Дождись меня

Чигири не помнил с чего всё началось. С мимолетного взгляда на тренировке, или внезапных, но крепких объятий в коридоре, где эхо вторит их сбивчивому дыханию. Один удар — пауза — два удара в чужой груди, которые чувствуешь как свои. Никто из них не знал азбуки Морзе. Но почему-то оба поняли перевод сразу. Я скучал… Я люблю… — Я тоже… — отвечает Чигири в чужие губы. Такие же мягкие. Такие же сладкие. Как в их первую ночь. Тогда перед собранием, которое никак не начиналось пока Ренске помогал сладить с его волосами. И чем дольше они сидели в той ванной комнате, тем меньше им хотелось уходить. Тогда-то Чигири и понял — возможно даже раньше, чем это успел осознать сам Герой — что ему нравится. Нет… Что его притягивает какой-то неведомой силой. Гравитацией земной? Или космической, присущей черной дыре, безвозвратно поглощающей весь здравый смысл, стоит лишь мимолетной мысли о рыжеволосом мелькнуть в голове. От Кунигами пахло потом и чем-то домашним. Таким родным, даже если уже далёким. Проводя носом по обнаженному плечу, Хёма не мог надышаться им. Не мог перестать касаться. Даже сейчас его было мало. Сколько ни восполняй эту потерю, тех тяжелых недель разлуки, и смирения уже не вернуть. Чигири ведь был так уверен, что потерял его. И сейчас не верит, что Кунигами стоит живой. Перед ним. И прижимает к себе, словно так же боится. Боится потерять. Или проснуться и понять, что все это лишь сон. Бред сумасшедшего, или обезумевшего от тоски разума. Спиной уже чувствовались прохладные простыни. Одеяло улетело на пол за ненадобностью. Туда же и форма. Дыхание сбивалось. Свое обжигало легкие. Чужое — кожу и губы. А руки на талии, бедрах, в волосах — обостряли все чувства в разы. Кунигами не торопился. Несмотря на горящее в глазах желание. Не давал ему затопить себя целиком. И это злило. Потому как Чигири хотелось его не меньше. Прижать к себе, почувствовать его тепло ещё раз и ещё раз. А он, чёрт, как назло дразнил и мучил. Прижал запястья к кровати и продолжил сладко и мучительно истязать. Ловя каждый вздох, каждый стон умоляющий о большем. Жесткий, беспощадный в игре, сейчас он прикасался к Хёме так бережно. Этот контраст выбивал почву из-под ног: внутри всё скрутилось, и сладкая, тягучая дрожь пронзила от груди до самого низа. Стоило Кунигами войти, как Чигири дернулся, словно от разряда тока. Он вскрикнул, выгнувшись дугой до отчетливого хруста в спине. Кунигами застыл, не смея пошевелиться. Видимо думая, что переборщил. — Слишком резко? Пальцы коснулись щеки, небрежно убрали прядь волос и, на мгновение замерев, скользнули вниз. Ладонь прочертила линию по шее, опускаясь к груди, которая тяжело вздымалась, словно после изнурительного забега. Пока Кунигами двигался — все так же невыносимо медленно, ловя своими губами его хриплые вздохи и собственное имя, молящее ускориться, поглотить без остатка. Нет, это однозначно сон. Самый красивый, и сюрреалистичный. Невозможный, как и всё происходящее. Кунигами просто невозможный. И вот, оба уже на пике. В глазах темнеет, а все ощущения обостряются в сотни, если не тысячи раз. Почти одновременно с губ слетает чужое имя. О том, насколько громко — никого из них не волнует. Есть только они друг у друга. Их сбитое дыхание — одно на двоих и эйфория, граничащая с помешательством.