Он свободен

Леви уже забыл, как ветрено на стене. Той самой, что была разрушена больше двадцати лет назад. Той, что так часто снилась, будто призывая назад, домой. Только вот дома давно уже не осталось. Не осталось разведкорпуса. Не осталось 104 отряда. И самого Леви тоже не осталось, только его тень все продолжает существовать где-то. Он хотел умереть. Пойти за Эрвином и Ханджи за грань, в самое адское пекло. Он хотел пойти за ним. Но то ли ирония судьбы, то ли все дело в неработающих ногах… Леви все продолжал существовать, изо дня в день пересаживаться в коляску, пихать в себя еду, не чувствуя вкуса, и медленно, неотвратимо забывать. Ветер на стене был сухим и горячим. Он поднимал из-под ног песок и каменную крошку, бросая прямо в лицо. Раньше Леви не задумывался даже, почему здесь, наверху, температура гораздо выше, чем на земле. Теперь знал — из-за колоссов, что стали основой для стен. Живые исполины, источающие жар даже будучи замурованными в камни. Когда-то здесь было шумно. Гвардейцы громко перекрикивались, гоготали и травили пьяные байки. Сейчас стояла тишина, от которой внутри все скручивалось тугим узлом. Леви знал, что это не чудесное возвращение в прошлое. Это даже не сон, сотканный из обрывков воспоминаний. Он по-настоящему дома, спустя столько лет блуждания во тьме. Как чувствуется на плече рука Эрвина он тоже, оказывается, уже не помнил. Она была тяжелой и горячей, а крепкие пальцы почти до боли впивались в кожу. Леви не возражал. Он смотрел на лучшего друга, на своего командира, пытаясь отыскать образ в своей памяти, сравнить. Эрвин был не таким, как Леви видел в последний раз. Не было крови и грязи на камзоле, живот не прорезала кривая рваная рана. И руки две. Следом за Эрвином в поле зрения попала Ханджи. Такая как раньше, с восторженным блеском в глазах, с этими нелепыми очками и вороньим гнездом на голове. Она отпихнула Эрвина в сторону и бесцеремонно порывисто обняла Леви за шею. От нее пахло медикаментами и потом. Леви ненавидел этот запах когда-то давно. Он вызывал отвращение. Леви тащил упирающуюся четырехглазую в купальни, стаскивал одежду и… Они никогда не занимались сексом. Леви не был обделён вниманием, его любили девочки и парни, он спал с некоторыми из своих подчинённых. Он спал с Эрвином. Но никогда с Ханджи. — Добро пожаловать домой, — тихо выдохнула она, обдав щеку теплым дыханием. Где этот дом? Где вообще его место? За двадцать лет, что прошли с Гула Земли, Леви так и не смог ответить на этот вопрос. Не в Марли. Не в том крохотном доме, где он запер сам себя, отказавшись от благ большого города и какого-либо общества. Микаса первое время предлагала вернуться на Парадиз. — Там сейчас красиво. Тихо и спокойно, город разросся, стен больше нет. Вам понравится, — говорила она. Леви качал головой. Он не хотел возвращаться туда, где все изменилось до неузнаваемости. Не хотел видеть, что нет больше Розы и Марии. Нет их штаба. Нет того, чему он посвятил столько лет своей жизни — разведкорпуса. Новые дома только напоминали бы лишний раз, как много осталось в прошлом событий и.. людей. Леви не жалел о смерти ни одного из них. Он не жалел о своем решении отпустить Эрвина. И Ханджи. И — сердце, предатель, всякий раз пропускает удар — Эрена. Если бы ему предложили пройти этот путь заново, каждый его выбор остался бы прежним. И он снова вернулся бы туда, в пустой деревянный дом. — Вот. Думаю, вам это нужнее, — сказала однажды Микаса, протягивая ему сложенный шарф. Леви тогда ничего не ответил, перевел равнодушный взгляд на лицо девушки — женщины — и вскинул бровь в немом вопросе. Конечно же, он знал эту вещь. Она маячила перед глазами долгие годы, пока существовал 104 отряд. Микаса отказывалась снимать эту тряпку даже на один день. Теперь она добровольно его отдавала, отводя глаза. Леви коснулся пальцами здоровой руки ставшей грубой от времени и износа ткани, но не взял. — Эрен повязал его мне, когда мы были детьми, — голос Микасы был едва различим за шумом волн и криками чаек. Леви приходилось напрягаться, чтобы расслышать ее слова. — Я подумала… Вы же здесь совсем один. И тоже…я знаю, вы тоже скучаете по нему, капитан. Пальцы судорожно сжались на шарфе, почти против воли. Леви хотел отпустить. Хотел оттолкнуть руки глупой девчонки вместе с проклятой тряпкой. Хотел сказать, что вот ещё, вздор, он не скучает ни по кому, но вместо этого вырвались совершенно другие слова: — Я больше