Сгораю в воде

      Я не мог оставить своих людей. Пусть отребье, пусть шваль последняя, выпивохи и гулящие. Но это мои люди. Какие есть.       И я не успевал. Как по команде бестии бросились на рыбаков. Тишина полного штиля треснула и заорала от боли. Белые туши взметнулись вверх, словно языки пламени. Странного, ледяного огня, что не грел, но сжигал. Лодки крошились в щепки под ударами когтей. Был и другой звук — более тихий, но более страшный. Треск костей. О, как я рад, что темнота скрыла от меня детали. Что кровь в ночи сделалась чёрной. Что блеск мокрой одежды не отличим от блеска сырого мяса.       Часть русалок выстроилась в круг и ловила тех, кто пытался отплыть. Как хорошо, что я мало видел. Достаточно было звука. Крики и хруст. Зловещий хохот. Этого не забыть.       А морское чудовище держало за нос мою лодку и смотрело на меня как на дурачка. И она права! Права, тысячи раз права. Я не успел. Не было смысла. Лучше бы уцелеть самому, потом спасти остальных. Запретить рыбачить по ночам, караул поставить. А теперь я сам помру и на этом все закончится. Но я не мог смотреть — и не броситься помочь. План? Да походу что-то соображу! Я обаятельный, я практически всем нравлюсь.       Вот и им я тоже понравился… Правда, не в том качестве. До приторности миловидные девушки облизывали окровавленные губы. Улыбались мне приветливо. А я медленно холодел от ужаса. Боялся, что на меня нападут. Боялся, что я испугаюсь. А мне ведь нельзя такое чувствовать. Ох, и куда я опять полез на свою голову? Кто меня просил?       Я вырос на историях, в которых самовлюбленный герой развивается, превозмогает себя — и вот он уже готов жертвовать собой ради других. А мне нужны другие истории. Где герой перестанет метать жемчуг перед свиньями и хоть раз подумает о себе. — Ну что я тебе говорила?! Что?!       Моя русалка не вымазана кровью, но она одна страшнее всего их косяка. Но пока что меня не съели. Спокойно… Сейчас опять что-то придумаю… — Милые дамы, быть может, заключим сделку? — Ага! Чур мне печень! — А мне бедрышко! — А я б притопила и порезвилась для начала! — В очередь!       Только не бояться! Мне нельзя бояться. С мольбой смотрю на мою русалку. Она здесь единственная, кто меня хотя бы слушал. И обещала безболезненную смерть. Надо было сразу соглашаться! Та совершенно по-человечески закатила глаза и злобно зарычала, прекращая гомон. В ответ ей раздалось столь же гневное шипение. — Он мой! А ну не трогать мою еду!       Час от часу не легче. Никогда бы я не поверил, что толпа мокрых полуголых женщин будет за меня драться — но это случилось. Жаль, я сегодня умру и рассказать будет не кому. Но хоть погибну красиво!       Моя русалка громко и зло лязгнула зубами. Она жалась спиной к носу лодки. Как будто на место гальюнной девы приделали церковную гаргулью. С фонариком. Она перерыкивалась с состайницами и к какому-то компромиссу явно не приходила. А затем ударила по воде массивным хвостом. Бросилась вперед, с рыком и плеском, но тут же замерла, медленно оглядывая попятившихся товарок. — Ну! Выходи по одному! Кто первая?! Падальщицы! Дельфиньи невесты! Вы меня знаете, я бешенная!       Ее тут и правда хорошо знали. Русалки глядели не со страхом, но с ленцой. Лица их тут же сделались скучающе-высокомерными. Мол еще чего не хватало, за еду подраться. Ниже их достоинства. — Да ну ее, еще своих не всех доели. — В кои-то веки мужика себе нашла смазливого, дайте поразвлекаться. — Биргиточка, а ливером все ж поделись, подумай о народе.       Биргита — вот как звали мою русалку, еще порычала, потопорщила шипастые гребни на руках. И медленно обернулась, сверкая зубами. Я хотел было выдохнуть, но тут…       Резкий удар — и лодка перевернулась. Ледяная вода вонзилась в меня миллиардами игл. Совершенно как тогда. Темно, холодно, нечем дышать. Мое тело сковано и я не могу вырваться. Борюсь — сам не знаю зачем. Остаюсь посреди этой боли, хотя проще уснуть. И снова — как тогда. Сильные пальцы. Когти воткнуты в кожу. Холодный свет. Меня вытолкнули на воздух. Но все кажется, что я в воде. Не могу вдохнуть. Хриплю, молочу по воде руками. — Быстро. Обними меня и держись. — Обнять? Где?       