, ростом она так и осталась на прежнем уровне, едва достигая плеч своего крестного. Хоть тут все было на своем месте.       Вверив новую сотрудницу непосредственно руководителю, довольный гендиректор Бан удалился в свой кабинет и тем самым дал им возможность, наконец, обменяться чуть более неформальными приветствиями. Первым начал Хисын, не до конца понимая, что, собственно, ему говорить.       – Как ты... здесь вообще оказалась? – спросил он, надеясь, что ненароком не создаст лишней неловкости.       – А ты не помнишь, ачжосси? – встречно поинтересовалась Чонвон, и Хисыну показалось, будто в ее прищурившихся глазах мелькнуло что-то игривое.       – Эээ... нет? – недоуменно сдвинул брови тот. – О чем я должен помнить?       – О том, что ты мне нравишься. Все еще.       Очень в ее духе. Что Хисын и вспомнил наряду с тем злосчастным признанием, так это ее типичное упрямство. Кто угодно и думать забыл бы о былом, но только не Чонвон. Если что-то взбрело ей в голову, то не выкорчевать это было ничем – ни уговорами, ни строгостью, ни отвлечением внимания. Всегда она была такой, с самого детства: не капризничала, не плакала, а просто молча ходила хвостиком или долго-долго смотрела своими бездонными глазами, будто гипнотизируя, пока не дашь, чего хочется. Хисын, обращавшийся от этого взгляда в камень (не чета стойкому Персею перед про́клятой Медузой Горгоной ), потому-то ни в чем ей никогда и не отказывал – кроме, пожалуй, того самого раза, когда он проявил благоразумие и выдержку. Сейчас он намерен повести себя так же, что бы Чонвон себе там ни думала.       – Мы на работе, Чонвон, – напомнил он ей. – Обращайся ко мне «Вы», пожалуйста. А то пойдут разговоры, будто тебя взяли по блату.       – Беспокоитесь обо мне, господин директор-ним? – тотчас подхватила девушка, не упуская ни единой возможности вывести разговор в только ей выгодное русло.       – Это поставит в неудобное положение нас обоих, – технично увернулся от каверзного вопроса Хисын. – Давай я... покажу тебе лучше твое рабочее место.       Но прежде, чем он успел сделать шаг, Чонвон приостановила его, мягко, но хватко беря за край пиджака.       – Ачжосси, – обратилась она к нему несколько тише, давая понять, что следующее, что она скажет, уж точно не для посторонних ушей, и что старшему следовало прислушаться к ней. – Я выросла, окончила школу, выучилась в университете, посмотрела мир. Все, как ты говорил. Я вернулась, потому что ты – тот, кто мне нужен. И я хочу, чтобы ты перестал воспринимать меня, как ребенка. Давай встречаться?       Ни «здрасьте», ни «сколько лет, сколько зим». В лоб, напрямую, без долгих прелюдий и расшаркиваний.       Очень в ее духе.       – Нет, – покачал головой Хисын.       – Почему?       – Ты знаешь, почему.       – Нет, не знаю.       – Чонвон, умоляю, – Хисын издал страдальческий вздох и потер переносицу двумя пальцами. – Давай не сейчас, ладно? У меня много работы, нужно готовить отчет, а тут еще...       Он уже был готов держать оборону от нового витка демагогии, однако недавняя спорщица неожиданно быстро согласилась отложить разговор на потом. Хисын невольно напрягся: подобное лишь означало то, что она явно что-то задумала. Женщины всегда слушают, а потом делают все с точностью до наоборот, подгадывая момент, когда меньше всего этого ждешь. Уж он-то знал, что с этими прекрасными и коварными существами надо держать ухо востро.

***

      Предчувствие его не обмануло. Поначалу все шло так, словно ничего особенно и не произошло: Чонвон исправно выполняла свои обязанности, занимаясь документацией и переводами, нашла общий язык с коллегами, преимущественно выступая в роли слушателя, нежели рассказчика, а самое главное – она более не возвращалась к главной животрепещущей теме их непозволительных отношений.       Однако отступиться так просто было бы не в ее характере. Хисын был рад выдохнуть с облегчением, но ведь она наверняка неслучайно затаилась на время, а значит, что-то обязательно бы да последовало. И нет, он вовсе и не ждал каких-либо ее действий. Она, в конце концов, все еще его крестница. Почти семья. А он – не какой-нибудь необремененный моралью мексиканский держатель картеля, не видевший разницы между незнакомкой и условной родственницей. Ну, например.       Чонвон бездействовала – до поры до времени, и это невольно сосредотачивало внимание Хисына на ней все чаще. Итак, еще при первой встрече он отметил, что она заметно повзрослела, и теперь уже не походила на школьницу, хотя на контрасте с ним все еще оставалась преступно молода. Она неплохо разбиралась в их деле и довольно быстро освоилась, предоставляя по окончании испытательного срока отличные результаты. Как ее руководитель, он был ею доволен. Как ее крестник – горд. Как мужчину же она заставляла его испытывать неловкость и смущение, потому что этого аспекта вообще не должно было существовать по отношению к ней.       А он, как бы Хисын ни противился, все-таки неизбежно возник, и потому в его обороне образовалась брешь. Коею Чонвон, отличавшаяся проницательностью, тотчас поспешила воспользоваться, возобновляя крестовый поход за сердцем своего и без того запутавшегося ачжосси.       Сталкиваясь с ее пронзительным, прожигающим взглядом, Хисын старался отвести собственный, чтобы ненароком не задержаться им на лице или фигуре девушки, хотя однажды все-таки попался на ее уловку. Пропустил вперед себя, по-джентльменски открывая для нее дверь, и когда Чонвон быстро-быстро застучала каблучками, обхватив стопку папок и идя по длинному коридору, Хисын отметил тонкие швы на ее капроновых колготках, устремлявшиеся прямиком под юбку. Казалось бы – обыкновенный предмет женского гардероба, но именно эти две линии придавали какого-то дополнительного очарования их носительнице. Красиво. Он так и замер, не сводя с нее глаз, и очнулся только когда Чонвон обернулась и – он готов был поклясться! – лукавейшим образом прищурилась, заметив своего наблюдателя. Хисын тогда покраснел и заметался, не зная, куда себя деть, но было уже поздно: сей сомнительный интерес обнаружили они оба, и для Чонвон это стало маленькой победой.       Затем она принялась изводить Хисына всякими ерундовыми записками, которые прятала среди документов, приносимых ему на подпись. Ничего особенного, просто разноцветные стикеры, на которых Чонвон рисовала сердечки, пауков (почему? Потому что старший был для нее, что мушка, пойманная в сети, или что?), а также оставляла незатейливые послания в духе: «Пообедаем сегодня вместе?», «Тебе очень идет твой галстук», «Сходим в выходные погулять?», «Тебе нравится Месси?»; получив последнюю, Хисын был в некотором недоумении, потому что, признаться, футбол никогда не лежал ни в его сфере интересов, ни находился в ряду увлечений самой Чонвон. Впрочем, черт бы разобрал этих женщин. Может, заинтересовалась, пока жила в Австралии.       Записки Хисын почему-то не выкидывал. Почему – он и сам до конца не понимал. Думал сначала, что соберет с несколько и предъявит очаровательной нарушительнице его покоя стопочку доказательств, мол, достаточно, наигрались. Однако сбор данных затянулся, а там уж это превратилось в своеобразную традицию. Ему отчасти было даже интересно, что адресует ему Чонвон в следующий раз, потому что дежурные светские вопросы она перемежала и с разными другими посланиями, в которых прятала нечто более личное.       Однажды это были несколько фраз на английском, и лишь с пары прочтений Хисын уловил нечто знакомое. «I wear black on the outside 'cause black is how I feel on the inside, and if I seem a little strange, well, that's because I am. But I know that you would like me if only you could see me». «Unloveable», The Smiths. Непривлекательной, как гласило название трека, ее было назвать нельзя, но другие строки из песни она подобрала весьма занятно: в тот день Чонвон, передавая ему бумаги, была вся в черном, начиная от рубашки и заканчивая черными лакированными туфельками на каблуках, придававшими ей несколько сантиметров роста.       В юности она почти всегда одевалась в черное, есть не брать в расчет школьную форму – дань приверженности готической субкультуре. Ее родители, в особенности мать, вздыхали – не пристало, якобы, девочке кутаться в черные «балахоны» и носить массивную обувь с ремешками и клепками (ибо неизящно). «Ты, как и они, считаешь, что я – странная и необычная, да?», спросила с опаской тогда Чонвон у Хисына, зашедшего к ней в комнату (и познакомившегося как раз с безмолвным Бенджамином). Очевидно, что ей был важен его ответ: она вся словно бы сжалась, не зная, что думал ее крестный. «Да нет», пожал тот плечами. «Необычная – да, но не странная. Не загоняйся», а после, усмехнувшись, добавил: «А вообще нашла, у кого спросить. Кто из нас тут красил волосы в яркие цвета?». Он поддержал ее вполне искренне, но и подумать не мог, что тем самым немало впечатлит скрытую и замкнутую девчонку, втайне втрескавшуюся в него по самое не могу, и только подпитает ее чувства. Ведь у них столько общего, если задуматься! Он тоже проходил через бытность неформалом среди своих сверстников, вот и Чонвон, на фоне большинства ровесниц, была «белой вороной» в своих черных одеяниях. Целое поколение разницы – а проблемы все те же.       Чонвон желала, чтобы Хисын увидел ее, а потому не сдавалась, даже не получая никакого ответа. Маленькая упрямица. Она не раз еще посылала ему фразы-намеки на английском, цитируя те или иные тексты его любимых исполнителей. То, что она помнила их всех с детства, когда он и ее отец слушали пластинки, не могло не отозваться даже в таком малоромантичном человеке, как Хисын. Это было приятно, что и говорить. Интересно, чем сейчас жила сама Чонвон? Кого слушала, какие фильмы смотрела? Спрашивать напрямую казалось Хисыну неуместным, потому что в этом случае выходило, будто он готов дать ей шанс. Не то чтобы он вообще об этом не задумывался (в последнее время все чаще), но полностью переступить через себя пока еще не мог. Возможно, потому он не отказывался от записок и поддерживал со своей подчиненной беседу о том или о сем, если появлялся случай – преимущественно рабочего толка, но иногда и вполне житейскую. Но Чонвон не спешила раскрывать все карты, чем только сильнее подпитывала его любопытство.        Еще Хисыну нравилось, как она пахла – чем-то цветочным и сладким, уловимым лишь когда она находилась достаточно близко. Он смог распознать только два выделявшихся аромата – лаванда и ваниль. Ванилью пах ее масляный парфюм, а лавандой – крем для рук, всегда лежавший на ее рабочем месте. Потому-то, наверное, этот запах оставался и на записках, которые она оставляла Хисыну. Потому-то он так прочно теперь ассоциировался с ней.       Хотя во всем прочем лаванда оказалась невероятно гадкой: как-то поутру, забежав в кофейню рядом с офисом, Хисын обратил мимолетное внимание на специальное крафтовое меню и увидел в нем раф с лавандой. Обычно он брал эспрессо или американо, но на сей раз решил попробовать что-то новое, подумав, что новый опыт порой может быть не так плох: его молодые коллеги через одного пили что-то мудреное по типу холодного латте на растительном молоке с каким-либо сладким сиропом или горячего капучино с тыквой и корицей. Его призрачные ожидания развеялись мгновенно, стоило ему только сделать один глоток: ну и бурда! Должно быть, лаванда хорошо звучала лишь в косметике. Ну, или она просто настолько шла Чонвон, что приятно раскрывалась только на ней. В своем роде, a strange obsession that's drawing him nearer to her.

