Ты–моё всё

      Морозный зимний вечер. Просторный московский кабинет, с месяц не видевший своего хозяина, метает невнятную пыль над единственным горящим светильником. За массивным столом сидит молодой мужчина. Несмотря на усталость, он в привычной манере держит голову с рыжей шевелюрой высоко поднятой. Вернувшись из командировки, не успев ни поспать, ни подравнять всегда аккуратные усы, он предпочел сразу погрузиться в дела. Почти полчаса не утихал телефонный разговор.       —Творишь-творишь, товарищ Державин,—похихикивает на том конце провода Зиновьев, справившись об их совместных интригах, часть которых проворачивал друг во время "командировки" в штаб армии,—жаль только, рожу этого сукиного сына я не смогу увидеть...       —Успеешь,—улыбается Илларион, невольно представляя судьбоносную встречу в обозримом будущем, поправляя пенсне. Они натворили достаточно, чтобы с их врагов полетели головы,— после изгнания ссаными вениками, Склянского долго на месте держать не будут... А скорее всего его к тебе, Гришка, в Петроград и отправят,—зловещее выражение лица собеседника, полное предвкушения ощущалось через любые расстояния, отчего мужчина сам ухмыльнулся,—а там, думаю, ты разберёшься, что с ним делать...       —А, кстати, Петерс телеграфировал...       —Подожди.—на другом конце стола зазвонил другой телефон,—рабочий, из которого прозвучал писклявый лепет секретарши.       —Илларион Фёдорович, к вам Дзержинский, Феликс Эдмундович... Говорит, дело срочное..       —Пусти.... И иди домой тогда.—он едва заметно кривится, не ожидая от визита ничего хорошего и возвращаясь к Зиновьеву,—О чекистах... Дзержинский пришёл.       —Оооооо... Ожидаемо.       —Что.—Илларион, в отличие от Григория, очень даже удивлён. Про этот визит не было никаких разговоров, да и Зиновьев не стал бы ничего скрывать от друга, коллеги и, по совместительству , соучастника интриг. Что там ожидаемо?.. Гришка-то не мог знать...       Он не успевает завалить собеседника вопросами—обитая кожей дверь распахивается, заставляя Иллариона, задежав на пришедшем глаза, молча уложить трубку на суконную поверхность стола—Зиновьев все равно отключился, а если попробовать поставить её на место без нелепого прицеливания, то, скорее всего, она упадет с грохотом, как то не раз бывало.       Молчание длится совсем немного, но уже кажется невыносимо тягостным (особенно вспоминая события их последней встречи).       Дзержинский, обведя прищуренным,—то ли из-за разреза глаз, то ли из-за привычки, до конца понятно не было,—взглядом кабинет, останавливает его на Илларионе.       Он смотрит почти волком—Феликс в привычной манере выглядит хозяином всего и вся, даже в чужом кабинете поздним вечером, не ощущая за собой даже формальной вины за беспокойство, он смотрит с ожиданием... непонятно чего.       —Отныне не попадайся мне на глаза,—взгляд метает молнии, верно, Дзержинский едва сдерживается от того, чтобы вновь ударить стоящего перед ним, в полной растерянности, Державина. Тот не мог подумать, что покойный для Феликса был одним из самых близких друзей,—радуйся, что тебя ещё не готовят к расстрелу за соучастие в убийстве и интригах против партии...       —Ох, да Яков действительно для тебя значил очень многое!—на его бледной щеке багровеет отпечаток чужого гнева, а в груди клокочет жар и почти детские слёзы. Он не мог поверить, что случайная искренность, почти исповедь перед самым близким человеком способна одномоментно разрушить кропотливо выстроенные отношения. Илларион не мог понять, на кого обида была сильнее: на Феликса или тректятого покойника?..       Но больше Дзержинский не дал ему ничего сказать.       —Пошел вон, твареныш.—твердо и безропотно, словно бы он действительно прогонял назойливую животину, а не человека.       Рваный выдох. Как тогда казалось,—и как вспоминалось теперь,—все окружающее вновь стало замыленным, и даже поскрипывание лампы отдавалось невнятным эхом. Закружилась голова, чуть не заставив мужчину, который именно в этот момент должен быть силен как никогда, пошатнуться на стуле.       Он просто устал. Очень. Не спал сутки.       И зря принял чертового Феликса.       —Не ожидал увидеть вас здесь,—Дзержинский двигается от двери чеканным шагом, будто зная, что любой отзвук тотчас будет раздаваться в голове Иллариона ударом молота о наковальню.       Неужели у него совсем нет сердца?       Ведь он должен был знать, что Яков в своё время не раз пытался избавиться от Державина, причем желая его подвергнуть участи намного мучительнее той, которую обеспечили его враги...       Впрочем, это не имеет смысла.       Друзья,—единственные и преданные, теперь Илларион в этом не сомневался,—слишком далеко, чтобы помочь.       Раньше чувство одиночества убивало наповал, теперь—лишь бодрит, чтобы дожить до конца этой встречи, дабы утром с чистой душой и пустым сердцем продолжить заниматься своими делами.       