Bohemia

      DAY 1

             Бомгю с детства был слишком добрым и отзывчивым. Родители постарались вырастить из него хорошего человека, потому такой вот он – простой парень с чистой душой и совестью, который даже в тестах на определение темперамента личности всегда выбирал доброту, как свою сильную сторону, после чего хвастался перед друзьями полученным результатом, где чёрным по белому было написано сангвиник. Конечно, с годами его характер перекачивал на романтичного меланхолика, но его детская искренность и легкое отношение к миру остались при нём. И зря.              Излишне доверчивых и наивных обычно называют одним словом «дурак», а доброта – это, скорее, слабость; минус человеческого рода, ведь, к сожалению, афоризма «делай добро, и оно добром к тебе вернётся» в реальной жизни не работает.              Но, наверное, природа у него такая, что он по кругу наступает на одни и те же грабли, а ума от этого, к сожалению, не прибавляется. Его уже столько раз обманывали, и родители из раза в раз твердили, что доверять кому попало не стоит, а он продолжает; продолжает верить людям, ведь сама концепция лжи для него чужда – он не видит в ней смысла, потому никогда не ищет подводных камней, принимая всё за чистую монету.              Хотя, вот, недавняя ложь, которым его попытались напичкать, лезла в горло с трудом: он как чувствовал, что что-то тут не так, но всё равно проглотил. Поверил в очередной раз. Поверил тем, кому уж точно нельзя было доверять даже под страхом смерти. Государству.       По итогу, вышло как-то некрасиво – с их стороны.       Всю свою жизнь он верил в эту идиотскую пропаганду о войне; что, вот, она сейчас в самом разгаре: на фронте умирают тысячи невинных душ, а ужасные кровожадные враги наступают, почти находятся на границе, готовые напасть в любую секунду, да и неважно, что эти кровавые бойни идут уже десятки лет; что смысл всего этого собрания давно утрачен где-то посреди останков былой Богемии, которая сейчас напоминает скорее чью-то безумную фантазию. Главное ведь бороться за родину; за родину, что самолично отправляет своих же граждан на неминуемую гибель – прямо в пасть демонам.       Ну, буквально демонам – даже не образно говоря. Было бы славно будь всё это простой метафорой на природу людей, идущих напролом по трупам детей и стариков, но, к сожалению, даже если эта фантомная вражда всё ещё где-то да присутствует, то их страна воюет далеко не с обычным врагом по ту сторону баррикады.       Честно, Бомгю чувствует себя полным идиотом, поверившим, что его отправят на настоящую войну. Не то, чтобы он так горел желанием участвовать в исторических событиях… он просто только-только выучился на врача, как ему в лицо прилетела его военная обязанность, уклониться от которой слишком правильный гражданин не мог, хотя стоило бы. Было ясно, как день, что нужно было лечь в психушку, притворившись конченым безумцем, ведь такой исход всяко лучше, чем бегать по городу, населённому разными монстрами, желающими тебя сожрать – ну, или не сожрать, но намерения которых определённо не сулят ничего хорошего.              Это место самый настоящий ад на земле.              Их группу новобранцев привезли сюда на поезде, как какой-то скот на бойню, словно они ужин для всех этих мутировавших полуразложившихся чудищ, что слоняются по очернённым улицам. Таких ужасающих картин Бомгю никогда ещё не видел: столько гнилых трупов и размазанных по земле крови и кишок, а те ожившие мертвецы выглядели настолько мерзко, что от долгого зрительного контакта с ними хотелось тут же прочистить желудок. Некоторые из них даже не обращали никакого внимания на чужаков, будто находились в неком трансе или же у них попросту отсутствовало какое-либо сознание, присущее человеческому виду, если они, конечно, были когда-то людьми, что довольно спорно; а те, что не втыкали пустым взглядом в небо, несли в себе лишь опасность быть забитым или растерзанным ими. Бомгю уже довелось стать свидетелем того, как они расправляются со своими жертвами. Смерть от собственной пули кажется притягательнее, чем от рук этих монстров.              Какой-то бред.              Неужели такое и правда существует? Почему об этом нигде не трубят? Не нужно ли поскорее стереть это место с лица земли, чтобы оно не разрасталось и дальше? И столько людей умирают напрасно… и чтобы что? Больше верится в то, что в правительстве сидят такие же обугленные и деформированные нелюди, нежели в скорое спасение.              Война. Ну да, а как же. Конечно же, война, но с кем? Кто все эти уродцы, сбежавшие из кунсткамер? Бывшие солдаты? Бомгю видел мутантов в военных формах: как в отечественных, так и во вражеских, только от этой информации ноль пользы. Как-то раз они натыкались на «соотечественника» – со спины он выглядел, как обычный солдат, – но даже свои пытались их убить, будучи полностью во власти этой чудовищной аномалии.       Были и те, что внешне напоминали местных жителей этого поселения, только с небольшими дефектами и всё с таким же хищным желанием убить всех нарушителей, а происхождение некоторых было сложно даже как-либо определить. Скорее всего, у этого есть объяснение: может, чудовищный массовый эксперимент или начало армагеддона, но искать ответы не так уж и хочется.       Как минимум, уже поздновато. Ну, для Бомгю. Сейчас он заперт в четырёх стенах в ожидании своей скорой смерти, не иначе.              Последним, что он запомнил до попадания в эту непонятную комнату, было то, как с группой приезжих парень бегал по проклятому городу в поисках хоть какого-то спасения, но за ними то и дело гнались сумасшедшие монстры, разгоняя их по разным углам. По итогу Бомгю остался только с двумя выжившими, чьи имена он, конечно же, сразу позабыл, да и, видимо, уже как-то и неважно. Ну, если только те парни в какой-нибудь момент случайно не наткнутся на его обездоленный труп.              А сейчас Бомгю может только плеваться в потолок и ждать. Ждать своей неминуемой смерти от рук монстра, что его здесь заточил, только прошло уже два часа, а никого так и нет, будто бы все про него забыли. Ну, или решили устроить пытку ожиданием, потому что это правда ощущается, как чья-то жестокая игра над разумом: томиться в запертой комнате без еды и воды. Тут только и остаётся, что представлять себе наихудшие варианты развития событий: как, например, к нему вдруг ворвётся гигантский монстр с одной единственной целью разломить его тело пополам или ещё что похуже, а, может, его держат здесь, чтобы испробовать на нём все свои извращённые методы пыток, и они просто маринуют своё изголодавшееся желание перед тем, как приступить к сладкому, наблюдают за ним через невидимое стекло, как за подопытной мышью.              Мысли в голове путаются от того, как долго он пробыл в собственных фантазиях, изображая страшные картины своего конца, но, пожалуй, на данный момент — это его единственное развлечение.              Бомгю не может сказать, как долго он тут уже сидит. Возможно идёт шестой час, а, может, полчаса, но это ожидание правда сводит с ума… за это время он успел немного подолбиться в дверь в попытке её выбить, выбив себе только плечо. Она металлическая, как из бункера, словно сделана специально для того, чтобы удерживать внутри пленников.              Выхода нет. Лишь ждать.              Припеваючи ждать. Как хорошо, что на такие случаи его мозг прям кладезь музыкальных исполнений, и мысли о мучительных пытках разбавляются любимыми песнями на фоне.                                   Когда композиция всё же заедает в голове от того, что он не смог вспомнить, как же там пелось в последней части, дверь вдруг отпирается. Резкий железный звук разносится по маленькой комнате, заставляя парня попятиться в противоположную сторону.              Вот и тот, кто заточил его здесь.              Из дверного проёма выглядывает высокий мужчина, лицо которого скрыто тенью капюшона, натянутого так, чтобы было видно лишь красный проблеск его глаз. Силуэт довольно гуманоидный – можно подумать, что это человек, но мало в такое верится, особенно после всего того, что происходило в городе.              Он пока просто стоит у прохода, тупя взглядом в Бомгю, словно сам удивлен тем, что в этой комнате кто-то есть. Сложно сказать, какую эмоцию незнакомец сейчас показывает из-за ткани, скрывающего лицо, но пока он не спешит что-либо предпринимать и глупо смотрит на парня по другую сторону.              Дверь всё ещё приоткрыта за спиной у существа, но будто бы бежать туда будет самоубийством. Он ведь точно его поймает или, ещё хуже, посчитает это за акт агрессии и вмиг оторвёт ему голову. Наверное, лучше как-то с ним поговорить, выйти к компромиссу и попросить отпустить, и, может быть, он правда смилуется над ним, но вместо мудреных переговоров Бомгю в моменте решает попытать свою удачу, резко выбегая вперёд прямо к просвету между непонятным монстром и мнимой свободой.              Неясно на что он надеялся, но, конечно же, это не работает: его тут же хватают, останавливая на полпути.              Что ж, теперь Бомгю прямо впритык к чудищу и видит перед собой нижнюю часть его лица, что выглядит бледнее, чем бетонные стены этого помещения. По виду он кажется простым человеком, но то, что Бомгю увидел за долю секунды даёт понять, что кто-то тут очень необычный. Мужчина буквально на месте перенесся, чтобы словить юркого парня; будто переместился в каком-то собственном пространстве – трудно объяснить, но движения были явно нечеловеческими.              Бомгю лишь утыкается испуганным взглядом в незнакомца в ожидании страшной участи за попытку побега, но нелюдь продолжает просто молча стоять и держать его за плечи сильной хваткой.              – П-пожалуйста, не убивай меня… – другого выхода не остаётся, только молить о пощаде и вернуться к своему первоначальному плану. – Я-я всё сделаю, только не надо, прошу…              – Опасно, – незнакомец шепчет тихо, не совсем разборчиво. – Там опасно. Не выходить.              Предложения топорные и короткие. Он говорит с каким-то акцентом или же просто странно, но, видимо, ему нужно, чтобы Бомгю оставался тут. Неужели он хочет сказать, что здесь безопаснее, чем снаружи? Ну, это зависит только от него.              Не чувствуя более чужого сопротивления, существо отпускает его, чтобы начать рыться в собственном кармане под плащом. Он достаёт что-то напоминающее красное яблоко.              На вид простое яблоко. Красное.              Но Бомгю больше не горит желанием верить всем, кому ни попадя. Какова вероятность, что это вообще съедобно? Вдруг оно пропитано чем-то отравляющим и парень сейчас начнёт ловить сильнейшие нарко-трипы. Только голод, что мучает его с момента, как он попал в это место, конечно, отрезает весь его здравый смысл: может, становится наркозависимым в этом аду не самый плохой исход… к тому же, где в этом богом забытом месте можно так просто найти бесплатные наркотики? Было бы так, все наркоманы из его города уже давно перебежали бы сюда за героином или ещё за чем.              Бомгю осторожно берёт яблоко из рук непонятного господина и долго рассматривает фрукт в поисках каких-то следов от шприцев, но всё кажется предельно нормальным. Просто смущает сам факт того, что ему это даёт тот, кто его запер в этой комнате.              В голове только один вопрос: а зачем? Неужто ему так повезло оказаться пленником у ну очень доброго монстра, что делится с ним едой, или же он пытается так его откормить. Второе может быть и правдой с учётом того, что Бомгю явно не выглядит аппетитно, будучи таким исхудалым и помятым.              Ну, была не была.              Он делает первый надкус, и пока живой, а яблоко ощущается даже настоящим; были мысли, что оно пластиковое, конечно. Аж сок сочится.              Сладкий вкус всё же пробуждает желание сделать ещё один укус. Чувство, будто это самое вкусное, что он когда-либо ел, хотя он никогда не был таким уж фанатом яблок – считал их какими-то посредственными и кислыми, а это… это совсем другое, как еда богов.              Наверное, голод так действует на него.              Парень не замечает, как зубами уже натыкается на сердцевину фрукта.              Как-то он уже привыкает к собственной глупости: почему он так послушно принимает то, что ему приносит это чудище? Его накрывает стыд за свою недалекость, и, неловко вытерев липкий от нектарного сока подбородок, он поднимает взгляд на постороннего, что стоит на том же месте, где и стоял.              Смотрел он прямо на него. Непонятно, с какими мыслями мужчина наблюдал за ним всё это время, но можно лишь надеяться, что все его прихоти были восполнены: Бомгю всё же съел это странное яблоко и никуда не ушёл.              Только пить хотелось.              – В-воды..? – скромно спрашивает своего то ли похитителя, то ли спасителя. – У тебя есть что-то попить?              Незнакомец лишь молча кивает перед тем, как удалиться из комнаты, захлопывая за собой дверь.              Бомгю снова один, а яблока явно было недостаточно для полного насыщения, но, кажется, наглеть не стоит. Нужно быть благодарным и за такое маленькое подношение. Ему могли ничего и не приносить, или даже запихнуть в него что-то и похуже…              Странно всё это как-то: он провалился в яму и оказался в руках непонятного человека, что кормит его яблоками. Вроде бы он даже говорит на корейском в отличие от всех тех, что бегают по улицам. Может, он один из выживших, сумевший каким-то образом дожить до сего дня, хотя, видать, всё же подвергшийся некому влиянию этого места.              Насколько он уязвим? Можно ли его вывести из строя ударом по голове и убежать? Или лучше как-то с ним скооперироваться, чтобы найти выход отсюда, – звучит довольно разумно, особенно на фоне того, что Бомгю явно не выиграет его в битве на равных, но этот мистер уж слишком непонятный… вдруг его поместили сюда только на передержку, а дальше парня ждёт ужаснейшее приключение к какому-нибудь совсем уж больному демону.                            Через некоторое время Бомгю всё же приносят воду в стеклянном стаканчике. Она выглядит сносно и ничем не пахнет. Обычная вода и на вкус тоже. Обычная.              – Слушай… – ставя стакан на пол, Бомгю пытается вглядеться в лицо собеседника. – Можно узнать, как тебя зовут?              Молчание.              Мужчина скромно стоит перед дверью и тихо смотрит в ответ.              – Ну, твоё имя. Как тебя зовут?              – Ох, – он то открывает, то закрывает свой рот, словно пытается что-то сказать, но ничего путного не выходит, а после пары секунд неловкой переглядки друг с другом незнакомец начинает ёрзать на месте, перебирая свои пальцы. – Ёнджун… наверное… – и наклоняет голову слегка вбок, так, будто сам не уверен в своем ответе.              – «Ёнджун»? – переспрашивает Бомгю, получая легкий кивок. – Меня зовут Бомгю.              Имя у мужчины корейское, весьма обычное. Вероятность, что можно с ним сотрудничать повышается.              – Ты знаешь, что происходит в этом городе? Что случилось с этим местом? Почему здесь столько монстров и… вообще, что случилось?              Но ответов не следует.              Наверное, слишком много вопросов, или же Ёнджун сам не знает. Он лишь принимается снова перебирать в руках свой и так уже рваный плащ.              – Ладно, – Бомгю тяжело вздыхает, понимая, что ему не ответят. – Зачем ты держишь меня здесь? Почему не можешь меня отпустить?              – Опасно. Наруже.              – Я-то знаю, что снаружи опасно, но… что, думаешь, мне с тобой будет безопаснее?              – Да… место безопасное.              Мужчина выглядит худощавым, весь покрытый темной одеждой, слои которой перекрывают друг друга, что даже неясно к какому именно элементу гардероба принадлежит та или иная ткань на нём, словно он просто наслоил на себя всё, что нашёл на улице и, как бы, на этом всё. Только его бледное лицо выделяется на фоне чёрной массы, и то оно полузакрыто капюшоном.              Доверия как-то он не вызывает, хотя его несколько трагичный вид вроде бы и не сулит опасности; напоминает, скорее, призрака какой-нибудь вдовы, да и среди всех тех монстров Ёнджун кажется самым, ну, безопасным, а, может, Бомгю просто хочется в это верить.              – А что тебе нужно от меня?              – Ничего.              «Ничего».              И к чему это? Не такого ответа он ожидал. Диалоги с ним вести странно: человек почти ни на что не отвечает, лишь покормил его яблоком и попоил. А зачем? Он уже ждёт подвоха от всего, но тут будто бы и правда ничего, или же ему снова нагло врут.                            Разговор всё же дальше не идёт. Они стоят, втыкая взглядами друг в друга: чувство, что каждый хочет что-то да высказать, спросить или уточнить, но это сейчас будто некстати.              После минутной тишины Ёнджун решает прервать их зрительный контакт, отворачиваясь в сторону выхода:       – Мне… идти надо.              – Что? – Бомгю подскакивает на месте от внезапной попытки собеседника ретироваться прямо посреди их молчания. – Подожди, но ты не можешь меня тут просто оставить!              «Могу и оставлю» – вот что читается, когда неизвестный всё же исчезает за дверью, захлопывая ее прямо перед носом у несчастного узника.              У него за эту пару минут общения с так называемым Ёнджуном ни одного ответа, никакой-либо догадки, абсолютно ничего. Эта беседа оставила его ни с чем: была она или не была – разницы никакой. Его даже не выпустили из этой каморки, оставив снова без еды, воды и наедине со своими мыслями.              Опять что ли наворачивать круги по комнате, думая о том, как его насадят на шампуры…              Здесь есть вторая дверь, но ведёт она в туалет. Можно, конечно, попытаться утопить себя в унитазе, чтобы пропустить момент жестокой расправы над собой, только выглядеть это будет крайне убого… по-хорошему, лучше оставить на потом, когда будут ясны намерения этого Ёнджуна, а пока, пожалуй, идея немного поспать смотрится тоже неплохо. Ничего более в голову не приходит, хоть и нелепо – спать в непонятной комнате, где за дверью такой же непонятный человек.