не твой капитан. Микаса улыбнулась, смахнула с щек дорожки слез и мягко коснулась искалеченной руки Леви. — Я надеюсь, вы найдете покой, капитан, — прошептала она. Леви ничего не ответил. В его руках было единственное напоминание, что дом у него когда-то был. Эрвин улыбнулся и кивнул. Это было такое обыденное движение, что у Леви запекло в груди. Точно так же он кивал, когда Леви заканчивал доклад. Или когда оставлял на краю заваленного бумагами стола сводки с расходами. Точно так же кивал, когда Леви сказал, что те недоотношения, что у них были, окончены. — Вы дома, капитан, — с улыбкой произнесла Петра. А затем повторил Майк. И Оруо. — Эй, Леви. Тут кое-кто особенно тебя ждал, — Ханджи улыбнулась шире, поправляя очки. Она была в таком предвкушении, словно вот-вот они столкнутся с титаном. Леви знал, что — кого — увидит, когда она отойдет. Но он совершенно точно не был к этому готов. — Вы его помните? Микаса задала ему этот вопрос дважды. Первый спустя десять лет после Гула Земли. Тогда она плакала, упав на колени перед инвалидным креслом, хватала Леви за искалеченную руку и пыталась заглянуть в глаза. — Капитан Леви… — Я не твой капитан. — Леви не отнял руки, но и смотреть на Микасу не собирался. Ему было тоскливо и тошно. Он не хотел видеть, насколько произошедшее изломало сильнейшего члена 104 отряда. Не хотел вспоминать, как она подошла к ним, израненным и едва стоящим на ногах, с головой Эрена в руках. Она бережно прижимала ее к груди, словно любимое дитя, словно это могло защитить того, кто уже мертв, спрятать от людей, от осуждения, от жестокости мира. И было в этом что-то тоскливое и жуткое до дрожи. — Помню. — Все же сказал он, не отрывая взгляда от тяжелых туч, нависших над морем. Второй раз этот вопрос Микаса задала спустя десять лет. Они точно так же сидели у моря. Микаса специально вывезла Леви к берегу, пока Жан чинил крышу его старой лачуги. В отдалении слышался детский смех и топот ног. В этот раз Микаса взяла с собой мужа и детей. Возможно, она посчитала, что Леви не достает общения. Может быть решила, что малышня, зовущая бывшего капитана разведкорпуса дедушкой — забавное зрелище. Однако на берегу они, как и всегда, сели вдвоем. — Капитан, вы помните его? На этот раз в ее голосе не было слез, не было подступающей истерики и мольбы. Она спросила это так, будто забыть — само собой разумеющееся. Будто это был кто-то, не стоящий больше того, чтобы цепляться за воспоминания до сломанных пальцев. — Я больше не твой капитан. — Леви повторял это из раза в раз, словно ему никогда не надоест этот ответ. Микаса упрямо поджала губы и посмотрела на него с легким осуждением, будто говоря, что сейчас не время для этого спора. Леви вздохнул. — Помню. — Сегодня ровно двадцать лет.. Улыбка у Микасы была очень теплой. С такой улыбкой матери вспоминают о проделках своих давно выросших детей. Она не смотрела на Леви. Запрокинула голову, подставляя лицо холодным лучам уходящего солнца. Ветер играл отросшими прядями волос и концами криво связанного зеленого шарфа. Леви молчал, и она продолжила, так и не повернувшись к нему. — Вы ведь любили его. — Это не было вопросом, будто Микаса озвучила не свое предположение, а всем известный факт. — С чего ты взяла? Леви стало неуютно. Он перевел равнодушный взгляд на женщину, ему захотелось подняться и уйти. Но он не мог. Давно уже, если быть откровенным. Ноги пришли в негодность после битвы с Прародителем. Перерезанные сухожилия не позволяли больше передвигаться свободно. Даже ходить оказалось мучительно больно. Инвалидная коляска стала проклятьем, оковами, которые он никогда не сможет сбросить. Со временем мышцы атрофировались, и Леви уже не мог даже подняться. — Я всегда это знала. — Микаса приоткрыла глаза, искоса посмотрела на Леви, но он не увидел в ее взгляде ни лукавства, ни весёлости, ни насмешки. — Мне казалось, никто не будет любить его больше, чем я. Казалось, вы, капитан — О, не спорьте, — не сможете быть с ним вечно. Но посмотрите на нас. — Микаса горько усмехается, оборачивается, будто отсюда может рассмотреть мужа и детей. — Я вышла замуж. Я…счастлива, хоть его со мной и нет. А вы все так же один. Вы до сих пор не отпустили его. — Я отпустил всех, кого было нужно, — возразил Леви. Наверное, из упрямства, потому что признавать, что Микаса, дурная девчонка, права, не хотелось. — А до этого сопляка… — Не надо, капитан. — Микаса поднялась с песка, отряхнула