Но руки вцепляются в осклизлое тело. Вцепляются даже ноги. Без предупреждения русалка ныряет — и вода бьет меня в голову. Я не расцепил объятия лишь потому что окоченел от холода. Не могу открыть глаз, не дышу. Чувствую лишь ее скорость, ее мощное, сильное тело. Это вполне себе веселое приключение, я такие люблю. Но веселее рассказывать, а не ощущать. Переживать такое больно. Не знаю, сколько мы плыли. Один миг или целый час — боль невыносима. Наконец снова воздух. Колючие объятия океана разжимают когти и откатываются за спину. Выплевываю песок. Мы на берегу. Русалка хватает меня за шиворот и волочет прямо по пустынному пляжу. Сам я идти не могу. Бьюсь и извиваюсь, сам как выброшенная на берег рыба. Опять. Оно.       Приступ.       Сердце заполняет ритмом все мое тело. Мутит. Я не понимаю, где верх и где низ. Дышать больно. Опять… Как же надоело! Собираю все силы чтобы проорать лишь одно слово. — Лекарство!       Кладу руку на правый карман кафтана и сворачиваюсь как креветка. Сердце стучит уже где-то в голове, болью отзываясь в ушах. Но русалка понимает. Извлекает из кармана небольшой пузырек. Когтем вынимает пробку. Сыпет на трясущуюся свою ладонь целую горсть — пилюли соскальзывают в песок, но да ничего, что-то осталось. Я делаю рывок, я припадаю губами к ее руке, хватаю ими таблетку будто это лакомство и я — ее питомец. С усилием раскусываю и валюсь на песок. Сердце бьется все тише.       Переворачиваюсь на спину. Раздираю на груди тугую рубашку, раскидываю руки. Дышится все легче. Надо мной склоняется удивленная клыкастая физиономия. Волосы растрепаны, выбились из косы и свешиваются мне на лицо. Мягко и влажно. Скользкая лапа аккуратно опускается мне на грудь. Ведет вдоль шрамов. Это даже приятно. Улыбаюсь, томно смотрю в черные рыбьи глазищи. — Если захотите меня поцеловать, то я совершенно не буду против.       Клыкастая пасть зло лязгает и девушка отстраняется. Разочарованно вздыхаю. Неловко усаживаюсь на песке. Весь грязный, мокрый, но зато — живой. Протираю глаза. Небо уже голубеет, но все такое же мутное. В наших краях все или серое, или синее, или бежевое — не дотянувшее даже до желтого. Днем и ночью словно смотришь сквозь мутное голубое стекло. — Биргита, верно? Благодарен вам за свое спасение! — Я еще не решила, хочу ли я тебя есть. — О, так вы голодны? Позволите ли угостить вас чем-то вкусным?       Биргита явно колеблется со своим решительным возражением. А я пользуюсь моментом и рассматриваю ее. Другие русалки похожи на красивых девушек с рыбьими хвостами. А она — на ночной кошмар. Самые жуткие, самые зловещие черты морских обитателей. Иглы зубов в три ряда, злые акульи глазки, шипастые гребни по всему телу. И ужасный вид подсвечен неким отростком на голове, чтобы даже темнота не скрыла этот кошмар.       Короче, я влюбился с первого взгляда! Что сказать, это мой типаж.       Дева сидела на песке в той же позе, что и наш знаменитый памятник. Обернула себя хвостом и задумчиво вычесывала водоросли из рассыпавшихся по плечам черных волос. Смотрел и не мог поверить — это она спасла меня! Спасла! Не дала утонуть, не дала съесть, сообразила с таблетками. Зачем ей это все, зачем выручать человека? Долго молчать я не умею и тут же спрашиваю насущную мысль: — Зачем же вы спасли меня?       Она криво скалится, будто собираясь сказать что-то язвительное. Но не то передумала, не то ответ ей показался не столь остроумным. Пожала плечами, уставилась куда-то мне за плечо совершенно мутным взглядом и произнесла тихо, рассеяно. — Потому что не смогла поступить иначе. Я всегда всех спасаю. Вот только зачем? — Когда-нибудь это обязательно окупится! — восклицаю я участливо. — Да, я давно этого жду. — Если подождете буквально четверть часа, то я сбегаю на хозяйскую кухню и вернусь с полной корзиной всякого вкусного! Пока слуги не проснулись, как раз успею! И обсудим, как я могу вас отблагодарить, да и вообще наши с вами планы. — Валяй.       