***

      Его вполне устраивало наблюдать за Чонвон и держаться на дистанции, положенной рабочим уставом, однако вне работы они все еще были ближе, чем просто руководитель и подчиненная – хотя бы потому, что Хисын дружил с ее отцом. Естественно, что когда последний узнал, что дочь ныне работала у его приятеля, то немедленно захотел собрать небольшой ужин в «кругу семьи»: по возвращении с учебы Чонвон почти сразу стала жить отдельно, и с той поры навещала родителей не чаще раз в неделю-две, прекрасно существуя как самостоятельная единица. Про встречи старых приятелей и того реже и говорить не приходилось. Так что подобное собрание было вопросом времени.       И если Хисын по каким-то смутным причинам ощущал себя несколько скованным, находясь так близко рядом с Чонвон (он подвозил ее на своей машине), то сама девушка держалась совершенно естественно, будто это не она смущала своего начальника записками и намеками. Неудивительно – молодость не знала стыда.       Они, интроверты, молчали бо́льшую часть пути, пока в какой-то момент Хисын не решился задать вопрос, возникший у него в голове:       – Ты что, стала заядлой фанаткой футбола?       – Нет. А почему ты спросил?       – Ну, ты... – Хисын вдруг осекся, запоздало подумав, что таким образом сдавал себя с потрохами, давая девчонке понять, что уже какое-то время читал ее записки. Идти на попятную было поздно, поэтому он нехотя продолжил: – Ты спросила у меня, нравится ли мне Месси, вот я и подумал, что...       – Ачжосси, – фыркнула Чонвон, бросив на него по-доброму насмешливый взгляд. – Ты что, правда не понял, почему я у тебя это спросила? Ну ты даешь.       – Ну, мне ж не двадцать с небольшим, как тебе, – попытался оправдаться Хисын, прочистив горло и не сводя глаз с дороги – здравый повод не смотреть на свою спутницу и ее голые коленки. – Не знаю, какой там у молодежи слэнг.       Чонвон издала негромкий короткий смешок:       – Раз ты спросил, значит, сработало. А что, другие записки тебя не заинтересовали?       – Они могли бы заинтересовать многих, если бы я не просматривал документы перед тем, как положить их боссу на стол, – ушел от ответа Хисын, мягко управляя рулем и ведя автомобиль на поворот влево. – Тогда он бы решил, что это я флиртую с ним. Не думаю, что я во вкусе гендиректора Бана. Впрочем, как и он в моем.       Впрочем, говоря это, он нисколько не сердился: вероятная ситуация, напротив, показалась ему даже забавной, и он усмехнулся – что сделала и Чонвон, из-за которой он мог бы попасть впросак. Вот же заноза в одном месте. Ни чуточки не жалела о том, что могла бы натворить.       – Если скажешь, что и пауков рисовала с каким-то тайным умыслом, то я не удивлюсь. Тоже какой-то особый знак для посвященных?       – Не-а. Мне просто нравятся пауки.       Хисын поежился, только представив любого из них:       – Они же... такие пугающие.       – Неправда, – несогласно покачала головой девушка. – Они – славные и милые. У меня живет паучок. Ее зовут Венди, и она – само очарование. Совсем еще малышка – всего в половину моей ладони, – Хисын непроизвольно похолодел: малышка нашлась! – В Австралии я тоже держала паука. Но самцы живут меньше, поэтому... он был со мной всего два года.       Она замолчала, очевидно, предавшись грустной ностальгии по ушедшему питомцу, и Хисын подумал, что, на самом деле, пауки очень подходили Чонвон. Для некоторых окружающих она тоже была пугающей, странной и необычной, но оттого ничуть не менее интересной и привлекательной – просто по-своему и для кого-то.       Вероятно, что именно для него.       Он все еще не был уверен, что это приемлемо, но симпатию к Чонвон – взрослую, осознанную и вполне конкретную – отринуть уже не мог. «There are times I look at you differently, like I've never seen you before», прозвучал в его голове голос Саймона Ле Бона, словно бы напомнившего ему о том, что время и впрямь не стояло на месте, и что человек, еще каких-то пять лет назад воспринимавшийся в одном смысле ныне мог открыться с совершенно новой стороны. Теперь Хисына уже, наверное, не смущала даже сумасшедшая разница в возрасте, но обстоятельства все еще были против них.       Главным образом это, конечно же, касалось семьи Чонвон. За ужином, протекавшим на приятной ноте воспоминаний, досужих разговоров и шуток, Хисын порой ловил себя на мысли о том, как бы его воспринял старый друг со своей супругой, если бы они узнали о том, к кому питала чувства их единственная дочь, их гордость и отрада, а также то, что это, кажется, было взаимным. Ни один отец не одобрил бы подобный союз: мужчины и ровесников-то своих дочерей принимали в штыки, что уж было говорить о избранниках вдвое старше, да еще и тех, кто был вхож в круг семьи на правах близкого приятеля. Узнай друг о них – и о былых отношениях можно забыть.       – Что там, в компании, приглянулся уже кто-то? – полюбопытствовала мать, улыбаясь и отпивая немного белого вина; Хисыну, единственному из всех, кто был за рулем, предложили безобидный виноградный сок. – Работа работой, но пора бы и о замужестве уже подумать.       – Да куда ей, пусть поживет в свое удовольствие, – вмешался отец. – Чонвонни, ты не торопись. А женихов, как появятся, сразу ко мне на просмотр веди. Знаем мы, что у них всех на уме, а, Хисын-а?       Он довольно засмеялся, вспоминая, по всей видимости, былые достижения в делах амурных, на что сам Хисын только изобразил кислое подобие поддерживающей ухмылки. Бравировать таким прошлым перед Чонвон думалось ему крайне неуместным, однако едва ли ту смутили бы какие-либо воспоминания: в конце концов, именно она призналась своему тогда еще женатому крестному, а также видела некоторых из его бывших подружек, когда он и ее родители выбирались впятером на нечастые прогулки.       – Ну, а на что нашей девочке крестный? Отвадит от нее сомнительных кавалеров, если будут приставать на работе, – с убежденностью заявила мать, не подозревая даже, что один из таких «сомнительных» сидел прямо перед ней, рядом с ее умницей и красавицей дочкой, которая и сама не прочь «устроить приставания» на рабочем месте – пусть и посредством невинных записок с намеками и признаниями.       С тем Хисын и Чонвон непроизвольно переглянулись, но если старший чувствовал себя не на своем месте и хотел ослабить галстук, сдавливавший его шею, что удавка, то девчонку происходящее лишь забавляло, и на сей раз она даже решилась на новую вольность: воспользовалась тем, как близко сидела и незаметно для всех с чувством сжала раскрытой пятерней мужчине ляжку. Тот аж обмер на месте, боясь шевельнуться, а Чонвон, потрогав его, столь же непринужденно отняла руку. Хисын ощутил себя так, словно его грязно облапали в метро, а Чонвон знай себе продолжила уплетать свою пасту с креветками.       Не то чтобы ему это не понравилось. Ну, то есть, это было, скорее, непривычно, но едва ли когда-либо Чонвон занимали условности и общечеловеческая деликатность в принципе. Большинство знакомых Хисыну девушек так бы себя не повели. Но Чонвон – это совершенно что-то другое. Это следовало учитывать, как нельзя было не принимать во внимание то, что трогала она его куда выше колена.       – Поднимешься? – поинтересовалась она как бы невзначай, когда старший подвез ее до дома.       – Нет, – моментально среагировал тот, словно бы пойманный за руку вор: а вдруг она и мысли умела читать? Да и вообще, что это за новости? Зумерская новая этика, когда приятно провести время предлагают девушки, а не мужчины? – Ты о чем вообще?       – О кофе. Ну, и завтра можем вместе поехать на работу. Удобно.       – Десерт, плавно перетекающий в завтрак? – неловко усмехнулся Хисын. – Нет, спасибо. Ты бы... немного постеснялась, что ли. Как, думаешь, отреагировали бы на такое твои родители?       – На что? На твою ночевку в моей квартире? Если я буду счастлива, они тебя примут.       Хисын страдальчески вздохнул, подавляя в себе отчаянное желание уткнуться носом в руль и спрятать лицо.       – Чонвон, ну в самом деле. Зачем тебе это? Зачем тебе я?       – Я же уже говорила, ачжосси. Ты мне очень нравишься. Я хочу встречаться с тобой.       Чужие глаза были что тьма, укутывающая, влекущая, таинственная. Подкрашенные темно-алым губы выделялись на молочно-белом лице, обрамленном распущенными черными волосами, лежавшими на плечах и спадавшими прядями на грудь. Из симпатичного подростка она выросла в привлекательную молодую женщину, и сейчас Хисын, хотя и подмечавший это уже прежде, понимал это особенно отчетливо. Пошел бы он ради нее на то, чтобы презреть все условности?       – Но есть же... кто-то другой, – попытался он прибегнуть к последнему аргументу, хотя едва ли с его стороны было верным сплавлять Чонвон абы кому, лишь бы не привязывать к себе. – Не знаю, кто-то, кто больше подходит тебе по возрасту. Или ты... ни с кем не встречалась? – уточнил он вдруг, затем запоздало подумав, что, должно быть, сглупил, спросив о подобной нелепице. Такая красавица – и ни с кем не встречалась? Хранила себя для него? Боже, и о чем он только думал?!.. – Извини, я не–       – Встречалась, почему нет? – легко опровергла его пустые подозрения девушка, ничуть не оскорбившись. – Для здоровья. И для тебя. Ведь должен же быть у меня какой-то опыт к тому моменту, когда мы с ачжосси начнем встречаться?       Хисын так обомлел, что даже не нашелся с ответом. И пока он пытался понять, как вообще должен был на такое реагировать, Чонвон, хитро улыбнувшись напоследок, пожелала ему доброй ночи и вспорхнула со своего места. Хлопнула дверью – и словно ее тут и не было, если только не считать приятного дурманящего флера все тех же ванильных духов, наполнявших салон и легкие Хисына.