подол длинной юбки и улыбнулась так тепло, словно не было никогда ни титанов, ни войны, ни смертей. — Вы соврете, а я вам не поверю. Леви и вправду не стал ничего говорить. Он остался один, окруженный криками чаек и тихим шумом моря. Сегодня оно переливалось оттенками зеленого. Леви вспоминал глаза Эрена, мальчишки, который смотрел на него со смесью страха и восхищения. Вспоминал, как эти глаза потухали, как теряют блики морские волны с заходом солнца. «Капитан, а вы слышали о море…?» — Тебе бы здесь понравилось, болван.. Глаза Эрена были такими же зелеными, как морская гладь в июле. Он улыбался чуточку смущенно, но смотрел на Леви так, будто и правда ждал. У него были отросшие волосы, собранные в этот раздражающе неаккуратный пучок. И под глазами все так же виднелись темные полосы. — Капитан… Замах был коротким, а удар — резким и сильным. Паренек отступил на несколько шагов назад, вытаращился своими невозможными глазищами с такой обидой, будто сам всегда был святой невинностью. Леви ударил снова, коленом в живот, заставляя охнуть и согнуться. — Леви! — Ханджи вскрикнула, но подойти не решилась. Сосунок покачнулся и попытался выпрямиться, но Леви не позволил, зарылся пальцами в длинные патлы, дернул вниз и вмазал кулаком в челюсть. Занес снова — на этот раз точно сломает нос, — но ударить не смог. Пальцы Эрвина крепко держали его запястье, не позволяя двинуться. Леви перевел на него взгляд. — Хватит. Леви, это не имеет смысла. Леви бы поспорил. После двадцати лет мрака это имело смысл. После снов, в которых он видел размытые образы друзей. После разъедающего одиночества. После того, как каждый гребаный день смотрел на давно уже потерявший былой цвет шарф. Это. Имело. Смысл. Эрен все так же улыбался. Его лицо было до омерзения довольным. Не было ни ссадины, ни синяка. Губа не лопнула от прямого попадания, и даже нос — Леви готов был поклясться, что чувствовал, как ломается хрящ под костяшками пальцев, — был абсолютно цел. Ну конечно… Леви оттолкнул его от себя, но так и не смог отвернуться. Не смог ударить снова, когда наглый щенок обхватил ладонями лицо и прижался лбом ко лбу. Леви закрыл глаза. Он и вправду наконец-то дома.

🪽🪽🪽

Они все знали, что однажды этот момент настанет. На Парадиз придет телеграмма с вестью, и они все почувствуют болезненную пустоту. Кто им сообщит? Будет ли это скомканное “Леви умер” от Габи? Или, возможно, сухое “Капитан мертв” от Райнера? Они уже договорились, что как только известие доберётся до них, в Марли приедут все. Это было прощанием и данью уважения. Это было болезненной завершающей точкой. Сообщение пришло в конце августа и от того, кто ни разу не фигурировал в предположениях. Хистория написала два слова: “Он свободен.” Микаса прибыла последней. Выскочила из арендованного автомобиля, не слыша слов водителя. Запнулась о ступеньку и едва не упала, но кое-как удержала равновесие. Конни стоял на улице. В его пальцах тлела сигарета, но он, кажется, совсем забыл затянуться. Пустой взгляд остановился на Микасе, в глазах блеснула влага, но слёз не было. — Микаса.. — его голос был таким сдавленным, словно нечто незримое душило его. Она ничего не сказала. Сухо сглотнула и прошла в дом. В маленькой гостиной было темно и прохладно. Жан уже был здесь, молча смотрел в окно, кажется, не в силах перевести взгляд на неподвижного старика. Армин вытирал слезы, не скрывая своего горя. Микаса не могла заставить себя взглянуть на тело. Леви не был для нее другом. Не был близким родственником — откровенно говоря, они так ни разу и не поговорили о своем родстве, — и уж тем более она не могла назвать его кем-то, кто имел такое же значение как отец. Но Леви был тем, кто разделял ее боль. Тем, к кому она приезжала, когда тоска становилась невыносима. Он никогда не утешал ее, не произносил вдохновляющих речей или ласковых слов. Он не давал советы. Но тишина, разделенная на двоих, была гораздо ценнее. Чувство скорби, что нес на своих плечах каждый, разъедало чуть меньше. Микаса коснулась кончиками пальцев холодной руки, сжимающей красный шарф. Он выглядел таким спокойным, словно только-только заснул, но все знали, что он мертв. Кончики губ были едва заметно приподняты. Леви улыбался. — Капитан.. — дрожащие губы Микасы растянулись в слабой улыбке. Наконец-то этот ворчливый засранец не спорил. Она коснулась губами холодного лба и зажмурилась, пытаясь сдержать слезы. — Позаботьтесь о нас.