Я неловко поднимаюсь. Трость я оставил в лодке и без нее трудно. Ковыляю в сторону поместья, скорее на душевном подъеме, чем на телесной силе. Русалка вынесла меня точнехонько на наш пляж, идти было всего нечего. Серый коттедж утопал в дымке серых же голых ветвей. Я тихонько проскользнул сквозь массивные двери. Впереди была роскошная лестница, но я юркнул под нее, в подвал, на кухню. Пожалуй, кухня — самое уютное место в доме! Протопленная, украшенная тысячей разных запахов — свежего хлеба, жаркого, а порой и вина. Я достал с полки большую корзину для пикника. Сунул в нее две лепешки, пару перьев чеснока, сыр, кувшин молока, пару сосисок и нож. На месте все порежу, а пока надо быстрее отсюда убираться. Я уже взбежал наверх, я почти подошел к двери, как сверху, с той огромной парадной лестницы меня окликнули. — Ульрик! Где тебя бестии носили?!       Как же точно это крылатое выражение описывает мой томный вечер. Низкорослый человек в расшитом домашнем халате степенно спускался по золотому ковру массивной лестницы с чугунными перилами. Лестница слишком большая и торжественная для его нескладной фигуры. — Ты весь вымок! Весь в грязи! Это ты в таком виде предстанешь перед своей невестой? — Простите, отец. — И куда это ты опять собрался с утра пораньше? — Хотел позавтракать на берегу моря, уж вы не откажете мне в маленьком удовольствии? — Откажу! Я и так слишком тебя избаловал! Все потакал твоей покойной мамаше! А ну, марш переодеваться! Бьорны приедут через два часа! А ты посмотри на себя, позорище. Ты всегда все делаешь мне назло! Будто не знаешь, как нам нужен этот брак! Всегда все портишь! Лучше б ты не рождался.       В общем, отец был единственным человеком, на которого совершенно не действовало мое природное обаяние. Русалок за людей я решил не считать. А то совсем грустно. Пришлось повиноваться. А он еще долго бушевал мне в след, говоря то с самим с собой, то с испуганными его воплями слугами.       В комнату я влетел бегом. Подошел к ростовому зеркалу и понял, что даже золотая амальгама не делает меня лучше. Длинные волосы сбились в жуткий колтун с элементами водорослей. И мне чудилось, что в них что-то копошится. Все лицо в какой-то грязи, все тело в налипшем песке. И сквозь одежду сочится кровь. Я порывисто скинул дубленку, затем розовую от крови рубашку. К моим гордым четырем шрамам на груди добавилось еще по четыре шрама на ребрах. Я приложил к ним рубашку, вытирая кровь. И замер.       Четыре шрама на груди. Я тонул, волна провезла меня по камням. Оставила ровные, параллельные друг другу шрамы. Я верил в эту версию. Она вменяемая. Адекватная. Если бы я в нее не поверил, то до сих пор бы обследовался алиенистом. И не здесь, а в заведении для душевнобольных. В смирительной рубашке.       Но снова кладу на грудь левую руку. Ставлю пальцы на шрамы. И веду вдоль них. Убираю рубашку от новых царапин. Они такие же. Четыре штуки, параллельные друг другу.       Лью в чайник воду из графина. Шевелю кочергой угли в камине. Вроде еще теплые. Ставлю чайник прямо в них. Раздеваюсь, буквально отдираю от себя одежду. Вообще шрамы у меня по всему телу. Белые, старые, еще с детства. Возможно, без них бы я был красивее. Но они слишком памятны.       Впрочем, алиенист убеждал, что все это мои детские фантазии. Что я тогда слишком долго торчал в воде и постоянно царапался о скалы и гальку. Что моей непутевой мамаше следовало лучше за мной присматривать и не отпускать одного в море — еще и в таком юном возрасте. А потом колол мне в зад какие-то растворы, после которых меня посещали еще более бредовые видения, чем то что приписывали моей детской фантазии.       Чайник засвистел. Снимаю с углей. Ищу в шкафу тряпку похуже и застилаю ей ванну. Сливаю остатки воды из графина, туда же отправляется заготовленное ведро. Сверху лью кипяток и залезаю в воду. Кладу сверху крышку и расслабленно нежусь в теплой воде. Все же после моего сегодняшнего героического заплыва следовало поберечься. Блаженно растопыриваю под водой пальцы — я и е заметил, как они окоченели. Наконец макаю волосы. Не без брезгливости выуживаю из них какого-то рачка, метко швыряю в открытое окно. Долго и с чувством промываю волосы, ополаскиваю тело. Песок отходит легко, но вода быстро розовеет от крови. Розовеет и тряпка. Прачка меня убьет, определенно. Надо б ей премию выдать.       