      DAY 2

             Бомгю плохо запомнил этот день: его мучил сильнейший голод, от которого он пытался избавиться водой из-под крана, но это мало чем помогало. Бездонная дыра в желудке продолжала его разъедать изнутри, заставляя обессиленно корчиться в надежде, что тот мужчина снова зайдет его проведать и подаст хоть что-то съедобное. Он даже не отказался бы от мыши, лишь бы перестать чувствовать пустоту внутри.

      DAY 3

             На следующее пробуждение от голодного сна он замечает на полу тарелку с булочкой и целый литровый графин питьевой воды.              Кажется, о нём ещё не позабыли – это радует. Были мысли, что его попросту хотели заморить голодом, но, благо, тот неизвестный дядька, видимо, всего лишь решил повременить с кормлением. Может, это какой-то эксперимент, который заставит Бомгю сильнее зависеть от собственного похитителя, дающего понять, что он тут единственный Царь и Бог; или же Ёнджун просто забыл о том, что своих пленников нужно тоже кормить.              Медленно перебравшись вниз, Бомгю принимается жадно запихивать еду в рот, наконец-таки наполняя свой желудок хоть чем-то, хотя сперва казалось, что у него обычные галлюцинации от истощения, а вроде бы для этого рановато было.              Ладно, главное, что булки сейчас настоящие: может, не очень питательные и сухие, но есть можно.                            От бессилия тело пробирает дрожь, а хлеб, что он только что поспешно поглотил, так и норовит выйти наружу, но выплевывать свой единственный приём пищи будет верхом идиотизма, потому парень пытается отлежать свою внезапную тошноту, распластавшись на полу звездочкой.              Свет в комнате горит круглые сутки, а выключатель где-то явно не здесь. Это довольно сильно мешает, особенно когда хочется заснуть. Лампа продолжает прожигать глаза даже через закрытые веки, заставляя сворачиваться в одеяле, под которым казалось, что воздуха будто бы мало, потому долго лежать под ним не получалось. Муторно.              Бомгю даже не знает, как долго он здесь пробыл. День или два, а может уже целых три. Неужели он застрял здесь навечно? Будет ли Ёнджун к нему захаживать? И как часто? Хотелось, чтобы часто, и плевать даже на мнимую опасность: ему просто хочется поговорить с ним, обсудить что-то, посмотреть хоть на него, а не на белые стены.              Кто он? Что он? Выглядит, как обычный парень, только лица ни разу видно не было. Может, страшный, поэтому скрывает. Боится, что Бомгю в ужасе убежит от него. Только вот не убежит… он ведь его не отпустит, заставляет сидеть в четырёх стенах и томиться в ожидании – так, наверное, и работают манипуляции, да? Хотя для более верного результата Ёнджун должен был первые пару дней выхаживать, как конкурсную собачку, а уже потом бросать на произвол судьбы, чтобы его жертва начала скучать по нему и мечтать о скорой встрече, иначе как-то тупо выйдет, наоборот, создаст какую-то брешь между ними. Но ему, чтобы удерживать Бомгю в комнате, многого и не надо. Он ведь сверхъестественный, чудо-юдо какое-то, так что словить и запереть обратно явно легче легкого, а сам Бомгю даже поднять себя с пола не в состоянии, лежит только и может, что из раза в раз прокручивать в мыслях всякий бред.              Как же мало ему времени нужно, чтобы сойти с ума.              