***

      Стена меж ними, столь отчаянно возводимая самим Хисыном, становилась все тоньше и тоньше, и если раньше он хотя бы пытался восстановить ее после активных действий Чонвон, то впоследствии оставил былые попытки и нехотя позволял ей подступаться ближе. Кроме того, недавнее признание сняло с него некий моральный мораторий на то, чтобы не думать о ней в сексуальном плане.       Вообще-то, то было даже к лучшему. На работе, видя ее, то и дело засматривался, испытывал странное, непонятное, тщательно скрываемое и подавляемое воодушевление, когда она сама задерживала на нем взгляд, ждал ее записок, а дома, в уединении четырех стен, где его точно не могли бы подловить на пристальном внимании к собственной подчиненной, представлял, что было бы, будь они в отношениях. Может, сказывалось вынужденное одиночество: со своей последней девушкой он расстался около восьми месяцев назад, и с той поры, женатый на работе, справлялся своими силами. Это было, конечно, весомо, но не настолько, чтобы он воспылал вдруг чувствами к той, кого до некоторых пор вообще не воспринимал как потенциальную партнершу. Ныне же Чонвон была интересна ему сама по себе, без каких-либо конкретных причин, и это все, чем он руководствовался.       Едва ли, впрочем, схожим образом размышляли те, кто точно так же на нее претендовал: о существовании «конкурентов» или кого-то навроде Хисын знал, пусть раньше не придавал тому особого значения – потому как тогда и сам не представлял Чонвон в качестве своей девушки. Это были двое парней из их отдела, примерно тех же, что и Чонвон, лет, а потому еще не обломавшиеся о жизненные углы и пышущие самозабвенной наглостью, усмиряемой только начальством. Когда новенькая только пришла на работу, те двое вмиг заинтересовались ей, как среагировали бы хищники, помани их свежим мясом. Девушки для них были что то самое мясо, и каждой своей победой они отчаянно бравировали, не воспринимая ни одну из любовниц как личность.       Хисын не уважал подобный подход: во-первых, он был слишком ленив для того, чтобы пушить перья и что-то кому-то доказывать, а во-вторых, свою личную жизнь предпочитал держать при себе – базовое уважение к партнеру и к человеку. Так что он никогда не разделял подобные стремления самоутверждаться за счет прекрасного пола, слабого и беззащитного – суровая биологическая правда жизни. Наверное, это тоже был своего рода сексизм, только куда более доброжелательный и безобидный. Однако нет ничего дурного или плохого в том, чтобы мужчине ухаживать за женщиной, открывать перед ней дверь, пропускать вперед или таскать тяжелые вещи, потому что самой ей делать это объективно сложнее – хотя в тонкостях современной новой этики Хисын силен не был и уже даже не знал, не оскорбительно ли нынче предлагать девушкам свою помощь.       Что на самом деле было оскорбительным, с какой стороны ни посмотри, так это взгляды, коими те двое окидывали Чонвон всякий раз, стоило ей показаться в их поле зрения. Хисын замечал этот сальный интерес, и это его напрягало и злило. Он знал, что ни на какие их уловки она не поддастся – не только потому, что уже обозначила Хисыну свою симпатию, но и от того, что обвести ее вокруг пальца было не так уж и просто. Чонвон ни разу не была наивной и легковерной, и наверняка уже сама смекнула, что с этими повесами лучше быть начеку. И все же Хисын не мог об этом не думать и не ревновать, хотя любые горячие эмоции старался охладить выдержкой и здравомыслием.       Он держался ровно до момента, пока однажды, выйдя на улицу на перекур, не стал случайным свидетелем разговора между теми двумя. Говорили они о Чонвон, и речь шла далеко не о том, какой она ценный сотрудник или приятный человек. Вполне дружелюбно махнув рукой боссу и получив ленивый кивок в ответ, они почти сразу продолжили обсуждение, решив, по всей видимости, что в своем мужском кругу запретов на темы у них нет – Хисын, тем более, все равно стоял поодаль, желая маломальского уединения.       – Ну, и че дальше было? Ты к ней подкатил, а она? – спросил один, затягиваясь; он казался вполне обыкновенным на вид, но несколько вожделенных сантиметров к росту ему прибавляли стельки. Что и говорить, немногие мужчины были бы горды цифрой сто семьдесят два.       – Морозится, как обычно, – цокнул языком второй, выгодно выделявшийся на фоне приятеля хоть какой-то внешней привлекательностью, а потому еще более наглый и малоприятный. – Вся такая, бля, неприступная, будто не ебаться какая красотка. Хотя ножки у нее ничего.       – На пару раз присунуть сойдет, это да, – вставил словечко первый, убежденно поддерживавший приятеля. – Но я просто охуеваю с того, как много бабы о себе думают. Лишь бы себя подороже продать. Эта туда же, даром что коротышка. Да хотя... Все они одинаковые.       – Реально. А как твои успехи?       – Я пока в процессе. Сам видишь, как ее запарно обрабатывать.       – Ну, тогда предлагаю повысить ставки и помножить приз надвое.       – Ого, хён раскошелится на второй ящик пива?       – С чего это? Платить будешь ты, потому что я первый затащу ее в койку. Но можешь попользоваться ей потом, я разрешаю.       И они зашлись хохотом, оставаясь крайне довольными собой и заключенным беспроигрышным пари.       Все то время, что велась бурная дискуссия, Хисын еле подавлял в себе вспыхнувшее желание встряхнуть обоих за воротник, а затем дать каждому по ухмылявшейся самодовольной роже. Скоты. Два моральных урода. То, что они оценивали Чонвон как вещь, как предмет, как одноразовую игрушку было чудовищно унизительным. Ни одна здравомыслящая девушка не свяжется с кем-либо из них, видя «ханнамов» издалека, но, к сожалению, клевали, по наивности своей, и на таких. Хисын испытал бы отторжение, говори они про любую, даже незнакомую ему жертву, но так как дело напрямую касалось Чонвон, его Чонвон, смолчать он не мог.       – То есть, вам вообще нормально, да, оценивать кого-то в эквиваленте ящика пива? – поинтересовался он, вмешиваясь в чужой диалог. Ему не следовало бы являть свою личную заинтересованность, но щелкнуть зарвавшихся по носу было вопросом чести – в первую очередь, чести Чонвон. – Интересно. А потом женщин всех клеймите как одну, хотя сами ведете себя с ними, как с мясом.       – Эээ... – замялся один из них, явно не ожидая подобного осуждения от обычно не слишком-то разговорчивого директора. – Да ладно вам, шеф. Вы как будто баб не знаете. Они сами готовы ноги раздвинуть – на большее-то ума не хватает.       – А что же тогда «коротышка, как вы ее обозвали, не торопится это делать?       – Так это... Цену себе набивает, очевидно же.       – Я умоляю, – фыркнул Хисын, туша выкуренную сигарету о мусорный бак. – Менеджер младшего звена – верх влажных фантазий, тоже мне. Да ей такие, как вы, нахрен не сдались, у нее другой уровень. Напомнить про ее блестящее образование? Про рекомендательные письма?       – А откуда мы знаем, как она экзамены сдавала? – подал голос второй, прищурившись. Всем было предельно ясно, на что он намекал, ибо каким же еще образом, по мнению патриархата, женщины могли достигать академических и профессиональных успехов?       – А ты спроси у своей младшей сестры, как она закрывает сессии, – скрестил руки на груди старший, зная, на что давить. Эффект был произведен мгновенно: мизогин и спорщик, оскорбившись, переменился в лице, потому что, как известно, семья – это святое, а остальных телок можно и не считать за людей. – Она же, вроде, у тебя поступала в прошлом году. И как еще не вылетела, а?       Словно нашкодившие дети, двое взрослых мужчин, стоя перед Хисыном, молчали, потому что иерархия – все, и спорить с начальством они не имели никакого права, если только не хотели лишиться рабочих мест. С подобными надо было говорить на их языке, тыкая в неудобную правду. Хисын лишь дал симметричный ответ, пускай и понимал, что ничего в их пустых головах не изменится. Но пусть, пусть знают свое место. Пусть начнут злословить за его спиной, уверенные в том, что босс оскорбился только из-за того, что сам претендовал на новенькую (что, в целом, не было такой уж неправдой, если подумать). Пусть хоть захлебнутся в своей ненависти – ему было плевать. Но никому он не спустил бы грязь и оскорбления в адрес той, кто дорога ему и небезразлична.       Что втайне подогревало его сверх, так это то, что на самом-то деле ни у одного из этих двоих с самого начала не было ни единого шанса. Чонвон не смотрела ни на кого так же, как на него, и помимо того, что Хисын ощущал себя польщенным, он осознавал, что только у них есть нечто особенное, делимое на двоих, а потому лишь крепче привязывался к девушке, питая к ней все сильнее находившие на него чувства. «Старый дурак», поспешил осадить себя он, возвращаясь в офис, но, говоря начистоту, не слишком-то рвался унять окутывавшую его теплую влюбленность. «Every time I see you something happens to me, like a chain reaction between you and me» – ну, или что-то вроде того.