Дольше всего я возился с волосами. Промывал, умасливал, пытался расчесать. Невольно вспоминалась моя сегодняшняя знакомая, которая предпочла заплести волосы в косу. Интересно, а у русалок в воде сильно путаются волосы? Или им достаточно влажности?       Косу я тоже заплел. С ней вид у меня делался более аристократический, хотя со спины я становился похож на сельскую девку на выданье. Ну да ничего. Было бы желание кого-то впечатлить.       Навести красоту большого труда не составило. Что сказать, основную часть работы уже сделала природа. А еще множество портных, пошивших мне целую ватагу белых блуз и серых шерстяных костюмов. Род Ульфов. Волков. Молодой, разбогатевший на консервах. Отчаянно пытавшийся подражать манерам аристократов. Гербы, скалящиеся с каждой балясины волчьи морды, чучела с совершенно глупыми физиономиями, серые костюмы и серые шубы из настоящих волчьих шкур. Мне же в этой серости виделось серебро рыбьей чешуи, вечная память о нашем мещанстве. Уж лучше бы на герб поместили селедку.       Огромной проблемой было отловить какого-нибудь слугу и отправить его с корзиной на пляж. Неудобно было перед моей спасительницей. Нельзя заставлять даму ждать, тем более — такую. Но окончательно проснувшийся дом гудел и готовился к приему гостей. Я с огромным трудом отловил одного более-менее бойкого мальчишку и уже было с ним договорился, как отец влепил мне звонкую затрещину. — Сын, ты же принял свои пилюли? — Конечно! — соврал я, даже не задумываясь. — Съешь прямо при мне, чтобы я видел! Живо!       А так хотелось рухнуть на пол в очередном припадке. Никто б меня такого болезного замуж не взял. Но пришлось глотать, пришлось даже открыть рот и показать, что я правда проглотил. — Тебе семнадцать лет, а мозгов — как у младенца. И требуется-то от тебя лишь быть милым и заделать мне внука, а потом хоть помирай. — Вот именно, я и помереть могу в процессе. — И очень облегчишь нам всем жизнь. Да не сутулься же ты, остолоп! Где твоя трость?       Я выпрямился и широко заулыбался. Только вот видеть перед собой клыкастую пасть было гораздо приятнее, чем мою будущую невесту.       Девушка как девушка, ничего интересного. В наших серых северных краях все на одно лицо. Она, светловолосая и голубоглазая, вполне могла бы сойти за мою сестру. Мы могли бы с ней подружиться и мило сплетничать о пороках местного бомонда, не реши наши семьи непременно нас поженить.       Наш рыбоконсервный завод загибался. Все меньше улов, все меньше партии, да еще и половина рыбаков сгинула вместе с лодками. Спасти нас мог только мой брак с дочкой местного хозяина судостроительной верфи. Это было выгодно по многим причинам — нам бы не помешали их корабли, ибо наши годились лишь для исторического музея. Да и деньги. А в их семье было восемь дочерей от пяти жен и нужна была хотя бы надежда на юного наследника мужского пола. Чего там хотели я и Агнесс конечно же никого не волновало.       Я с трудом вытерпел эту собачью свадьбу. Мы дружно изображали богатую жизнь. Наши гости дружно изображали, что не в курсе наших финансовых проблем. А я все думал о заветной корзине, которую я успел поставить хотя бы на окно. Все времена года у нас одинаково холодные, даже начало весны. Хоть бы выстояло.       Наконец гости нас покинули. Я сказался больным и с резвостью необъезженного жеребчика взбежал в свою спальню. Корзину в зубы, сам — на дерево и привычно спустился вниз по знакомым уступам. Мы договорились встретиться на закате. Может, она помнит? Может, я успею?       Пляж пустовал. Корзина выпала из моих рук. Я метался по песку, увязал в нем и падал. За кустами? Нет. За корягой? Тоже нет. Пляж был огорожен скалами как огромной челюстью морского чудовища. И я пытался на них взобраться, оскальзывался и падал. Сердце тревожно заколотилось. Нет, нет, только не сейчас! — Биргита! Биргита, где вы?!       Я орал, ощущая себя абсолютным идиотом. Вот и все. Последний шанс на хоть что-то хорошее был упущен. Я упал на колени. Прижал руки к груди. Мое сердце боролось со мной. Билось о ребра, грозя выломать их изнутри. — Видимо, человеческая четверть часа и русалочья — это очень разные единицы времени. Еду хоть принес?