      DAY 4

             Вчера его покормили только один раз – хлебом, потому пришлось весь остаток дня снова мучиться от голодухи в попытке не сожрать подушку, но, пожалуй, стало легче: может, организм уже привык к такому образу жизни, но слабость в теле всё так же стабильно присутствует.              В эту комнату даже мухи случайно не залетают, словно она забетонирована где-то под землей – и да Бомгю совершенно не знает, где он находится, а Ёнджун так к нему и не заходил. Чем же он там занимается? Раз уж решил держать у себя человека, то нужно ведь следить за его жизнедеятельностью, разве нет? А не кормить, как птичку в клетке, хотя любая канарейка умрёт от голода в таких условиях.              Ужас какой-то.              Бомгю успел сто раз проклясть его за всё своё время пребывания в этой тюрьме, как и извиниться перед ним за такие мысли, надеясь, что это заставит Ёнджуна поскорее вернуться. Хотелось серьёзно с ним поговорить насчёт всего этого: как минимум, выдвинуть предложения по улучшению качества его жизни, потому что такими темпами он очень скоро скрючится и умрёт.              Дни идут долго. Он словно целую неделю тут торчит. Сложно следить за временем, когда нет ни часов, ни календарей, но парень начал вести свой отчёт – хоть и примерный, чисто на ощущениях, – вырисовыванием осколком тарелки чёрточек на стене. И по его наблюдениям идёт только четвёртый день, но он не уверен: казалось, где-то затерялись ещё дни, только они были незапоминающимися. Скорее всего, он их просто проспал, потому что более тут нечем заняться.              А не ел нормально Бомгю уже неделю: в поезде не было даже продавщиц с перекусами, и первые два дня он бегал по загнивающему городу – казалось бы, тогда не было времени и посидеть отдышаться. Сейчас же его морят голодом в непонятной конуре.              С какого-то момента ему в голову упорно начали лезть навязчивые мысли, что Ёнджун всего лишь плод его фантазий, тульпа, воображаемый друг. Сегодня это звучит даже убедительнее, чем то, что его скоро покормят, но вместе с этими развивающимися гипотезами за спиной вдруг щелкает дверь, отталкивая его куда-то вглубь комнаты.              – Ёнджун? – с неподдельной надеждой в голосе он взывает к единственному, кто правда может ему помочь. – Это ты?              Мужчина в чёрном молчаливо заходит внутрь, заранее закрывая за собой, и одаривает его своим фирменным взглядом: безэмоциональным и холодным. В руках у него была ещё одна тарелка с таким же хлебом – разве что теперь кусков уже три. Какая щедрость.              – Господи, я уже подумал, что ты больше не придёшь, – Бомгю облегчённо вздыхает, ощущая лёгкий прилив сил от такого подарка с небес.              – Я… пришёл.              Наверное, он даже возвращению отца с работы так никогда не радовался, как этому сомнительному чуваку с миской булок.              Желудок издаёт свой жалобный писк перед началом такой долгожданной трапезы, и Бомгю, наконец-таки, кладёт себе в рот хоть что-то, что можно прожевать и проглотить, насыщая свой измождённый организм.              Пока он вовсю уничтожает содержимое тарелки Ёнджун стоит рядышком, наблюдая за хищным представлением его маленького зверька. Неужели решил остаться здесь подольше, чем в прошлый раз, когда он подкинул ему лишь один несчастный кусок хлеба на два дня?              Нужно воспользоваться этим моментом.              – Ёнджун, – попутно жуя, начинает Бомгю. – Я понимаю, ты занятой человек и всё такое, но… но ты можешь почаще меня кормить? Два-три раза в день, не знаю… обычно люди столько и едят, знаешь? А то я так скоро составлю компанию Богу в раю.              Нависает молчание, через которое отчётливо видны мыслительные процессы Ёнджуна, отфильтровывающего все сказанные слова парня, после чего он, наконец-таки, выдаёт хоть что-то:       – Чаще…              – Да! Я буквально умираю, когда ты оставляешь меня на целый день, а то и два, давая мне только одну буханку, или яблоко…              – Хорошо.              Переговоры проходят намного складнее, чем ожидал Бомгю; думалось, что монстр начнёт препятствовать внезапному изменению расписания, предлагать альтернативы или наотрез откажется, но… он согласился. Так просто, что на секунду внутри давит сомнение: он что, правда считал, что такого скудного рациона будет достаточно для взрослого мужчины? А как он сам тогда питается? Не нужно ли кормить то, что ты приручил, хотя бы параллельно собственным приёмам пищи?              Столько вопросов, но не стоит обращать на это своё внимание: главное, что он согласился, и, может быть, в скором времени его правда перестанут кормить объедками, которыми не насытится даже годовалый ребёнок.              – А чем ты занимаешься? – парень уже съедает последнюю крошку со своего завтрака-обеда-ужина, попутно пытаясь вклинить в разговор своего таинственного персонажа, что покорно присел рядом с ним.              Неловко ведь сидеть в тишине, но его вопрос будто бы и не помогает этой сложившейся ситуации. Мужчина всё так же верно молчит, лишь мычит себе под нос что-то.              – Ну, работа какая-нибудь или хобби имеется? – его уточняющие вопросы сильнее запутывают Ёнджуна, из-за чего он может только нескладно отвести взгляд в сторону.              Знание корейского у него, по всей видимости, на уровне дошкольного, что должно по идее усложнить план побега Бомгю, но, может, есть другой способ заговорить ему зубы, или как-то заставить отпустить на свободный выгул. Как вариант, стоит начать с ним общаться на его уровне: чётко и ясно.              – Работа есть?              Ёнджун пожимает плечами.              И что это должно значить? Типа, имеется, но не то, чтобы она социально одобряемая, или понятия «работа» для него не существует? Как вообще устроен этот город? Из всего, что видел Бомгю: тут только царит ад, который Ёнджун обычно описывает, как «опасно», а откуда тогда вся эта еда? Они обворовывают поезда или совершают набеги на другие населенные пункты? Есть ли у них вообще какая-то социальная структура в этом… “обществе”?              Бомгю снова тонет в собственных догадках, на которые никто ему не даст ответов: человек, сидящий перед ним может общаться только односложными предложениями, и то с трудом, но подумать обо всём этом он ещё успеет, а сейчас лучше сконцентрироваться на этом неуче, пока он здесь.              – Кстати, Ёнджун… – вновь обращая внимание малознакомого, Бомгю пытается подобрать как можно более простые слова, чтобы хоть чуточку с ним поговорить. – Давай-ка ты снимешь свой капюшон: я хочу видеть твоё лицо, когда мы с тобой так вот сидим и беседуем.       Не то чтобы Бомгю это было так важно, к тому же с некоторых ракурсов и так можно было разглядеть чужую внешность, только порой в голову лезли абсурдные идеи о том, что, может, у парня страшный шрам на лбу или какой-то уродливый дефект черепа, из-за чего он скрывает всё под нелепой мантией, как старый волшебник.              Ёнджун сперва немного колеблется, словно взвешивает все за и против, чтобы по итогу всё же убрать с лица эту накидку.              У него, однако, всё нормально, да и слово «нормально» тут будто не к месту. Идеально. Можно даже подумать, что он скорее пытался так скрыть свою неведомую красоту.              Перед ним сидит молодой человек с крайне милым видом, что все те обзывательства, которыми Бомгю его кличил: как «чудище», «мужик», «дядька», «монстр» и тому подобное, – сейчас совсем не стыкуются с этой кошачьей моськой.              Господи, и этого он так страшился?       Оставляя парня с открытым ртом, Ёнджун сам начинает тянуться к лицу напротив, чтобы одним легким движением убрать мешающую обзору отросшую чёлку за уши. Бомгю даже не успевает на это как-либо среагировать, слишком засмотревшись на новый для него вид, и слегка краснеет, осознавая зачем: его тоже принимаются разглядывать темно-бордовые глаза. Пытливый взгляд с интересом проходится по каждому уголку его физиономии, секундно останавливаясь у той или иной части.              Даже неловко от того, как пристально Ёнджун всматривается в него… Бомгю не уверен, насколько презентабельно он сейчас выглядит: зеркал тут нет, а всё это время он подмывался холодной водой из-под крана, из-за чего вся его одежда уже успела пропахнуть и волосы висели, как жирные сосульки.              Мысли о гигиене напоминают о небольших просьбах, о которых он хотел спросить хозяина этого забвенного места: ему нужен душ, или хоть тазик с теплой водой – мыло желательно, – иначе он скоро превратится в одно большое сальное пятно.              Ещё было бы неплохо, принеси Ёнджун сменную одежду, но есть шанс того, что ему дадут что-то не чище его собственной… если, конечно, не измазанную в чьей-то гнили и крови.              На свои вопросы Бомгю получает очередную порцию односложных предложений, но смазливое существо весьма сговорчивое, словно в его же интересах потакать хотелкам своего нового питомца, только вот, как обычно, никак не соглашается на высвобождение парня из клетки, повторяя, что «опасно».              Опасно-то опасно – и так ясно, но где гарантия, что и здесь ему не опасно? Бомгю всё ещё без понятия, зачем он держит его в этой комнате. Ответ опять же тупой и мутный – «просто»: он просто развлекается, наблюдая за паникой безобидного человечка? Или Бомгю тут просто для интерьера?                            После небольшого диалога Ёнджун всё же уходит обратно, оставляя грязного и немытого парня в комнате наслаждаться собственным зловонием, и как-то Бомгю жалеет, что сожрал все три булки разом. Надо было растянуть их на весь день, ведь неясно, когда Ёнджун ещё придёт: может, ещё раз сегодня заглянет – что маловероятно, следуя его паттернам, – может, завтра или вообще послезавтра.              У него в комнате только пластиковая бутылка с водой. Без этикетки.              Что ж.              Бомгю лишь разваливается на кровати, рукой проныривая под подушку, где у него остались осколки керамической посуды, на которой он день назад ел хлеб. Он берёт один самый острый и начинает точить его о выступающий дверной проём.              Сложно стачивать этот материал – уж больно хрупкий, но, если правильно всё сделать, то возможно у него выйдет хоть что-то напоминающее заточку. Есть вероятность, что план тупой: как минимум, керамика точно просто сломается о Ёнджуна, не нанося какого-либо урона.              И всё же попытка не пытка. Нужно отсюда выбираться.              