***

      Что, в данном случае, стало началом цепной реакции, приведшей к тому, что Хисын вдруг пересмотрел все свои былые принципы, сам он уже и помнил. Что бы то ни было, они с Чонвон пока еще оставались в неясных отношениях, точно обозначенных только на работе, где они общались, придерживаясь субординации «руководитель-подчиненная». Не считая, конечно, относительно безобидного флирта, одного которого, впрочем, им со временем становилось мало – хотя бы потому, что оба были, скорее, результаторы, стремившиеся к чему-то конкретному. В особенности Чонвон, в чьих способностях добиваться своего Хисын никогда не сомневался.       Однако некоторые нюансы все еще оставались для него неразрешимыми. Кем он будет выглядеть, он, взрослый мужчина, засматривавшийся на молоденькую крестницу? И речь даже не о порицавшем всех и вся обществе, а о том, как это коснется, в первую очередь, саму Чонвон. Хисын понимал, что ее семья будет резко против таких отношений, а ее отец, его старый друг, разорвет их многолетнюю дружбу. Наверное, он, понимая это, готов был пойти на подобный риск, но для Чонвон, пусть она и крепкий орешек, маленькая железная кнопка, как говаривали сами ее родители, дивясь тому, что девочка и в детстве почти никогда не плакала, это может стать проблемой и причиной стресса. Хисын не хотел, чтобы ее ставили перед нечестным выбором, и, пожалуй, это единственное, что все еще тяготило его.       А пока все оставалось в тайне даже для них самих, Хисын наслаждался мгновениями, проводимыми с Чонвон бок о бок.       Причем буквально: взять хотя бы, к примеру, случившийся в один из пятничных вечеров обыкновенный корпоратив, проводя который в небольшом ресторанчике, он сидел рядом с девушкой. По правде сказать, он занял это место намеренно: пусть двое повес, не оставившие своих намерений с поры столкновения с директором, все же немного сбавили пыл, подспудно понимая, что с такой, как Чонвон, им ничего не светит, ослаблять защиту Хисын не торопился, совмещая с полезным еще и приятное. Будучи за своим столом самой младшей, Чонвон подливала всем алкоголь в протянутую рюмку, но выпивала и сама – залпом, не закусывая и даже не морщась. Вот, что значит молодой организм: в ее возрасте Хисын тоже мог устраивать похожие перфомансы, а ныне похмелье поутру не проходило в один миг, а оставалось тяжестью во всем теле на половину последующего дня.       Тем не менее, от выпивки он не отказывался, и пил одну рюмку за другой. С тем было неудивительно, что по итогу он знатно напился: типичный эффект соджу – сначала кажется, будто никакого воздействия и не было, а затем оно настигало мягкой волной, опьяняя и дурманя голову своим хмелем. Сначала алкоголь просто сделал его более смешливым и улыбчивым, а затем добавилась тяга к тактильным контактам – обычная его история, когда накрывал градус.       Далее в его памяти шли картинки, сменяя одна другую, будто в слайд-шоу: столы с закусками, гриль со шкворчащим на нем мясом, какие-то декоративные вывески на стенах, изящная золотая сережка в мочке маленького ушка Чонвон и ее хрупкая шея. Смеющийся и лоснящийся в лице гендиректор Бан, провозглашавший очередной тост за благополучие фирмы. Плитка и писсуар в мужской уборной, шум ледяной воды из-под крана – умыться, дабы немного прийти в себя. Огни ночных улиц, стремительно, а потому, будто смазавшиеся, движущиеся машины, узкое плечико Чонвон, на которое он опирался, пока та усаживала его в такси. А затем, когда не стало почти никакого освещения, кроме фар и фонарей, чей свет проникал в темный салон периодическими всполохами, Хисын не видел, но чувствовал щекой тонкий капрон черных колготок Чонвон, на чьи ноги он улегся. Устроиться на плече своей спутницы ему было несподручно: шутка ли, учитывая их двадцатипятисантиметровую разницу в росте.       Чонвон не возражала – ее, напротив, это даже немного забавляло. Она не впервые видела старшего в подобном состоянии, потому что тот не раз выпивал с ее отцом у них дома, но никогда прежде она не предлагала ему лечь ей на колени, дабы отдохнуть. Конечно, ее бы это не смутило. Смутился бы Хисын, все время доказывавший сам себе, что между ними ничего не может и не должно быть. Может, отчасти дело было в возрасте, потому что, как известно, чем старше становился человек, тем больше он начинал осторожничать. Но Хисын, судя по воспоминаниям Чонвон с самого детства, всегда был рассудительным и уравновешенным, особенно на контрасте с ее бойким и разговорчивым отцом, так что в том вообще была вся его натура – не торопиться, потому что лучше с самого начала взвесить все «за» и «против».       Но сколь бы скрытной натура ни была, ее всегда могло расколоть возникшее чувство. Хисын сдавался постепенно, будто уговаривая самого себя, что не было ничего предосудительного в том, что у них с Чонвон могло что-то получиться. А уж когда в ход пошел алкоголь, умелец, развязывавший языки даже самым непробиваемым молчунам, секрет и вовсе стал полишинелевским: сквозь шум мотора и едва слышно игравшего радио, Чонвон, прислушавшись, различила сквозь череду бормотаний несколько фраз.       – Чонвон... Чонвон... Ты мне нужна... – пьяно произносил Хисын, вдруг подаваясь к ней, уткнулся лицом ей в живот и неловко сцепил руки в попытке обнять. – Ты мне очень нравишься... Не уходи...       – Я не уйду, ачжосси, – также негромко ответила девушка, и Хисын, вероятно, удовлетворившись этим ответом, расплылся в улыбке, не говоря больше ничего и задремывая.