      DAY 5

      Бомгю проснулся от щелчка двери – поведение уже, как у собаки Павлова: приход Ёнджуна сопровождается только мыслями о еде. Сегодня же у него с собой два яблока, тост, три печеньки и бутылка воды.              Пока он ставит всё своё добро на пол Бомгю быстрым и незаметным движением прячет осколок тарелки в карман, начиная уже выбираться из-под нагретой постели.              – Спасибо, – парень медленно перебирается с ноги на ногу: конечности у него работают на последнем вздохе – честно, сам он тоже. – Не хочешь присоединиться к трапезе?              Ёнджун кивает, присаживаясь на колени прямо перед Бомгю, вызывая у него резкое желания залезть в свой карман: такая уязвимая и открытая позиция. Конечно, пока рановато, поэтому будущий убийца только по-доброму улыбается, плюхаясь рядышком.              – Как твой день прошёл? – вдруг спрашивает, и получает он на это, конечно же, только очередную порцию молчания. – А я целый день сидел тут, поспал ещё, но, в целом, довольно скучно, знаешь. Посчитал сколько шагов я могу сделать в этой комнате – двадцать пять. По диагонали.              В ответ раздаётся заинтересованный хмык.              – Ещё пытался допрыгнуть до потолка, но он довольно высокий – даже на кровати не могу достать. Можно узнать, что это за место? – Бомгю кусает бледный тост.              – Безопасное…              – Ну, я это понял, но для чего оно предназначено? Выглядит, если честно, как тюрьма.              – Не тюрьма.              – Окей, но… ладно, забудь, – с самого начала было ясно, что этот разговор ни к чему не приведёт, но попытаться стоило.              Бомгю всё равно это не сильно-то и интересует: он просто говорит, чтобы говорить, заполняет эту тишину хоть чем-то, иначе скоро с ума так сойдет, хотя, казалось бы, уже.              Кстати, Ёнджун сегодня пришёл без своего капюшона, снова сверкая личиком перед ним, но, к сожалению, Бомгю замечает довольно плотную ткань на шее, что определённо всё затрудняет. Он в целом выглядит неприступно: всё его облачение не выдаёт ни единой слабой зоны. Непонятно и то, что у него под одеждой: возможно какая-нибудь броня.              – Как дела? – пережевывает хлеб, вкус которого напоминает скорее лист бумаги, и смотрит на Ёнджун в ожидании ответа.              – Нормально.              Ну да… он будто научился корейскому у самых эмоционально недоступных людей.              Наверное, не стоит мучить его разговорами, в которых он даже не может принять полноценного участия, но слегка волнительно приступать к своему плану самоубийства: хочется немного растянуть этот момент, чтобы дать себе время подготовиться.              Делая надкус на яблоке, Бомгю вдруг встает с пола, отряхивается от нахлынувшего волнения и идёт в направлении уборной, где его ожидает первый этап плана.              Он указывает на дверь, поворачиваясь к своей, так называемой, жертве, и нескладно проговаривает:       – Туалет сломался. Он не смывается, и там теперь так воняет… ужас.       Любой другой человек бы почуял что-то неладное, хоть и Бомгю старался звучать, как можно более натурально, но голос всё равно дрогнул от напряжения внутри.       К счастью для него, Ёнджун послушно подходит к двери сортира, словно ни о чём не догадываясь, оглядывает маленькое помещение и медленно ступает вглубь, так и не оборачиваясь к мнимой угрозе позади.              Он открывает свою беззащитную спину, полностью уязвляя себя.              Однако, на секунду Бомгю колеблется. Глаза будто зарастают мутной пеленой, горло сжимается от нахлынувшей паники, а сердце стучит так громко, что даже слишком, и Ёнджун определённо слышит каждый его стук, но пути назад уже нет. Главное сделать это.                            Всё происходящее вдруг искажается, уходя куда-то на второй план, откуда он наблюдает за собственным телом, одержимым неким потусторонним, которое паразитирует его разум, заставляя сильнее сжимать острый осколок в руках.              Это, пожалуй, единственное, что он запоминает в моменте. Остальное остаётся покрытым белым пятном, что вмиг сходит, стоит ему сделать свой первый вдох, но в эту же секунду приходит осознание всей ситуации: Ёнджун вдруг оказывается лицом к нему, держа его руку в своей.                            Полный провал.                            – П-прости, я… я не хотел… я-я- мне жаль… Прости-прости-прости-прости-прости…              Бомгю повторяет «прости», как мантру в надежде, что его правда простят за настолько нелепый проступок, но с каждым сказанным «прости» чувствует, как слова теряют весь свой смысл. Не в силах контролировать свой плач, пробивающий до дрожа во всем теле от стремительно нарастающей истерики, он утыкается взглядом в пол.              Неужели он сейчас умрёт?       И на что он надеялся? Изначально идея была провальной, но желание выбраться отсюда было сильнее любого здравого смысла. Паразитирующая мысль не отстала бы от него, сколько бы он не говорил себе, что всё бесполезно.       Какая уж разница умрёт он тут или бегая по городу от рук каких-то дикарей.       Чужая хватка на кисти становится туже, заставляя выронить из рук осколок тарелки, что падает на пол, разбиваясь вдребезги. Мелкие ссадины располагаются на ладони Бомгю от того, как сильно он сжимал в руках острый предмет, крупицами разбросанный по всей комнате. Где-то среди всех этих осколков лежит и последний его шанс на спасение, но теперь уже поздно.              Перед собой он видит лишь смутное очертание свой скорой смерти – на глазах крупные крокодиловы слёзы, мешающие вглядеться в чужое лицо. Его палач стоит чёрным пятном на фоне бледной плитки, которую вот-вот украсят кровью; его кровью.              Однако, вместо того, чтобы сломать Бомгю шею за идиотскую выходку, Ёнджун внезапно кладёт свою ладонь на покрасневшую щеку парня, вытирая его нескончаемый поток слёз. Движения такие нежные, осторожные, будто боится как-либо случайно навредить тому, кто пытался убить его.              Если он хотел этим кого-то успокоить, то, к сожалению, не выходит, напротив, в голове Бомгю не остаётся ни капли здравия: парень может только хлопать ресницами, не зная о чём и думать.              Что сейчас происходит? Ёнджун что, пытается утешить его?              Смаргивая мутную пелену перед глазами, Бомгю видит в лице напротив крайне печальное выражение. Можно было бы подумать, что мужчина заранее хоронит непутёвого парня, но что-то во взгляде даёт понять, что ему правда жаль.              Когда же он еле слышным шёпотом проговаривает «прости», Бомгю чувствует, как внутри что-то рвётся – по всей видимости, остатки рассудка.              – Тебе жаль..? – голос охрип от плача. – Тебе что, правда жаль? Я ведь только что пытался тебя убить.              Отсутствие какой-либо реакции лишь злит сильнее. Ёнджун стоит, как истукан, смотря на него глазами, полными сожаления, но воображение рисует совсем другую картину: что монстр просто насмехается над ним; что ему всего навсего весело наблюдать за жалким придурком, готового на коленях умолять о милости.              Очевидно же, Бомгю его ни за что в жизни не убьёт, даже случайно: ни сил, ни ума, ничего у него нет. Он только и может, что жалко брыкаться в чужих руках; в руках существа, зачем-то изображающего всевеликое сожаление.              – Если тебе так жаль, то отпусти меня… отпусти уже! Выпусти меня! Выпусти! – Бомгю чувствует, как внутри закипает злость от абсурдности ситуации.              Какого черта этот демон жалеет его? Он сам же его тут запер, а теперь ему вдруг стало жалко? Как же убого. Бомгю даже не знает, держат ли его здесь за какого-то идиота или же этот хрен с горы правда думает, что его благородный жест расценят, как акт милосердия, после которого Бомгю, как миленький, согласится жить с ним под одной крышей, хотя такое бренное существование даже жизнью не назовёшь, скорее, откровенным издевательством.              Но что Бомгю может сделать? Он, конечно, может толкнуть его в грудь, но тело перед ним даже на миллиметр не сдвинется. Он может долго и долго бить его, но лишь отобьёт себе костяшки. Он может снова расплакаться, захлёбываясь в пучине собственной беспомощности, и умолять, умолять, подолгу умолять его.              Но это всё бесполезно. Единственное, что ему остаётся – смириться.              Обессилено падая перед ним на колени, Бомгю утыкается тупым взглядом в пол. Внутри томится желание биться головой об бетон. После всего устроенного им представления такой конец был бы, можно сказать, соразмерен.              Но… Ёнджун садится возле него. Разбитый вдребезги парень даже голову не поднимает: не хочет видеть сей поминальный вид, как у побитой собаки; и чувствует, как расстояние между ними сокращается, а чужие руки вдруг обвивают его тело, смыкаясь за спиной. Объятия сейчас кажутся излишними, но, наверное, у Бомгю нет особо то и выбора, раз уж его восьмое чудо света решило пообниматься. Только странно это, и пахнет Ёнджун странно: то ли пылью, то ли смертью – не совсем ясно, да и неважно… главное, что он здесь. Сидит, уткнувшись лицом куда-то между шеей и ключицей, поглаживая его где-то в районе лопаток.       