***

      Слов не нашел он и наутро, очнувшись после долгого сна. Сначала потому, что пытался собрать себя воедино, отходя от хорошей попойки, а после, когда с небольшим запозданием осознал, что был в постели не один – от оцепенения, охватившего его, стоило увидеть, что рядом, в одной из его домашних футболок, мирно спала Чонвон.       «Твою мать», тотчас же пронеслось у него в голове, и он поспешил убедиться, оставалась ли на нем хоть какая-нибудь одежда. Приподняв одеяло и увидев на себе трусы, он не без облегчения выдохнул. Он ровным счетом ничего не помнил из того, как добирался до спальни, а также о том, как раздевался, но, вероятно, обо всем этом позаботилась та, кто ныне лежала на второй половине кровати – пиджак, галстук и брюки Хисын увидел на кресле, сложенными в аккуратную стопку. На спинке же Чонвон устроила собственные вещи. Как будто парочка, поздно вернувшаяся домой и едва утрудившая себя разоблачиться.       И пока Хисын справлялся с реальностью, Чонвон видела сны. Ее черные волосы разметались по подушке, а сама она, лежа на боку, вся собралась в комочек, миниатюрная и худенькая. Хотя футболка крестного была ей что оверсайз-платье, край с одной из сторон задрался, и потому можно было увидеть ее черное нижнее белье. Хисын честно не думал разглядывать тонкое кружево трусиков, идущее по каемке, и облегавшее аккуратные изгибы, но на несколько прекрасных секунд все-таки замер, после чего, впрочем, быстро собрался и отринул от себя праздный интерес.       Осторожно выскользнув из-под одеяла, чтобы не разбудить Чонвон, а заодно не сообщить ситуации еще большей неловкости, он также тихо проследовал в ванную комнату. Как ему следовало себя вести сейчас он толком не представлял, хотя просыпаться с девушками в одной постели ему было не впервой, тем более – в собственной квартире. Просто это была Чонвон, а не любая другая девушка. Что уж говорить, он буквально был женат, и Юджин не раз распекала его за храп, потому что из-за него она не высыпалась, а это было чревато плохим цветом кожи и отеками. В таком случае, должно быть, у Чонвон очень крепкий сон, раз он не получил ни одного тычка в бок. Впрочем, о том, что вообще было ночью он практически ничего не помнил, и потому не был уверен, ограничились ли они только тесными объятиями.       Перед зеркалом он оценивающе осмотрелся. На помятом лице проступила щетина, под глазами залегли круги, волосы, по которым он небрежно провел рукой заместо расчески, так и остались взлохмачены. Ачжосси, он ачжосси и есть. Вообще-то, в общем и целом, обычно он выглядел вполне ничего, даже если учитывать его возраст (хотя, если задуматься, не так уж много ему было лет: мужчины, считай, мальчишки даже в сорок девять), однако сейчас похвастать сногсшибательной аурой он не мог (если только не принимать во внимание перегар).       – Увидит меня таким и возьмет все свои слова назад, – пробормотал он, тут же стараясь расправить ссутулившиеся плечи и втянуть и без того ровный живот, пройдясь по нему хлопком ладони. Отчего-то ему вдруг очень захотелось соответствовать Чонвон и ее молодому возрасту, а не выглядеть, как ее отец, изрядно потрепанный годами. С другой стороны, даже спустя годы разлуки девушка по-прежнему оставалась при своем, словно бы получив с возрастом и чужим разводом карт-бланш на еще более активную демонстрацию своих чувств, а стало быть, ее не смущало то, как они, если бы стали парой, смотрелись со стороны. Это несколько успокаивало, пусть ему хотелось лишний раз убедиться.       Когда со всеми процедурами было покончено, он вышел на маленькую кухню. С похмелья ничто не помогало прийти в себя так, как это делал острый горячий рамен. По долгу службы (знай конкурентов как свой продукт) и от личных вкусовых предпочтений он брал на пробу самые разнообразные варианты – благо, на рынке предлагался широкий ассортимент. Поэтому запасы лапши, доверху заполнившие один из кухонных шкафчиков, были поистине внушительными, чем только добавляли антуража его холостяцкой берлоге. Наверное, Чонвон тоже захочет разделить с ним завтрак. В детстве она обожала сырные рапокки, решительно примешивая к соусу острый кочудян и совершенно не боясь за свой хрупенький желудок. Он без проблем приготовит ей их, если она попросит. Но для этого ее, перво-наперво, надо было разбудить, потому что предпочтения, как известно, могли меняться – что, впрочем, не затронуло, главным образом, ее вкусы на мужчин.       Чонвон проснулась сама: Хисын услышал ее поступь, когда она направилась в сторону ванной, проходя мимо кухни. Возможно, ее разбудило шуршание лапшичных упаковок: когда с некоторых пор сам себе хозяин, порой забываешь о том, что в доме был кто-то еще.       – Кхм... Чонвон, ты... ты будешь завтракать? – нерешительно спросил Хисын, держа в руке пачку с токпокки.       Чонвон шмыгнула носом и утвердительно закивала.       – И кофе! – добавила она перед тем, как исчезнуть за дверью.       Кофе, так кофе. Хисын даже знал, какой ей нравился: шот эспрессо на большое количество молока или сливок.       Она вернулась немногим прежде, чем Хисын успел управиться с готовкой, а потому теперь заняла один из стульев, забравшись на него с ногами, и наблюдала за старшим. В ее облике практически ничего не поменялось, кроме того, что волосы, кажется, смотрелись куда опрятнее. А впрочем, у женщин частенько такое было: они что-то делали со своей внешностью, а что – неясно. Хисын, как и многие другие мужчины, оценивали картинку целиком, не всматриваясь в какие-то детали.       – Приятно, что ты помнишь о том, что мне нравится, – оценила Чонвон чужую хорошую память.       – Ну, не все же одной тебе играть на ностальгии, – усмехнулся Хисын, выключая плиту. – Сподвигла меня стряхнуть пыль с моих пластинок. Хорошее чувство. Знаешь, как будто я опять молодой и впереди у меня вся жизнь.       С приятно-грустными мыслями о былом он начал было раскладывать завтрак по тарелкам, но стоило ему ощутить, как сзади его его охватывают объятием, смыкая руки на талии, тут же остановился, откладывая приборы. Чонвон прижималась к нему, утыкаясь носом в голую спину, и отнимать рук, казалось, не спешила.       – Чонвон... – подал Хисын голос, но не продолжил, вслушиваясь в замершую между ними тишину.       Стоять так было, хотя и немного неловко и странно, очень приятно. Приятно было чувствовать соприкосновение с Чонвон таким образом, что вся ее хрупкость, которая обыкновенно вызывала в нем желание оберегать, вдруг сама обернулась уверенной чувственной заботой и выражением глубокой привязанности. Не обладая особым красноречием, Чонвон проявляла эмоции тактильно – так у нее выходило значительно лучше. Если она хотела что-то, то, получив, не отпускала. Так же выходило и сейчас, когда она пожелала напомнить Хисыну о том, что она все еще не оставляла своих попыток добиться его, тем более что он, очевидно, питал к ней то же самое – просто по какой-то причине старался все это скрывать. Он правда старался, но не мог больше притворяться, что его отношение к Чонвон не окрашено насыщенном оттенком вспыхнувшей влюбленности. Чонвон была в его мыслях, и он стремился к ней, желал ее и надеялся, что она уже не исчезнет из его жизни, потому что на сей раз это будет не рядовым расставанием, а чем-то значимее.       Он развернулся, так, что теперь девушка могла прижиматься к его груди, но одними только объятиями он уже не мог бы обойтись – не сейчас, когда он стремился к возлюбленной. Склонившись, Хисын прикоснулся к Чонвон поцелуем, накрывая мягкие, припухлые губы, с готовностью приоткрывшиеся при контакте, своими, и та, потянувшись навстречу, привстала на кончики пальцев.       Целуя ее, Хисын уже не чувствовал себя неуместно или скованно. Напротив – происходящее казалось совершенно естественным и будоражащим одновременно. В его руках, одну из которых он устроил на талии партнерши, а другой мягко дотронулся до ее щеки, была девушка, которая ему нравилась несмотря ни на что. Ни возраст, ни околосемейные связи его уже не волновали, потому что все какие-либо моральные дилеммы меркли перед тем, насколько хорошо и спокойно ему было с Чонвон. «Every man and every woman needs someone», пели New Order, ибо только любовь приводила мир в движение. Чонвон ворвалась в его мир, чтобы растолкать, разбудить ото сна, став маленьким катализатором того, что он воспрял и обрел второе дыхание.       – Я... согласен, – негромко произнес он, спустя непродолжительную сессию поцелуев, ставшую только началом их познания друг друга через плотский аспект. Когда Чонвон непонимающе склонила голову в немом вопросе, он пояснил: – Ну... на твое предложение. Я хочу встречаться с тобой.       – Долго же ты думал, – хитро сверкнула глазами девушка. – Динамщик. Еще немного – и я разбила бы лагерь у тебя под окнами или спамила бы тебе звонками или в сообщениях, пока не сдашься.       Зная Чонвон, она действительно могла бы выкинуть что-то такое.       – Когда ты так говоришь, я чувствую, будто у меня есть свой собственный маленький сасэн-фанат, – с усмешкой заметил Хисын, впрочем, втайне отчего-то испытывая некоторое довольство. В глазах Чонвон он был и оставался исключительным, а какому мужчине бы не нравилось такое внимание со стороны хорошенькой юной преследовательницы?       – «Будто»? – уточнила та, забавляясь.       – Ах, да. Чего это я. Профессионально кошмарим несчастных крестных вот уже почти четверть века, – вздохнул старший, на что Чонвон только хмыкнула:       – Тебе это нравится. Мой любимый ачжосси, – после чего, беря инициативу в свои руки, притянула Хисына к себе, чтобы вовлечь в новый, куда более решительный поцелуй, против которого мужчина, конечно же, ничего не имел, хотя он только собрался было напомнить о том, что еще немного – и их завтрак вконец остынет.       С другой стороны, едва ли для Чонвон это стало бы весомым аргументом. На правах единственного залюбленного ребенка она порой была ужасно несносной, но Хисын с легкостью готов был ей это простить.