      DAY 10

      Ёнджун начал захаживать чаще, чем раз в два дня. Иногда он часами засиживался в комнате, выслушивая чужой нескончаемый поток мыслей, скопившийся за всё время в заточении. Иногда уходил сразу. В такие моменты Бомгю начинал скучать по нему- нет, не прям по нему, скорее, просто потому, что в этих задряхлых четырёх стенах совершенно ничего нет, и по итогу его единственным досугом здесь становится его же похититель, скрывающий в себе уж слишком много тайн.              Ёнджун немногословный, мало, что знает, и соглашается практически на всё, только отпускать Бомгю не хочет; а так почти любую просьбу выполнит – ну, в какой-то мере. Своеобразный душ он сделал сам, и притащил кучу разных книг и детских игрушек после очередного нытья парня о том, что в комнате скучно; ещё начал кормить чаще – выбор блюд, конечно, остаётся таким же скудным: хлеб, чье-то мясо (говорит, животного, но не уточняет), фрукты и овощи. Когда-то он приносил консервы, но они не шибко понравились Бомгю – у него, пожалуй, слишком утонченный вкус для всяких заквашенных помидоров и перцев.              Кстати, про утончённости.              Сейчас Ёнджун стоит у радиоприемника в попытке его как-то настроить – всё же зачем-то же занёс сюда, хоть и нерабочее оказалось. Крутит и вертит технику в руках, стараясь понять, что с ней не так, и выглядит при этом… ну, неплохо.              Он пришёл в другой одежде; обычно на нём эта заросшая мхом накидка и куча каких-то ещё тряпок, а сегодняшний образ слегка… минималистичный, так сказать.              На нём короткая чёрная куртка, которая ему почти в облипку, но кожаный материал, покрывающей его с горла до самых кистей рук, выглядит весьма крепко и качественно, а этот кроп-крой открывает прекрасный вид на подтянутую фигуру, словно он пришёл сюда только, чтобы красоваться своим плоским животом, потому что глаза у Бомгю то и дело цепляются за тонкую талию, маячащую прямо перед ним.              Он лишь со второго раза умудряется заметить на одежде ещё кучу разных застёжек и ремней – кажется немного сложным для ежедневной носки: столько всего нужно застёгивать и расстёгивать. Но, по всей видимости, оно того стоит – Ёнджун в этой курточке выглядит крайне завораживающе… ещё немного и Бомгю скоро прожжёт дыру на чужой бледной коже.              Ну, сам виноват. Для чего так нарядился? Вряд-ли, конечно, для того, чтобы Бомгю так жадно на него пялился.              У него что, свидание намечается? Или важное событие? Казалось, в таком наряде только и идти в мотель с кем-то под ручку, а не торчать со своим пленником в заплесневелой комнате.              – Ты куда-то собираешься? – Бомгю не сдерживается от вопроса, стараясь не звучать завистливо: он бы тоже сейчас не отказался выйти куда-то прогуляться.              – Сегодня?              – Да, идешь куда-то?              – Сегодня только тут, – Ёнджун ставит радио обратно на столик, который он тоже приволок на днях. – Радио… батарейка.              Бомгю улавливает то, что он пытался сказать, но лишь оглядывает комнату усталым взглядом:       – Ну, у меня их нет, к сожалению.              Значит, сегодня он будет торчать с Бомгю. Немного радует, что не надо будет на стену лезть от скуки, но… зачем эта одежда? Наверное, не стоит слишком много смысла вкладывать в этот кроп-топик, но для его скучных дней это довольно хорошая пища для размышлений, что мозг сразу хватается мёртвой хваткой за сей вид.              Смазливое личико и красивое тело – не многовато ли для какого-то монстра из проклятого города? Бомгю вот никогда не мог похвастаться хорошей фигурой: навечно угловатый, нескладный, тощий, а сейчас уж тем более – ощущение, что он выхудел до состояния скелета, наконец-таки, став больше походить на своих прародителей в гробах.              Точно. Надо попросить зеркало, а то Бомгю уже начинает сомневаться осталось ли при нём хотя бы его симпатичное лицо или там уже гниющий череп. Как-то даже страшно от таких мыслей.              Была у него одна гипотеза: что Ёнджун держит парня у себя из-за желания заиметь себе миловидного питомца, но эта собачка скоро утратит всю свою пушистость и очаровательность, если не будет потреблять свою ежедневную норму калорий.              А тогда что? Выбросят на улицу на съедение монстрам? Только вот как-то жалко просить у Ёнджуна ещё больше еды – казалось, он и так старается изо всех сил, нося ему всё съедобное, что находит в этом городе.              И всё же интересно, откуда он достаёт эти вещи. Жаль, ему никто так и не ответит, только протупят взглядом на него, как на дурака.                            Пока Бомгю снова витает в собственных мыслях Ёнджун присаживается рядышком и, как положено, просто молчит. Главное, что он рядом, да?              Молчаливое сосуществование вместе.              Когда он так близко, Бомгю лишь тихо всматривается в чужое лицо: такой молодой, что парни могли бы сойти за одногодок. Как он оказался здесь? Тоже однажды сел на чёртов поезд или он местный? Столько всего хочется узнать, но ответов у него нет. Навряд ли, конечно, это что-то сакральное – тут проблема в языковом барьере.       – А что за топик, Дольче Габбана? – Бомгю знает, что его навряд-ли поймут: парень перед ним уж точно не интересуется модой, но посмотреть лишний раз на озадаченную мордочку хочется.              – Д-до- гбана?              – Дольче Габбана.              – Доль… – и он дальше не продолжает, замолкая, лишь хмыкает себе что-то под нос.              От такой очевидной реакции пробивает на смешок, за что, конечно же, получает ещё один недоумевающий взгляд. Бомгю давит довольную лыбу. Возможно он и представлял себе, что в один момент заведёт себе папика, потакающего всем его прихотям, но, пожалуй, не в таких условиях; и дарить ему в таком случае стали бы не зеркало из местной мусорки, а какой-нибудь Роллс Ройс.              Видимо, нужно с чего-то начинать, да?              Может, всё не так уж и плохо. Раз уж он застрял в этом загробном городе, то вариант прожить всю оставшуюся жизнь с красивым похитителем не так уж и плох.              Бомгю уже начинает потихоньку привыкать к новому образу жизни.       

      DAY 18

      Дни идут, а Бомгю всё так же верно сидит в этой конуре, стараясь не сойти с ума от скуки и навязчивых мыслей. Его бренное существование разбавляется чудным соседом, чей визит соразмерен дару Господа, и от таких сравнений кажется, что парень уже давно не в себе. Ну, как-то не комильфо радоваться тому, кто тебя здесь и запечатал – это больше походит на Стокгольмский синдром.       Просто у него ничего и не остаётся кроме, как торчать здесь с Ёнджуном и, как следствие, привязаться к нему, хотя для этого больно рано. Скорее, парень своеобразно пытается обмануть свой разум в том, что ему здесь в какой-то мере правда нравится: еда есть, хоть и не самая вкусная, но он никогда и не был большим ценителем деликатесов; питьё, душ, туалет, кровать – всё у него в доступе; да и прекрасное чудо перед глазами вечно сверкает своим ликом – иногда и телом, – о чём ещё можно мечтать! Ёнджун ему вместо солнца в этой заплесневелой комнате, хотя он больше похож на луну: бледный весь в мрачных тонах и такой спокойный, будто бы они живут в какой-то утопии. Хотя, честно, Бомгю соскучился по настоящему солнцу; хочется иногда выбраться на волю, подышать свежим воздухом, погулять по траве, а потом он вспоминает о всех тех мутантах и задряхлом городе, воняющем только гнилью и кровью. Всё же здесь безопаснее, как и говорил Ёнджун. Маловероятно, что Бомгю бы выжил до сего дня, будь он до сих пор на свободе. Можно сказать, что его спасли; отдалили дату смерти – непонятно насколько, но… но будто бы такая жизнь ничем не лучше смерти. Бомгю, конечно, безмерно благодарен ему, только вот он никогда и не просил его спасать.       Раньше он не понимал котов, которые сбегают из тёплых и уютных квартир на встречу свободе. Зачем же им отказываться от комфорта и безопасности ради жизни на улице, где их может загрызть любая собака? Но теперь всё предельно ясно. Ясно и то, что Бомгю ничем не лучше всех этих кошек: от одного только вида на приоткрытую дверь у него резко просыпается желание выбежать из комнаты, хоть он уверял и себя, и Ёнджуна, что ему больше не хотелось на волю.       В такие моменты он ни разу не задумывался о последствиях, ожидающих его по ту сторону, словно выбраться отсюда – жизненно необходимо, а дальше уже как карта ляжет. Ну и само собой при каждой его попытке сбежать Ёнджун сразу же его ловил, причитая что-то типа «опасно», и на этом секундная надежда снова пропадала; преображалась в очередную истерику, после чего ему обязательно становилось стыдно за своё поведение и за все сказанные сгоряча слова. Наверное, Ёнджун тогда не разобрал и половины всех тех едких фраз, но обижать его всё равно не хотелось. Он ведь старается. Таскает для Бомгю чуть ли не весь хлам с города, кормит его, исполняет почти все капризы и относится к нему с такой лаской и заботой, что создаётся впечатление, будто парень тут правда в роли какого-то питомца.       Могло бы быть очень трогательно, если бы не так странно: Бомгю то человек, только сейчас от человека у него лишь его биологическое происхождение. Пожалуй, больше всего он скучает по социальному конструкту – даже, можно сказать, по государству, – потому что будь на данный момент у него хоть какие-то права, то никто и не стал бы его удерживать насильно взаперти. Как минимум, через какое-то время последовало бы наказание похитителю, ну или парень начал уже излишне романтизировать правоохранительную систему, но отсутствие в этом городе порядка видно невооружённым глазом. Институт судебной власти лишним не был бы, да и в целом… любой институт. Хотя всё равно тупо: что они бы сделали? Сказали бы всем этим дикарям, что они все кучка маньяков и преступников?       Пока только Бомгю чувствует себя уголовником, которого поместили в место лишения свободы, и лучше бы он правда сидел в тюрьме: там хоть на выгул заключенных выпускают и кормят три раза в день, а не как попало, да и людей побольше… тут у него только один Ёнджун, еле разговаривающий на корейском. В нормальный диалог с ним не вступишь и ни на один вопрос не ответит, хотя он старается, даже кажется, что корейский у него улучшился чуток; прогресс небольшой, но есть, и всё это ради того, чтобы расположить к себе Бомгю, да? Или же Ёнджун учит его язык, чтобы однажды найти слово «заткнись» и использовать каждый раз, когда парню приспичит устроить очередной бесконечный монолог о жизни? Но будто бы нелюдимому монстру всегда интересно слушать этот поток непонятных слов: обычно он тихо и молча ждёт, пока его болтливый щенок не донесёт до конца свою мысль, и порой такие посиделки могут длиться часами. Пожалуй, Ёнджун один из немногих, кто в состоянии выдержать его бессмысленную болтовню – даже как-то лестно.       А между всеми этими пустыми разговорами Бомгю то и дело вкидывал что-то на тему собственного освобождения из плена: то просто в шутку, то на полном серьёзе. Когда-то даже пытался поторговаться, но предлагать ему было особо нечего: начал он с самого банального – со своего тела, – продавал свою девственность, только, жаль, Ёнджун не повёлся. Видимо, почувствовал своими демоническими фибрами, что ему нагло врали, да и в целом выглядел он как-то не заинтересовано. Потом уже пошли воображаемые деньги, безмерное богатство, россказни о том, что родители Бомгю уж точно отблагодарят спасителя их горячо любимого сыночка, если его вернут в целости и сохранности – это всё тоже оказалось не нужным для обитателя безбожных земель, что довольно логично.              Но всё равно в воздухе витает вопрос: тогда зачем ему Бомгю? Думалось, что через какое-то время его начнут нещадно эксплуатировать – в любых целях, – однако, время идёт, а парень всё так же просто прохлаждается в этой комнатке.              Почему же так? Он приставал к Ёнджуну с расспросами об этом и сам же ответил себе: скорее всего, милому монстру всего лишь грустно и одиноко в этом безжизненном городе, что он решил завести себе приятеля. Конечно, методы своеобразные, но пока всё выглядит именно так: Бомгю в какой-то степени стал его другом.              За долгие полмесяца они, можно сказать, поладили, хоть и были у них ссоры, связанные в основном с насильным удерживанием кое-кого в замкнутом пространстве, но Ёнджун правда казался хорошим парнем. Есть что-то в нём такое светлое, простое – людское… и Бомгю так говорит не потому, что его чудесным образом расположили к себе одной только красивой мордочкой. По крайней мере, не одно только лицо тут сыграло: активное участие также принимали складная фигура с курточкой в кроп, а ну и, конечно же, мягкий покладистый характер Ёнджуна, из-за которого Бомгю часто забывал о собственном плачевном положении.              Что ж, он-то всего на всего человек, и далеко не железный, чтобы денно и нощно держать непробиваемую ограду от симпатичного похитителя сердец, с которым парень проводит уж слишком много времени. Не по своей воле, но и не жалуется.              Наверное, это лучший исход из всех возможных, но от тоски по дому сложно избавиться; сложно смириться с такой жизнью. Дни идут и всё начинает казаться слишком реальным, будто он взаправду проведёт здесь весь остаток своей жизни…              И вот снова мысли наполняются только мучительной жалостью к себе, перекрывая всё то, чем Бомгю пытался упокоиться: хотелось верить, что всё хорошо; что жизнь с Ёнджуном не так плоха; что эта комната уже, как второй дом. Но каждый раз осознание того, где он сейчас находится, вызывает лишь неминуемое желание повеситься.              

      DAY 32(?)

      У Бомгю сегодня день рождения. 13 марта – большая дата.       В детстве он любил устраивать шумные вечеринки в честь своего появления на свет; любил получать подарки от друзей и близких; любил то внимание и заботу, которым его одаривали в этот прекрасный день. Конечно, с годами важность события уменьшилась: он сам перестал так сильно акцентироваться на ещё одном прожитом году, как и друзей стало вдвое меньше. Однако всё же было приятно каждый раз, когда кто-то поздравлял его с днём рождения – создавало впечатление, что о нём ещё не забыли.       Последний раз он отмечал в кругу семьи. Тогда они просто поужинали и вручили ему подарки: брат купил телевизор для его новой квартиры, мать подарила тёплое и длинное пальто на осень, а отец отдал свою старую фотокамеру, которую маленький Бомгю когда-то случайно сломал. Он всё ещё помнил тот злополучный день, когда взял её без спроса и бегал по городу, фотографируя всё попало, чтобы по итогу разбить стекло на объективе. Поломка была незначительной, но тогда для бедного Бомгю это было соразмерно концу света, ведь отец очень любил её; она и дорогая была, совсем новая для тех времён. Потому, придя домой, он сразу же спрятал её куда-то, где, как ему думалось, никто не найдет сей его проступок. Нашли фотоаппарат через день. И его вовсе не ругали, не наказывали; отец лишь тяжело вздохнул и положил в коробку к таким же поломанным и забытым вещам, но это было хуже любого наказания – он обидел отца. И только с высоты своего возраста Бомгю понял, насколько это было странно обижаться на девятилетнего ребёнка, но прошлогодний подарок означал, что его простили. Может, его и за всё другое успели простить – жаль, это так и останется тайной.       Тоска по дому в этот день лишь усиливается. Оно и понятно: сегодня его даже никто не поздравит, никто ничего не подарит и родителей здесь нет, только один такой же несчастный и потерянный Ёнджун.       Бомгю уже двадцать пять. Двадцатипятилетний юбилей, который он будет отмечать в этой комнате. Как же здорово.       Парень проводит ложкой очередную тридцать вторую полоску на стене, знаменуя этот день. Начало уже такое себе. Он успел пустить одинокую слезу от нежелания принимать действительности, но плакать как-то не охота: уже наплакался перед сном, потому лицо сейчас, скорее, напоминает надутый шарик.       Вчера Бомгю целый день рассказывал Ёнджуну о феномине «день рождение». Как оказалось, его новоиспеченный друг мало, что знал об этом, да и в целом о человеческом мире. Неудивительно. Хотя очень трогательно, особенно когда он с таким вниманием вслушивался в каждое сказанное слово, словно пытался вобрать в себя, как можно больше информации. Как хорошо, что Бомгю обожает говорить о себе любимом. Он прям всё своё детство вложил в маленький ум своего собеседника: поделился о том, как на шестой день рождения ему подарили чёрную игрушечную машинку, которую потом обманом выкрали у него в школе; и о том, что на восемнадцатилетие купили уже настоящую – седан мерседес s-class, – мотивируя его сдать на права; о том, что на свой двадцатый год он с друзьями напился и накурился до попадания в больницу, где, конечно же, его отец, главврач, скрыл все следы наркотических веществ. Стыдно было, но, главное, он не попал в тюрьму, к тому же теперь есть ещё одно хорошее воспоминание, о котором приятно вспоминать. Даже не верится, что всего лишь месяц назад парень жил свою лучшую жизнь, чтобы в итоге ему вручили повестку и всё это покатилось к чертям.       Бомгю всегда верил, что война его не коснётся, потому и поступил на мед, чтобы пойти по стопам своего отца, как хороший сын, только, видимо, зря. Он шесть лет учился на эту хрень, чтобы потом умереть на “войне”. Удивительно. Аж до дрожи в зубах. Бомгю бы сейчас посмотрел на отца, отправившего его на станцию со словами “каждый мужчина должен своей стране”. Бомгю бы с радостью поведал ему, что его тут не заставляют убирать лотки за искалеченными совоенниками, что здесь далеко не старая добрая вражда двух стран, но, может, он обо всём этом уже и так знал: просто, так сказать, месть за разбитую камеру.       Такой вот день рождения: весь отёкший от слёз и злой от глупой ошибки парень стоит у своего произведения искусства – тридцати двух чёрточек на стене. Обреченность – единственный его подарок на сегодня; прямиком от самой судьбы. Наверное, стоит и себе что-то да подарить, например, освобождение: испробовать метод заключенных, когда они вешаются на простыне. Он уже на ежедневной основе думает о том, как более эффективно себя убить, чтобы в случае чего тот монстр не достал его из мёртвых. Можно повеситься: тут и лампа есть, и что-то похожее на дверную ручку, и корпус кровати – выбирай да не прогадаешь. Можно утопиться в туалете, хотя будет довольно сложно. Можно долбиться головой о края, только это больно и маловероятно, что приведёт к летальному исходу – просто останется калекой с головной болью. Можно попробовать и вывести Ёнджуна из себя, но в этом случае даже смерть от крошки хлеба кажется более вероятной. Бомгю будто бы живёт с самым спокойным в мире человеком: за весь месяц на него даже руку не подняли, хотя моментами он прямо-таки напрашивался на хорошую такую взбучку. Ёнджун с ним слишком милый и нежный, будто бы у него атрофированы все эмоции и он умеет только быть хорошим. Даже казалось, что это Бомгю тут боятся: иногда его истерики доходили до того, что он начинал без разбору колошматить несчастного виновника своего заточения, и Ёнджун лишь съёживался, как кот, перед лицом которого раскрытая ладонь. Тогда становилось крайне совестно за свой внезапный порыв к насилию.       Всё же больше всего Бомгю бесит то, что Ёнджуна невозможно ненавидеть. Было бы славно, окажись он жестоким монстром; будь он чем-то, чего боялся бы даже Гитлер, то ненависть к нему была бы оправданной, но даже за заточение его не обвинишь – по всей видимости, он это делает сугубо для безопасности Бомгю, хоть и это довольно так себе. Вероятнее всего, он просто не знает, как правильнее поступить с человеком: путь домой опасен и тернист, в городе творится чёрт знает что, а места более безопасного, чем эта комната, нет. Ну, это всего лишь догадки Бомгю, ведь Ёнджун не рассказывает, зачем он держит его здесь. Наверное, со временем станет яснее: дьявол ли он или же ангел-хранитель.       Вчера он ещё поведал своему сомнительному спасителю о концепции дарения подарков. Жаль, что это привело к ещё большей невозможности ненавидеть Ёнджуна, ведь сегодня он решил вытащить Бомгю из комнаты. Всего лишь на время, хотя не уточнялось, но просто логично. Так сказать, небольшой выгул своей собачки.       Свежий воздух и солнечный свет – первое, что сразу встречает Бомгю, когда его нога ступает за порог коридора, по которому его вели, как казалось, до чёрного выхода. Небольшая дверка с вывеской «exit» скрывала за собой то, что парню было необходимо – свободу.       Мнимая свобода. Каждый день он мечтал о голубом небе над головой; что однажды он выйдет из комнаты и окажется на открытой поляне, где солнце светит и легкий прохладный ветер дует в лицо. И, видимо, его услышали.       Бомгю накрывает легкое волнение от резко нахлынувших чувств. Всё кажется нереальным, словно это очередной фрагмент из его сна, но прохлада воздуха и сырость земли под ногами дают понять, что он больше не в той тесной комнате. Глаза щиплет от слишком яркого света. Парень уже отвык от таких обыденных для человека вещей, ощущение совсем непривычное: так стоять в одной мятой футболке и легких штанах, когда на улице мартовский день.       – Всё хорошо? – рядом доносится чужой голос, возвращающий его в реальность.       Бомгю заторможено кивает:       – Да, всё хорошо… просто холодно.       Ёнджун вдруг снимает с себя плащ, оставаясь всё ещё укутанным в кучке тканей, и накрывает им замёрзшего парня, одетого сильно не по погоде ранней весны.       Согревает, скорее, сам жест, нежели тонкая мантия на плечах. Его движения были такими нежными и осторожными, словно Бомгю сделан из снега и чуть что он растает, но практической значимости они не особо имели – уж точно не исправили ситуацию с босыми ногами. Ёнджун явно не подумал о том, что людям может быть холодно в домашней одежде, когда на дворе от силы двенадцать градусов, но всё равно приятно, что хоть кто-то в этом Богом забытом месте думает о нём и пытается порадовать.       Пожалуй, Бомгю испытывал нечто похожее только в школе, когда старшеклассник, в которого он был безответно влюблён, отдал ему свою куртку из-за того, что несчастный герой-романтик успел попасть под внезапный июньский ливень, а сейчас это вяжущие чувство будто бы некстати.       Трепещуще, что даже чуть щекотно где-то под сердцем.       – Тепло..? – Ёнджун слегка поправляет плащ на парне.       Состояние у Бомгю далёко от «тепло», но об этом он не говорит, лишь его губы расплываются в смущённую улыбку от такой искренней заботы:       – Да.       Кажется, он здесь не один, кто чувствует эту легкую неловкость: бледное лицо Ёнджуна вдруг приобретает розоватый оттенок, а его взгляд устремляется куда-то вниз к району чужого подбородка. Мило.       Они стоят так какое-то время перед тем, как Бомгю решает всё же немножко пройтись по полю. Он делает шаг вперёд, ступая по холодной земле, ощущая сырую мягкую траву под ногами, а по спине проходится прохладный ветерок, продувающий даже через ткань чужой накидки.       Позади так и стоит громоздкое здание, напоминающее своими габаритами и структурой промышленное сооружение: высокая продолговатая конструкция прямиком из эпохи брутализма – совсем не выглядит, как место для спокойного проживания. Серые стены без окон и дверей, будто бы километровые, уходят куда-то вглубь леса, где поодаль виднеется водная гладь, а если прислушаться, то можно услышать звуки водопада. Интересно где они? По другую сторону вдалеке можно заприметить часть города, откуда его и вытащили, по всей видимости.       Место и правда выглядит безопасным: находится посреди леса, где вокруг нет ни одной живой души, а рядом только река. Очень пусто, что вместо умиротворения внутри зарождается тревога. Сложно даже предположить с какой стороны поселения они сейчас находятся, а самостоятельно найти железную дорогу кажется совершенно невозможной задачей.       