***

      Идея, куда им отправиться на первое свидание принадлежала все той же Чонвон. Хисын получил от нее очередное сообщение через документы: контракт с иностранной компанией, переведенный и заверенный, а поверх него – рекламная брошюрка парка Lotte World с прикрепленным к ней стикером с лаконичной подписью: «Навевает воспоминания». Хисын помнил, как он водил в этот парк Чонвон, когда она еще, что называется, пешком ходила под стол, а теперь она предлагала ему обновить опыт и отправиться туда вместе уже в качестве пары. Люди его возраста посещали подобные места со своими детьми или внуками, а он придет под руку со своей подружкой. Что ж, с Чонвон его неизбежно ждало возвращение к развлечениям молодых.       – Впервые за долгое время вновь вижу тебя в такой одежде, – сказал Хисын, встречая ее, а затем приоткрывая для нее дверь автомобиля. – Я имею в виду, ты... классно выглядишь.       Придерживаясь в будние дни общественно приемлемого официально-делового стиля, Чонвон все еще оставалась собой, вне работы нося любимую черную-пречерную одежду, а порой, как сегодня, даже принаряжалась, будто готическая Лолита, надевая нечто пышное, кружевное и кукольное. Хисын бы, реши он вернуться к корням, наверняка почувствовал себя неуютно, надев спустя пару десятков лет любимую майку с потрескавшимся уже принтом с эмблемой британского флага или концептуально продранные мешковатые джинсы. Злые языки и без того могли бы приписать ему кризис среднего возраста, учитывая, какой молодой была его избранница.       Любительница острых ощущений, Чонвон сперва потянула его с собой на американские горки. Юноша-контролер, проверявший билеты, вежливо поинтересовался, нет ли у кого-то из них проблем с сердцем, и Хисын подспудно почувствовал себя еще большей развалиной, потому что у парочки перед ними тот об этом не спросил. Проблем с сердцем у него не было, однако на особенно крутых и резких спусках и подъемах понервничал он преизрядно. Чонвон же веселилась вовсю, хотя весь ее восторг был скрытный, проживаемый внутри, а не изливаемый вскриками. Когда вереница тележек приостановилась, она, лучившаяся азартом, спросила у своего спутника, не хотел бы он прокатиться еще.       – Ни за что, – прокряхтел Хисын, вылезая и еле переступая с ноги на ногу.       Волнения на том не закончились, хотя на сей раз были в более щадящей форме. Чонвон, крайне неравнодушная к разного рода ужастикам, захотела пощекотать нервы, отправившись в лабиринт страха. Зайдя туда вместе с небольшой компанией, тут же разбредшейся, они следовали по узким, плохо освещенным проходам с мерцающим светом, сопровождаемые жуткими глухими звуками. Хисыну не было страшно – скорее, сказывалась общая атмосфера, подпитываемая всяческими кровавыми инсталляциями, выполненными для нагнетания тревоги, а также работой актеров, то и дело поджидавших их то за поворотом, то в темном уголке, то почти сваливавшихся перед ними, как снег на голову. Поэтому он невольно вздрагивал и крепче сжимал руку Чонвон, в то время как та в антураже кромешного ужаса ощущала себя словно рыба в воде. Ее бы приодеть в лохмотья – и можно, вылезая из телевизора, пугать ничего не подозревающих зрителей. По крайней мере, примерно тот же эффект оказывала ее детская комната.       После этого Хисын попросил ее смилостивиться над ним и выбрать что-то более щадящее. Чонвон вняла его пожеланиям, и с тем они решили немного прогуляться по местности, отдыхая и разговаривая. По пути они взяли по мороженому, и вид младшей, сосредоточенно прихватывавшей губами сладкий пломбир, вызвал у Хисына острое желание оказаться на его месте. По существу, ничего, кроме чужих косых взглядов, его особенно не останавливало, и потому он претворил свое устремление в жизнь, мягко подвинув вафельный рожок в сторону и занимая девушку собой и своим поцелуем.       Язык приятно холодил клубнично-сливочный привкус, смешивавшийся с вкраплениями терпкого табака выкуренных им сигарет. Впрочем, все это шло лишь дополнением к главному – к непосредственно самому поцелую, вдумчивому и чувственному, пускай и недолгому: все же они были на людях. Прервавшись, он с несколько мгновений смотрел на Чонвон сверху вниз, любуясь ее ночными глазами и едва-едва заметным румянцем, выступившим на щеках. Чудо, как она была хороша в эти мгновения.       – Как смотришь на то, чтобы покататься? – спросила она некоторым временем позже, когда парочка прошла дальше, и их взглядам предстал каток, полнившийся смехом, воодушевленными вскриками и скрежетом лезвий коньков о лед. – О, гляди – Пак Сонхун!       С одного из рекламных плакатов им сдержанно улыбался известный фигурист, «Ледяной принц», как гласила подпись, жестом руки приглашавший гостей парка посетить также местный каток. Хисын, задумавшись о чем-то, засмотрелся на фотографию, и Чонвон, отметив это, не преминула его поддеть:       – Понравился?       – Эээ... Я не ценитель мужской красоты, – невольно поежился Хисын, пойманный с поличным.       – То есть, ты не стал бы со мной встречаться, если бы я была мальчиком?       Очевидно, это был рядовой женский каверзный вопрос из разряда «Ты бы любил меня, будь я червяком?». Отвечать на него полагалось исключительно утвердительно, иначе – затаенная обида и последующее за тем: «Ясно». Хотя Чонвон не выглядела как человек, способный обидеться на такую ерунду, Хисын решил перестраховаться – пускай и попутно наступая на горло своей гетеросексуальной песне. Благо, ее смена пола была только теоретической.       – Встречался бы.       – Да ну? А если бы я была – посмотри! – с во-о-от такими, – для демонстрации сказанного она карикатурно выпятила грудь и расправила свои узенькие плечи в попытке сделать их визуально шире, – плечищами?       – Ну, я в любом случае был бы с тобой сверху, так что... – Хисын развел руки, мол, ситуация бы особенно не поменялась. – Уж извини, это вопрос чести.       – А с Сонхуном?       – Что? Стал бы я с ним спать? Нет.       – Даже если бы он был снизу?       – Даже так.       Чонвон хихикнула и, судя по всему, что-то себе представила. Что именно – знать Хисыну нисколечко не хотелось.       – Ну, я думаю, ты в безопасности. У него очень милый тайный лавстаграм с его предполагаемым бойфрендом. «Энджел бэйби Сону-я». Он бьюти-блогер.        Хисын, до сих пор не знакомый с такими подробностями чужой личной жизни, от обилия информации невольно оторопел:       – Так он голубой?       Чонвон воззрилась на него со снисходительной улыбкой, но ничего не сказала. Вместо этого она, схватив старшего за руку, потянула за собой в сторону ресепшена, чтобы взять пару коньков напрокат и воспользоваться любезным предложением господина фигуриста, для рекламы опробовавшего местный лед и выкрутившего парочку своих особо эффектных акселей и лутцев. Едва бы у них вышло что-то похожее, но вполне сойдет и чинное катание бок о бок. В таком положении Чонвон будет проще упасть Хисыну в объятия, а тот будет только рад принять ее в раскрытые руки.

***

      Хисын был отнюдь не против и того, чтобы зайти еще дальше, однако он не хотел торопить события. Ему нравилось и просто проводить с Чонвон иные вечера, когда они вместе ужинали в кафе или в щиктанах, нравилось, будучи в статусе пары, украдкой обмениваться в офисе намеками и взглядами, нравилось любоваться ей, корпевшей над документацией. На собраниях, когда Чонвон отчитывалась о проделанной работе, он порой так засматривался на нее, что, бывало, упускал суть вопроса. После он, конечно, быстро собирался, возвращаясь к теме, но по едва промелькнувшей лукавой улыбке, расцветавшей на губах девушки, ему становилось ясно, что уж кто-кто, а она совершенно точно знала о причине его непродолжительной прострации.         Тем не менее, за вычетом того похмельного утра, когда они начали встречаться и впервые поцеловались, после чего Чонвон могла, наконец, распробовать сготовленные для нее сырные рапокки, больше возможности остаться только вдвоем у них не было. Они всегда были на людях – в закусочных, в парке, на работе, в кофейнях, в курилке. Поэтому, когда в один из дней Чонвон предложила Хисыну остаться у нее на выходных, тот ответил согласием – пускай мысленно тотчас же предположил, к чему может привести эта ночевка.       Даже забавно, что из-за этого он немного волновался – как будто перед прыщавым сопляком замаячил первый секс. Не то чтобы он разучился трахаться за неполный год вынужденного воздержания, но ему не хотелось по какой-либо нелепой случайности упасть в грязь лицом перед своей девушкой. Ну, там, мало ли что могло произойти. Известно, как мог сказываться на мужчинах накопившийся стресс, а его, «благодаря» занимаемой должности, было предостаточно.       Кроме того, он не был уверен, готова ли Чонвон. Судя по тому, что внешне ее, казалось, нисколько не трогали какие-либо беспокойства в предвкушении встречи, она, наоборот, сама искала повод, но впечатления порой могли обманывать – особенно учитывая, насколько она малоэмоциональный и загадочный человек. Все же, как Хисыну думалось, женщины есть женщины, и даже такая «железная кнопка», как Чонвон, совершенно естественно внутри себя могла испытывать какие-либо волнения по поводу нового для них этапа.       Как бы то ни было, встретила она его, приехавшего к ней в субботу, как ни в чем не бывало. На ней была большая белая майка и черные шорты, а волосы она привычно собрала в два низких хвостика. Хисын, не удержавшись, поцеловал ее тут же, на пороге, по обычаю сложившись вдвое из-за того, что она была ему по плечо.       – Родители, кстати, тоже тут, – буднично сообщила она, а затем, видя, как вытянулось в напряжении лицо ее гостя, рассмеялась: – Я пошутила. Мы одни. Видел бы тебя со стороны.       – Ну ты даешь, – пробурчал Хисын, невольно выдыхая с большим облегчением: к разборке со старым другом прямо сейчас он был, признаться, не готов. Как-нибудь в будущем, ему, конечно, придется столкнуться с этим – если Чонвон вдруг не надумает бросить его раньше. Впрочем, такой вариант не нравился ему куда больше неизбежной очной ставки. – В моем возрасте каждая такая шутка может стать последней.       – О, я достану тебя и с того света, ачжосси, – уверенно хмыкнула Чонвон. – Даже не думай, что сможешь от меня сбежать.       И хотя для проформы Хисын трагически вздохнул, мол, не дождаться ему покоя и после смерти, он ощущал небывалый душевный подъем. Его маленькая пугающая девочка обещала ему целую вечность на двоих, и он не мог не желать ее еще больше.       Квартира Чонвон была классически светлой (на удивление) и относительно небольшой, но в ней все же находилось место для отдельной спальной комнаты и гостиной, совмещенной с еще более скромной по размерам кухонькой. В прихожей, в качестве декоративного элемента, висел постер фильма «Человек из ниоткуда»: «мы или не мы?», полюбопытствовала Чонвон, на что Хисын заметил, что ему хотелось бы, чтобы их история закончилась лучше, чем у сиротки, замешанной в торговлю наркотиками, и бывшего спецназовца, попавшего в переплет из-за своего искреннего желания спасти несчастного ребенка.       В зале по центру стоял диванчик, близ него располагался низкий столик, а на стене перед ним висел телевизор, под которым размещалась продолговатая тумба с несколькими отделениями и ящиками. На ее поверхности же располагался террариум, в одном из углов которого Хисын обнаружил старину Бенджамина. Живописный зеленый пейзаж составляли древесная стружка, разного размера камушки, имитация замшелой коряги и зеленой растительности, создававшие определенное уединение и подобие норы для своего обитателя. А с ним, точнее, с ней Хисын уже был заочно знаком, и вскоре увидел воочию: паучиха Венди, домашний питомец Чонвон, выползла из пустой глазницы черепа – любопытствуя, вероятно, кого привела в дом ее хозяйка.       – Brachypelma albopilosum, – с гордостью сообщила девушка, подходя к террариуму и осторожно беря на руку покрытого белыми пушистыми волосками паука. – Кучерявый птицеед. Скажи же, она хорошенькая?       – Очень, – еле выдавил из себя Хисын, которого невольно передернуло от того, что эта «малышка», вероятно, успела еще подрасти с того момента, когда Чонвон впервые описывала ее: сейчас она занимала почти всю ладонь владелицы, чувствуя себя весьма вольготно.       – Хочешь ее погладить? Она такая мягкая.       – Н-нет, спасибо.       – Она вовсе не страшная, – заверила его Чонвон, подойдя к сжавшемуся, что пружина, старшему и предлагая ему познакомиться с Венди лично. – Вот, возьми.       – Чонвон, не надо, я не... – попытался было отчаянно воспротивиться Хисын, но Чонвон уже вверила ему безмолвный кошмар наяву о восьми лапках.       – Не бойся, – легко сказала она, забавляясь видом своей мгновенно побелевшей, как холст, жертвы. – Только будь с ней осторожен, ладно? Ей будет очень больно, если она упадет. А я возьму ей поесть. Сейчас вернусь.       – Давай быстрее, а не то обедом стану я, – простонал Хисын, едва ли представляя себе, как будет выживать эти мучительные мгновения, пока Чонвон не заберет свое сокровище из его нервно дрожавших, будто от тремора, рук.        – Разве что моим, – отозвалась Чонвон, шурша пакетами на кухне.       Венди не проявляла какого-либо особенного энтузиазма, но держалась невозмутимо – в отличие от державшего ее Хисына. Последний, собравшись с силами, мужественно выжидал, пока Чонвон прекратит его пытку, и надеялся, что паучихе не взбредет в маленькую пушистую головешку, примерно равную по размеру с туловищем, укусить своего нового знакомого. Пару раз, когда она шевелила лапками, у него по коже проходился холодок, однако он понимал, что при всей своей устрашающей наружности она, тем не менее, очень хрупкая, а значит, ему следовало терпеть и не поддаваться рефлекторному желанию стряхнуть ее с руки.       – Ну, как у вас тут дела? – полюбопытствовала Чонвон, наконец, вернувшись к ним с кормом.       Когда Хисын увидел, что она принесла, то подумал, что девчонка и впрямь владела недюжинным мужеством, потому как сам он ни за что в жизни не взял бы насекомых, крупных или мелких, в руки. Опустив на дно террариума крупного мраморного таракана и пару белых личинок, затем Чонвон взяла пушистую питомицу обратно к себе и вернула ее в прозрачный со всех сторон домик. Особого интереса к пище Венди не проявила, и Хисын, который уже с немалым облегчением выдохнул, спросил у ее маленькой хозяйки, в чем причина.       – Это нормально, – ответила Чонвон. – Она у меня леди, поэтому не набрасывается на еду сразу же. Поест, как захочет. Ну, а ты? Я закажу что-нибудь?       Хисын согласно кивнул, пускай едва ли у него разыгрался особый аппетит при виде паучьих лакомств.       – Давай. Моя карточка в кармане куртки. Что? – несколько смешался он, стоило Чонвон одарить его безмолвным вопросительным взглядом. – Я что-то не так сказал?       – Нет, ничего. Это очень мило с твоей стороны, – пожала плечами девушка, впрочем, не настаивая на своем. – Заграницей я часто делила счет со своими парнями пополам. Ну, знаешь, чтобы не быть обязанной. Но с тобой – это совсем другое. Мне приятно, что ты предложил.       Как крестный, своего рода «опекун», Хисын мог лишь похвалить Чонвон за такую позицию, ибо, платя за двоих, парни извечно рассчитывали на продолжение вечера в приватной обстановке – раздельный счет, в таком случае, как нельзя лучше подчеркивал, что решать, как закончится свидание, будет исключительно прекрасная спутница, и что ее не будут принуждать к близости только из-за кофе с пирожным. Однако если рассуждать с точки зрения партнера, то Хисын, как мужчина, не хотел бы, чтобы его девушка обеспечивала себя сама. Наверное, передовые умы заклеймили бы его махровым шовинистом, стоявшим на пути феминистской повестки, но сам он ничего против равноправия полов он вовсе не имел. Просто такой подход к отношениям был не для него.       – Ну, еще ты будешь за меня платить, – отозвался он, а затем, решив перевести тему и не углубляться в какие-либо дискуссии по этому поводу, аккуратно заправил Чонвон за ушко прядь длинных темных волос. – Мне хочется заботиться о тебе.       Обычно по Чонвон было нелегко сказать, что она испытывала, но сейчас, судя по всему, ее охватило приятное смущение. О том свидетельствовала скромная улыбка, а более всего, пожалуй, это продемонстрировали объятия, которыми она одарила старшего, охватывая его тонкими руками. Хисын, отвечая, в свою очередь, столь же теплым жестом, погладил ее по голове, прижимаясь теснее и крепче, но слишком долго они так не простояли: через некоторое время Чонвон разомкнула руки, отстраняясь, и теперь уже полуулыбка на ее маково-алых губах была, скорее, игривой и лукавой. О, конечно, она понимала, что постой они таким близким образом еще подольше – и Хисын, как пубертатный подросток, счел бы это за предложение продолжить объятия, только уже безо всякой мешавшей одежды. His mind wanders endlessly on paths where she's leading him with games that she likes to play.       Но было бы ложью сказать, что Чонвон не хотела того же. Она лишь искала нужный момент, пускай и затягивать с ним не собиралась. Словно тот паучок, плетущий свою паутину, она ходила вокруг да около, намекая, пленяя, опутывая собой и своим ванильно-лавандовым запахом, воспаляя в мужчине желания плоти. Хисын был задурманен ей и буквально нуждался в том, чтобы вкусить этот плод.       Это произошло невыносимо долгими минутами позже, когда они, сделав заказ, переместились на диван: решив скоротать время, они, недолго думая и бесцельно полистав каналы, остановили свой выбор на каком-то едва известном ранее фильме, уже перевалившего за середину повествования. Исключительно фон, жвачка для мозга, потому как обоих интересовало в настоящий момент совершенно иное.       «Хочу ее», думал Хисын, приобнимая Чонвон и поглаживая ее по голым ногам, которые та, уютно прижавшись всем телом, устроила на его коленях. Хотя она и сама касалась его, невесомо выводя кончиками пальцев невидимые узоры на его обтянутой майкой груди, ему ужасно недоставало тактильной близости. Хисын смотрел не на экран, с которого негромко лилась речь персонажей, а будто бы сквозь него, погруженный в собственные горячие фантазии. Он желал исцеловать Чонвон, ее всю, в том числе, между ног, исследуя кончиком языка маленькую сладкую киску и особое внимание уделяя той чувствительной точке, прикосновения к которой обыкновенно вызывали у женщин наслаждение и негу. Он бы хотел знать, какая она на вкус, хотел вылизать ее так, чтобы Чонвон, всхлипывая и дрожа, вцепилась бы ему в волосы, как бы моля тем действием приостановиться, потому что дальнейшая стимуляция, усиленная по новым ощущениям, пускала бы по всему ее телу подобие электрических разрядов. И о чем еще он мечтал, так это о том, чтобы погрузиться в Чонвон, заполнить ее податливое после оргазма тело и почувствовать, как она, тесная и горячая, сжимала бы его изнутри. Все в ней пульсировало бы и теплилось, и это сообщало бы трениям члена дополнительного удовольствия.       