Его обеспокоенность не остаётся незамеченной. Она передаётся и рядом стоящему человеку с грустными глазами, не понимающего, что случилось за эти пары секунд. Наверное, он ожидал совсем другой реакции на свой «подарок», но Бомгю никак не может передвинуть свою тоску на второй план. Ему, может, хотелось бы порадоваться выходу на улицу, побегать по полю, полюбоваться солнцем, повилять хвостиком перед Ёнджуном только, к сожалению, он не собака, которую вывели на прогулку.       Но злиться на Ёнджуна всё равно не получается. Особенно когда он смотрит так жалобно с долей беспокойства, что Бомгю на секунду забывает о том, что подарок совсем и не впечатляет, скорее, расстраивает, напоминает об упущенной жизни.       – Всё нормально, – успокаивает его. – Я просто задумался не о том…       Портить себе настроение глупыми мыслями, пожалуй, непрактично: от того, что он хоть сто раз пожалуется о собственной трагической судьбе, ничего не поменяется – уже пробовал. Нужно отпустить; не думать об этом хотя бы в свой день рождения. Сейчас он на свежем воздухе с красивым молодым человеком – вот что важно. Ёнджун ему буквально устраивает маленькое свидание на зелёной поляне, так что нет нужды стоять здесь с кислой миной и портить сей прекрасный момент.       Впервые за долгое время Бомгю так долго проходил на собственных двух: аж ноги болят. Парни прошли небольшой участок земли, потрогали траву, деревья; поговорили о всяком – ну, как обычно, в основном болтал только самый болтливый из них, а Ёнджун молча слушал его, иногда вставляя свои пять копеек. Они в целом хорошо провели время, да и воссоединение с природой, говорят, полезно. Успокаивающе. Только холодно, но это не так уж и важно. Главное, тяжесть его ноши облегчилась: он почти не думал об этом, полностью погрузившись в тепло Ёнджуна.       Возможно, немного самонадеянно, но в один момент Бомгю буквально уже лез под свой единственный источник тепла, обвиваясь вокруг в попытке согреться, и подал под предлогом побыть немного ближе к нему, чтобы сей гиперопекун не сильно переживал о том, что парень потихоньку леденел, и не отнес его обратно в ту комнату.       В целом, когда они стоят так, приклеившись друг к другу, погода становится терпимее, а его обогреватель крайне мило смущается от такой внезапной близости, словно впервые кто-то находится настолько близко к нему. Они почти что прижаты друг к другу грудь в грудь, чувствуя, как вздымаются их легкие от каждого вздоха; как сердце отбивает ускоренный ритм – излишне интимно для простых объятий и до безумия упаивающе, что Бомгю готов раствориться в таких робких касаниях, пока внутри всё трепещет, стягивает органы тонкой нитью, впивающихся в них до крови, а чужое сиплое дыхание вызывает мурашки по чувствительной коже, отчего в любой другой день парень точно получил бы сенсорный перегрев, однако сейчас ему хотелось только, чтобы этот момент длился целую вечность.       Худое тело довольно приятно обнимать: его талия будто бы была прям создана, чтобы окольцовывать её в тугую хватку, а их небольшая разница в росте позволяла парню удобно устроиться на плече, уткнувшись носом ему в основание шеи.       – Темнеет, – внезапно сказанное слово вырывает Бомгю из его сентиментального настроя, заставляя поднять голову на нарушителя их идиллии. Небо и правда уже окрасилось в пастельно розовый, намекающий на скорую синеву.       Неужели пора уходить? Бомгю только почувствовал то сладкое умиротворение, а день как некстати закончился, но парень даже расстроиться не успевает, как от одного взгляда на Ёнджуна он напрочь забывает о близящейся ночи.       Лучи уходящего солнца ложатся на чужом лице тёплым розоватым оттенком, делая его образ ещё более сказочным и невероятным, словно он вышел прямиком из шедевров ренессанса. Бомгю видел его каждый день и, конечно, всегда считал до безобразия красивым, но сейчас, когда тёмные волосы аккуратно обрамляются вокруг его бледной кожи, на которой расцветает легкий румянец от прильнувшей к голове крови; когда томные глаза закрадываются прямо в самые закрома одурманенного разума; когда он языком проходится по своим пухлым обветренным губам, – сердце буквально уходит куда-то под низ живота, вызывая приступ «бабочек в животе». Особенно на последнее смотреть становится уже просто невыносимо. Внутри вздымается едкое желание, отравляющее всё сознание одной разъедающей мыслью; мыслью, что на этих губах прекрасно бы смотрелись его собственные.       Бомгю обычно предпочитал уступать первый шаг своим предполагаемым партнерам, прятал неуверенность, отыгрывая недотрогу, и смиренно ждал того, чтобы люди сами обо всём догадались, а ныне уже и времена другие, и человек перед ним никак не улавливает обстановку между ними: казалось, сейчас разворачивается самый подходящий момент для внезапного порыва чувств и эмоций, который должен был вернуть их в старые школьные года, когда гормоны били через край и жили они лишь одним днём, но пока только Бомгю чувствует себя пубертатным подростком, сходящим с ума с каждой долго тянущейся секундой. Он будто бы вот-вот умрёт от ожидания, что приходится спасаться самому, и во имя освобождения от вязкой боли в районе рёбер парень подается вперед, невесомо касается чужих губ своими, полностью подтверждая свои догадки о том, что в него вселилось нечто малолетнее, потому что Бомгю накрывает настолько сильная волна возбуждения, что обвинить в этом можно только его затянувшийся целибат. Весь его многолетний опыт растворяется в одну большую шутку из-за реакции собственного тела на нескладный поцелуй.       Однако, этого всё же недостаточно, чтобы в полной мере прочувствовать Ёнджуна. Мягкие губы покладисто поддаются напору, позволяя Бомгю углубиться в поцелуй. До ужаса приятно, что он прижимается сильнее и почти впивается деснами в чужие, зарываясь пальцами в чёрные волосы. Парень становится смелее и напористее, наконец-таки, разобравшись с управлением: цепко смакует губы Ёнджуна, начинающего несмело ему отвечать.       Отстраняется лишь от того, что его настигает понимание, что не дышал уже целую минут. Жадно вбирая воздух в лёгкие, Бомгю вновь принимается разглядывать сей прекрасный вид, что воссиял перед ним, как награда за приобретённую уверенность: Ёнджун стоит, тяжело дыша, когда его припухшие губы так и манят снова страстно прижаться к ним, однако вместо этого он берёт его раскрасневшие щеки в свои ладони, убирая спутанные волосы с лица. Зрелище такое, что хотелось всмотреться в каждую незначительную шероховатость на коже, чтобы случайно не пропустить что-то важное, жизненно необходимое для Бомгю: как он будет жить, если не заметит мельчайшие капилляры; если не увидит совсем неприметные морщинки на внешних краях глаз; если не взглянет прямо в его хрусталик зрачка, чтобы встретиться взглядами с собственным отражением на чёрной точечке. Казалось, будто ему это нужно, как воздух, что обогащает его давно вымерший разум.       Он не сразу подмечает, что на него смотрят с таким же упоением, как и то, что солнце им уже посылает свой прощальный лучик перед тем, как скрыться за горизонтом, вновь напоминая о скором наступлении ночи.       – Нам… – Ёнджун снова нарушает тишину, слегка прочищая горло, – нам… внутрь надо.       Бомгю послушно позволяет вести себя по пустому коридору обратно в ту забвенную комнату, где его ожидает та же самая картина, которую он видел каждый день на протяжении месяца.       Всё ещё чувствует внутри легкую взбалмошность от недавнего поцелуя, отчего игривый настрой его не покидает так сразу. Парень не шибко акцентируется на безрадостных четырёх стенах, предпочитая снова подонимать рядом стоявшего человека. Не совсем понятно, что почувствовал Ёнджун в тот трепетный их момент: понравилось ему или нет; тогда он так же истуканом стоял, по чему сложно делать какие-либо выводы, но как-то и не верилось, что ему могло бы быть противно: он ведь мог легко оттолкнуть Бомгю, однако этого не случилось. Напротив, ему охотно отвечали – как ему думалось, – да и, в целом, почему Ёнджуну должно было стать неприятно? Первые секунды, может, Бомгю слегка опешил, неловко уперевшись лицом в чужое, но быстро приноровился: вспомнил о своих давно позабытых навыках и, казалось, справился он на ура. Как минимум, ему самому было в крайней степени хорошо, а как Ёнджуну – неясно, только и остаётся, что ловить мимолетные изменения в его поведении: весь их путь в комнату, он прятался за своими отросшими тёмными прядями, словно пытался случайно не словит чужой взгляд; а сейчас стоял возле выхода, неловко теребя в руках то ли куртку, то ли свитер – если коротко, всеобщее собрание тканей на одном человеке. Будто бы он тоже находится не в своём привычном состоянии, что даже забывает до щелчка закрыть дверь за собой, оставляя её слегка приоткрытой. Однако, смотреть на проём между металлами как-то неохота. На данный момент Бомгю больше интересует мужчина. стоящий рядом с ней и выглядящий всё так же обворожительно: его лицо не испортит даже холодный свет из тусклой лампы, скорее, делает лишь ещё больший акцент на его бледной коже, приближая её к цвету фарфора, что хотелось снова к ней прикоснуться.       Бомгю слегка подаётся вперед, сокращая только образовавшееся расстояние между ними, и берёт его руки в свои. Они тёплые; теплее, чем его собственные, и чуть шершавые, худые, но аккуратные, тонкие, напоминающие слегка женские. Он переплетает их пальцы воедино, слегка сдавливая фаланги, чтобы не сильно притянуть Ёнджуна к себе поближе.       – Слушай, – припадая к его уху, Бомгю ощутимо шепчет, – хочешь я отблагодарю тебя за подарок?       Не вопрос, а, скорее, утверждение, потому что парень тут же выпускает его руки из своих, начинает медленно пробираться под одежду и легонько тянет её вверх, касаясь ладонями бархатной кожи. Ёнджун послушно даёт снять с себя кофту, которая тут же летит на пол, оставаясь лишь в той самой куртке-кроп и балахоненных штанах, что открывают вид на тонкую фигуру; а внимание Бомгю переключается уже на резинку брюк, куда он осторожно располагает свои любопытные ручки.       – Тебе когда-нибудь делали минет? – звучит он насмешливо, нежели вопросительно, словно заранее знает ответ. – Мне пару раз говорили, что у меня хорошо получается.       – Минет..? – неуверенно повторяет за ним.       – Да, – парень давит довольную улыбку, смотря прямо в глаза напротив, пока его ладони поглаживают выступающую кость таза. – Думаю, тебе тоже понравится… так разрешишь себя отблагодарить?       Не особо дожидаясь ответа, Бомгю перемещает руку на его пах и слабо сжимает через ткань, что оказывается достаточно для того, чтобы выдавить из Ёнджун томный вздох. Ему не оказывают никакого сопротивления, позволяя продолжить: хватка становится туже, отчего мужчина откидывается к стенке, создавая себе опору за спиной, пока движения начинают набирать темп. Он проводит ладонью по всей длине, срывая с чужих губ приглушённый стон, который перебивается поцелуем, в который вовлекает его Бомгю – на этот раз более грубо и пошло: языком пробирается внутрь, начиная изучать всю ротовую полость, пока рука активно ему надрачивает.       Когда он всё же понимает, что Ёнджун уже достаточно твёрд, то вдруг отстраняется, не доводя до конца. Переместив руку на его бедро, парень садится на колени, чтобы лицом быть прямо на уровне низа живота, и одним легким движением приспускает широкие брюки, высвобождая возбуждённый член. Он был приятной формы, небольшой с розоватой головкой, к которой Бомгю, недолго думая, припадает сомкнутыми губами – только оставить маленький поцелуй на ней, после чего языком подбирает образовавшуюся на кончике каплю смазки, будто пробуя на вкус – солоновато-горький. В целом, Бомгю не привыкать.       Долго возиться с этим не особо хочется, потому начинает активнее вбирать в рот, надеясь на то, что его тело всё ещё помнит, как делать минет: раньше у него это получалось довольно хорошо, но это «раньше» было где-то полгода назад; ещё до призыва на войну, так что, вдруг, новые душевные травмы могли лишить его былой сноровки. Однако, судя по чужой реакции делает он всё правильно: когда Бомгю в очередной раз опускает голову до самого основания, Ёнджун издаёт протяжённый стон, переходящий в довольное мычание; его глаза полузакрыты уже какое-то время, а из губ то и дело срываются неприличные звуки, создающие своеобразную симфонию с влажными причмокиваниями на фоне.       Немного странно видеть Ёнджуна, бесстыдно стремящемуся достигнуть разрядки, двигая бедрами в такт чужому ритму и извиваясь от касаний к чувствительному органу. Такая реакция холодного отчуждённого мужчины на его манипуляции, конечно же, тешит самолюбие Бомгю; заводит его сильнее, будто бы он оказался свидетелем чего-то крайне неправильного: как минимум, наличие члена непонятного монстра у себя во рту уже ощущается неправильно.       Но не успевает Бомгю закончить свою мысль, как чувствует на языке вязкую жидкость. Он не особо любит, когда кончают без предупреждения – вкус у спермы не самый приятный; а тут от неожиданности аж срабатывает рефлекс. Парень проглатывает всё содержимое рта, отстраняясь в сторону. Горький вкус всё ещё сохраняется, отчего он пытается избавиться, проходя языком по небу и краям резцов.        – Давай в следующий раз ты меня будешь предупреждать, – Бомгю решает высказать своё недовольство, вставая с затекших коленей, – хорошо, котёнок?       Ответ ему приходит в виде неловкого кивка от такого же нескладно выглядящего человека: с растрёпанными волосами и тяжело дыша, он поправляет свои брюки, хотя для этого довольно рано – ну, по ощущениям Бомгю, потому что его возбуждение всё ещё покоится где-то в складках штанов, а оставлять его без должного внимания будет весьма нецелесообразно.       Потому ведёт уже помятого Ёнджуна в сторону кровати, укладывая его на постель, издающего скулежный скрип под весом двух мужчин.       – Как тебе удобнее: сверху или снизу? – с этим вопросом Бомгю нависает над парнем, ещё не отошедшим от предыдущих прелюдий, но сам же усмехается собственным мыслям: тут и поблизости нет ни смазок, ни клизм, ни презервативов, потому его вопрос, скорее, о фактической позиции, а Ёнджун уже лежит под ним. Они ведь навряд-ли займутся полноценным аналом в таких условиях, или же это выйдет весьма… негигиенично.       Глуша свои навязчивые думы, Бомгю снова припадает к чужим губам, выцеловывая путь от рта до подбородка, вскоре оказываясь уже у шеи, где оставляет незаметный засос на еле открытой части кожи, пока руками уходит за спину лежащего, чтобы начать расстегивать куртку на нём.       – Подож-ди, – мямлит Ёнджун, хватаясь за плечи парня, пытающегося разобраться с замудренными застёжками. – Не надо… снимать.       Не совсем понимая к чему это, Бомгю всё же прекращает свои неудачные попытки и поднимает взгляд на протестующего. Ну, как-то спорить с ним желания не возникает: если хочет оставить симпатичный кроп на себе, то пусть оставляет, как бы. Все остальные важные места открыты и, по всей видимости, нуждаются в таком же внимании, так что, снова переместив руки к уже знакомой резинке штанов, он принимается стягивать их, оголяя его нижнюю часть. Интересно, что он без трусов – в целом объясняет, почему он никогда не приносил и для Бомгю нижнего белья, но это и неважно: что тогда парень не особо вопрошал отсутствию боксеров в собственном гардеробе, что и сейчас его это мало волнует.       Полностью избавившись от ненужной одежды, как и своей, так и чужой – оставляет ему только верх, – Бомгю удобно устраивается между раздвинутых ног своего сегодняшнего ночного партнера. Он начинает с живота: укладывает руки на его талии, слегка поглаживая и ведя от косточек таза до границ рёбер, ногтями чуть пробираясь под кожаную куртку, и вновь повисает над Ёнджуном, чтобы мазнуть губами по скуле, уголку рта, уходя к челюсти и подбородку. Мягко почти невесомо он оставляет несколько влажных следов по каждому участку лица перед тем, как вовлечь в очередной долгий поцелуй. Бомгю готов целоваться с ним хоть целую вечность – это до одури приятно сминать своими его пухлые губы, а настолько покладистых и пассивных партнеров у него никогда до этого не было – обычно мужчины, с которыми он спал, предпочитали выказывать свою доминантность даже в таких простых вещах, как поцелуи, – поэтому всё сейчас крайне непривычно и ново для Бомгю, но определённо точно ему это нравится: хочется углубиться сильнее, увидеть ещё раз, как красивое личико исказится от волны удовольствия и расплывётся в довольную гримасу.       Следуя своим плотским желаниям, Бомгю опускает руку ниже к району паха, слегка царапает ногтями тонкую кожу на лобке и окольцовывает уже затвердевший член; аккуратно поглаживает его, водя вверх-вниз по длине и вырывая из чужих губ сладкий скулёж, от которого у него самого под желудком что-то явно плавится. Он чуть поправляет их положение, приближая Ёнджуна к собственному возбуждению, и сгибается так, чтобы они чуть касались нежной кожи друг к друга. Их пенисный союз как раз помещался в его ладошку.       Наконец-таки, Бомгю прикасается к своему члену, что начинал изнывать от пренебрежения собственного хозяина. Успокаивая его, теперь же он обращает внимание только на самоудовлетворение – Ёнджун уже получил свою долю наслаждения, кончив ему прямо в рот, так что пришла пора и Бомгю. И только от ощущения чужой горячей плоти под собственным хотелось преждевременно закончить, но вовремя себя останавливает, сосредотачиваясь на руке, что стискивает сильнее их члены воедино, чтобы начать активно двигать по нарастающему темпу; чувствует, как с каждым разом, проводя ладонью от самого начала до основания, он близится к кульминации, и не только своей: Ёнджун цепляется за его плечи, чуть больно впиваясь ногтями в кожу, и сводит колени, упершись в чужие бока, пока Бомгю ни разу не сбивается со своего ритма.       В последний раз скользнув рукой, перед глазами разворачивается та самая долгожданная картина: гримаса крайнего наслаждения расползается по лицу напротив; и вскоре за ним заканчивает и Бомгю на его оголённый живот. Впервые он видит настолько захватывающий дух вид под собой: обычно это над ним нависают с таким выражением, будто человек страдает от припадка. Можно сказать, что смена позиции пошла на пользу.       Бомгю укладывает голову на плечо всё ещё тяжело дышащего партнера и начинает потихоньку поглаживать его по лицу, чувствуя, как вздымается грудь от глубоких вдохов и выдохов. Под чужое рваное дыхание, действующего на него в какой-то степени убаюкивающе, он прикрывает свои глаза.       Просыпается он от скрипа двери – уже привычка каждый раз фиксироваться на этом звуке, – но Ёнджун всё ещё лежит рядом с ним. Поднимая глаза в сторону выхода, Бомгю не замечает ничего необычного, только чуть увеличившуюся щель между железным полотном и рамой.       Видимо, сквозняк.       Но странное чувство не даёт ему снова закрыть глаза и погрузиться в сон. Он сверлит взглядом белый надоевший потолок, ощущая что-то распирающее его изнутри, заставляющее встать с нагретой постели и, попутно подобрав свою одежду, направиться к двери. Бомгю чуть выглядывает из-за двери, видит там лишь пустой коридор, ведущий по две параллельные стороны. Если он правильно запомнил, то в прошлый раз они шли по левой стороне, где в конце должен быть запасный выход.       Парень сглатывает ком в горле, чувствуя растущее внутри волнение; осознание того, что он может уйти, как ураган сметает любые другие мысли из головы, оставляя его решать. Он смаргивает внезапно выступившие капли слёз с глаз, делая рваный вздох – аккуратно, чтобы не разбудить спящего позади Ёнджуна-       Ёнджун.       Бомгю резко оборачивается но видит лишь сладко спящего человека, не догадывающегося о том, что его пленник собирается совершить ошибку, стоящую ему жизни. Может, это некая уловка, и как только парень ступит за порог двери его тут же размажут за непослушание; или же поймают прямо на улице после того, как он уже вкусит вкус долгожданной свободы, тем самым разбивая вдребезги всю его надежду. Но… конечно же, такому не быть: Ёнджун не стал бы так поступать. Он излишне добрый и искренний, что несложно даже догадаться о его чувствах: казалось, он по-настоящему полюбил Бомгю, ну или определённо точно сильно к нему привязался; да и, вероятнее всего, сам бы в скором времени отпустил своего непутёвого заключенного из заточения.       Даже как–то жалко; жалко до такой степени, что это чуть приостанавливает Бомгю от шага вперёд. Он снова бросает взгляд на Ёнджуна.       Глупо, наверное, думать, что у монстров могут быть чувства.