Все эти мысли совершенно естественно вызвали жар в низу его живота. Кровь прилила к члену, и он ощутимо окреп, желая внимания со стороны той, кто и возбудила чувствительную плоть. Чонвон обнаружила это совсем скоро – стоило лишь, проведя рукой ниже, наткнуться на возросший объем в области паха старшего.       Не нарушая общего молчания, она несколько сменила свое положение, садясь теперь таким образом, чтобы ей было удобнее касаться своего мужчины так, как он в том нуждался, и подаваясь ближе, запустила руку под край его свободных спортивных серых брюк. Пожалуй, лишние разговоры бы только сбили их обоих с нужного русла – тем более, что им хватало периодической бессвязной болтовни в фильме, ставшего еще более безынтересным, чем был даже до того.       Обхватывая ствол, Чонвон водила по нему чувственно и неспешно, постепенно чуть меняя свой темп и принимаясь ласкать то резче и ощутимее, то сладко, мягко и почти невинно. Хисыну не нужно было слишком много времени, чтобы его член, в конце концов, стал твердым почти до болезненного, до столь сильного желания оказаться во влажном лоне, что не стало ровным счетом никаких прочих мыслей. Чонвон собрала кончиком пальца выступившую на головке смазку, несколько увлажняя ею плоть по длине, хотя ее собственный сок, Хисын был уверен, справился бы с ролью лубриканта в разы лучше.       – Чонвон... Резинка... – сохраняя крупицы благоразумия, напомнил он младшей, когда та, привстав, помогла ему спустить брюки и боксеры, частично избавилась также и от собственной одежды, демонстрируя, из чего сделаны девочки, а после, переступая через короткие черные шорты и – на сей раз белые – трусики, оседлала его бедра.       – Я на таблетках, – промурчала она, потершись кончиком носа о щеку партнера. – Но, конечно, если ты хочешь...       – Нет-нет, все хорошо, – тут же отозвался Хисын, испытывая, как и многие мужчины, крайнее воодушевление от того факта, что они займутся сексом без презерватива. Конечно, он среагировал бы вполне спокойно, если ему пришлось бы воспользоваться им, не принимай Чонвон противозачаточные, но если та сама не стала настаивать на обязательной защите, доверяясь этому способу контрацепции, то, стало быть, он мог получить от процесса максимальное удовольствие.       – Позволь мне... – произнес он, когда девушка вновь заняла его бедра, и с этими словами избавил ее от футболки, оставляя нагой с головы до пят.       Миниатюрная, аккуратно сложенная, его Чонвон была прекрасна. С совсем маленькой, как у подростка, грудью с темно-розовыми затвердевшими от чувственного желания столь же крохотными сосками, с плавным, но видимым переходом от талии к бедрам, с порослью темных волос в промежности, контрастировавших с молочно-белой кожей, она соблазняла Хисына одним лишь своим видом, а когда, обвивая его шею, подалась ближе и соприкоснулась интимным местом с изнывавшим в предвкушении и готовым к близости членом, то и вовсе сорвала с приоткрытых губ нетерпеливый хриплый полустон.       Хисыну хотелось вкусить ее, однако начал он с того, о чем грезил чуть ранее, припав жадными поцелуями к тонкой шее. Он желал всего и сразу, поэтому, едва задержавшись на ней (имея, впрочем, достаточно благоразумия, чтобы не оставлять следов), чуть отстранил Чонвон, удерживая обеими руками за талию, будто куколку, заставил привстать на коленях, чтобы ему было удобнее целовать и щупать ее грудь. Теперь уже сама девушка рвано вздохнула, ощутив, как Хисын осыпал ее ласками, как терся о нее лицом, как жадно тискал, с легкостью обхватывая ее небольшие округлости. Ей очень и очень все это нравилось, как нравилось и ее партнеру, возбужденному и разгоряченному, который не мог ограничить себя в прикосновениях, а потому сминал, трогал и гладил талию, бедра и ягодицы партнерши, жаждая тактильно изучить каждый сантиметр ее тела.       Но пусть он и мужчина, процессом все равно руководила Чонвон. Именно она, придерживая пальчиками одной руки член, а другую оставляя в покое на плече любовника, направила в себя твердую плоть, опускаясь на нее с едва слышным стоном. Она вобрала в себя член сразу, полностью, тут же запрокидывая голову от ощущения блаженства, которое она испытывала в эти мгновения, и затем, недолго привыкая, принялась двигаться, гибкая, что кошка.       Хисыну же оставалось только удерживать маленькую наездницу в своих руках, позволяя объезжать его. Внутри Чонвон было так тесно и мокро, что им и впрямь не требовалось никакой смазки, кроме естественной. Каждый ее стон, вздох, всхлип был исполнен таким наслаждением, которое нельзя было подделать или сыграть – и то же испытывал Хисын, беря свою девушку в их первый раз. Еще даже не излившись, он думал, что они обязательно должны будут как можно скорее закрепить результат после окончания и повторить, потому что сейчас ему было особенно хорошо, и он не хотел, чтобы потрясающее это ощущение заканчивалось. Впрочем, даже так он смог бы его пролонгировать, прибегнув к тому, о чем фантазировал, еще даже не раздев Чонвон – такая киска стоила всего бережного (и не очень) отношения, которое мужчина только мог ей оказать...       – Чонвон... Чонвон... Стой... – поняв вдруг, что его вот-вот застигнет разрядка, Хисын поспешил приостановить ее, чтобы кончить глубоко внутрь, и, с силой сжав податливое тельце, в столь крепких объятиях, что будто бы были призваны слиться девушкой воедино, толкнулся в нее, глухо прорычал и обильно заполнил ее, не сумев более подавлять в себе это желание.       – Ачжосси, еще... – простонала та, заерзав в его руках, пожалуй, впервые настолько явно демонстрируя какие-либо свои эмоции. – Хочу, чтобы...       Но сказать, как именно она хотела бы продолжить, она не успела: едва только их плотский акт наполовину окончился, в дверь позвонили. За обострившимся обоюдным влечением, вылившимся в горячий секс, они потеряли всякий счет времени, и теперь их застали врасплох, голых, опьяненных друг другом, взмокших от интенсивных и частых резких трений.       – Давай я, – мужественно вызвался встретить курьера Хисын, хотя в его нынешнем состоянии, размякший в послеоргазменной неге, он едва бы нашел в себе силы.       – Сиди, – решительно подавила его инициативу всегда куда более живая и бойкая Чонвон, несколько придя в себя и вспорхнув с колен.       Раз – и она натянула на себя просторную футболку, два – и, вытянув из упаковки, лежавшей на столике перед диваном салфетку, наспех вытерла ею запачкавшую промежность сперму, затем скомкав и бросив тут же близ дивана, три – впрыгнула в шорты, проигнорировав нижнее белье – очевидно, потому что Хисын ей кое-что задолжал. Тот же подобной прыти мог лишь позавидовать, ибо сам за все это время успел только последовать чужому примеру и потянуться за новой салфеткой, стирая с члена чужую влагу.       И пока он неспешно занимался всем этим, Чонвон оплатила его картой заказ, закрыла за курьером дверь и даже успела отнести две источавшие аппетитный запах коробки с пиццей на кухню, после чего вернулась за продолжением.       – Так на чем мы остановились? – полюбопытствовала она, поочередно стаскивая с себя футболку и шорты.       Стоило ей вновь разоблачиться, как Хисын, казалось бы, нуждавшийся в передышке хотя бы на некоторое время, почувствовал, что они и в самом деле не довели дело до конца должным образом. В конце концов, ему точно так же не хватило их былой, не слишком-то продолжительной (и нагло прерванной) близости, и потому он с готовностью прижал Чонвон к себе вновь, довольный тем, как она льнула к нему и терлась о его член.       – Знаешь, как проходит процесс спаривания у птицеедов? – поинтересовалась она у старшего как бы между прочим и, не дожидаясь ответа, сама же его озвучила: – Когда самец находит самку по запаху, то делает все, чтобы впечатлить ее. Он делает все очень осторожно... иначе она может съесть его, если ей что-то не понравится.       – Тогда я должен сделать все, чтобы мой маленький паучок остался доволен, верно? – охотно принял правила игры Хисын, находя такую аллюзию презабавной.       Чонвон была невероятно очаровательна в своих увлечениях, в повадках, в тонком манком кокетстве. Хисын был влюблен в каждую ее составляющую, потому как, идя от частного к общему, она наполняла его живительной молодостью души – свойством, которое, как ему думалось, он уже давно утратил.       Однако с ней все приобретало смысл и яркий окрас, и Хисын желал сообщить ей все эти пылкие, питаемые им чувства. Получив утвердительный кивок и ощутив с тем прилив сил, он начал, в соответствии со сказанным, весь необходимый процесс соблазнения, что в человеческом смысле означал не размашистые вскидывания пары изломистых и крючковатых паучьих лапок, а тысячу и один жаркий поцелуй, коими он щедро усеивал тело своей партнерши, спускаясь от груди все ниже, ниже, ниже… Пока в какой-то сладкий миг Чонвон, издавшая томный вздох, не раздвинула перед ним ноги, подпуская к себе за дальнейшими влажными ласканиями.       Хисын отлично понимал, что на самом-то деле отнюдь не он – она впечатлила его, оплела, выбрала своим. Чонвон завлекла его в свою паутину, но он был лишь рад ей сдаться. И даже если она, в конце концов, поглотила бы его, он был бы только счастлив.       How can I even try to explain, why today I feel like dancing, singing like lovers sing, when I wouldn't normally do this kind of thing?       Ask me when I'll say it started when I met you.