Как-то слишком незаметно Феликс оказался совсем близко, чтобы положить руку на плечо военного кителя, не снятого с дороги.       —Илларион Фёдорович,—обращается он почти раздражённо,—так кажется Иллариону,—что раньше плохо сочеталось с мягковатым, бархатистым голосом.—прекратите меня игнорировать!       —Извиняюсь,—бросает он равнодушно, якобы вынужденный подчиниться чужим просьбам, что вкупе с хрипотцой и уставшим видом должно было дать нужное впечатление. Ему не хочется с ним говорить,—я очень устал с дороги, повторите, что за дело у вас...       Он не поднимает взгляд на растерявшегося Дзержинского. Не ожидавший такого непростительного наплевательства на свой визит и на него самого, Феликс изо всех сил пытается сохранить лицо, но выходит из рук вон плохо.       —Прости... —неведомая тяжесть ложится на плечи, когда Илларион, никак не меняясь в лице, лениво вытягивает листок, готовясь записывать по пунктам чужие вопросы. Он всегда относится к просьбам ответственно...       —Слушаю,—заместо чувства беззащитности мужчину теперь бодрит проклевывающееся раздражение, когда он вновь молча просит не затягивать встречу. Общество Феликса не вызывает ничего, кроме противных воспоминаний. Он пока только учится жить по принципам старших друзей: "С глаз долой, из сердца вон!" Но смирение с ситуацией произошло весьма быстро. Дзержинский теперь воспринимался как часть жизненного опыта. Да, опыт и знакомый, ни больше. Так о нём должен помнить Илларион. Должен....       —Илларион,—Феликс вновь кладет на его плечо подрагивающую руку. Державин не двигается, не поднимает взгляд, но Дзержинский всё же может рассмотреть его миловидное, несмотря на растительность, лицо. Обычно светлая кожа бледнее полотна. На ней выделяются скулы—за месяц Илларион очень сильно похудел, и едва ли можно подумать, что его вид хоть кто-то сочтёт здоровым.       В полной тишине звонит третий телефон.       У Феликса в глазах содрогается весь мир, Илларион—рефлекторно тянется к трубке.       На пути к аппарату руку Державина прижимают к столу, почти сразу пытаясь переплести холодные пальцы.       Теперь-то он поднимает серо-голубые глаза, обрамленные красноватыми синяками. От неожиданности и тяжести на душе, за долгое время не ставшей привычной, грудь прошибает резью.       —Ларюша,—Феликс кладет ладонь на его щеку, ту самую на какой однажды оставил след от пощёчины. Под сердцем разливается тепло вперемежку с ужасным осознанием вины. Он всегда отличался сдержанностью, но срыв всех цепей в один момент мог оставить рубец на душе из-за последствий. И сейчас перед ним смертельно обиженный любимый,—в отличие от Иллариона он и не собирался списывать со счетов их отношения,—который дороже тысяч и миллионов таких друзей как Яков. Только бы не оттолкнул, только бы дал шанс...—родной, солнце, прошу прости меня!.. —лихорадочно целует щёки, лоб и бровки, пока Илларион пытается вяло сопротивляться.       —Оставь,—мужчина с искренним раздражением хочет отвести от своего лица чужие руки, когда его собственные ладони перехватывают и так же целуют,—напомни, зачем ты вообще пришёл? До тебя дошла новость об отставке Склянского и ты решил напомнить о том, какая сволочь?—лукавит. Ни за что не признает, что скучал по Феликсу, но обида в душе все же отчетливо напоминает о себе, не давая забыть их ссору. Поэтому действительно пытается оттолкнуть провинившегося, съязвить, лишь бы оставил в покое....       Как же болит голова.       —Ларюша, мальчик мой, пожалуйста!—болит сердце от чужих слов. Дзержинский не останавливается, прижимается губами ко лбу любимого. Он старше Иллариона на девять лет, но отчего-то испытывал почти родительскую нежность к нему. Феликс не общается ни с бывшей женой, ни с сыном, поэтому Державин стал его единственным счастьем, которое он терять не хочет,—Всё, что хочешь, родной, ответь, что я должен сделать, чтобы ты меня простил?! Пожалуйста, давай поговорим!.. —страх и молчание сковывает внутренности, он присаживается на одно колено, разворачивает Иллариона, все это время сидящего за столом прямо, набок, кладет руки на плечо и худенькое бедро любимого, с надеждой смотря в глаза.       Только сам Державин, кажется, сомневается. Нет сил теперь ни на обиду, ни гнев. Лишь теперь душа болит, глядя на метания Феликса. Будь у них всё нормально, тот бы давно уложил голову к нему на колени, поглаживая так нежно, как только это возможно.       Они оба достаточно исстрадались за время разлуки, и сейчас Илларион может положить этому конец... Ведь многие ссорятся?       Он переводит грустный взгляд на Дзержинского. Приподнимает уголки губ, и закрывает глаза, когда Феликс, затаив дыхание, снимает с его носа пенсне.       Плохое зрение не позволяет рыжеволосому обходиться без линз, больше из-за чувства беспомощности, ощущая себя слепым котёнком, который не может сделать и шага.       Только с Феликсом он мог позволить себе такую роскошь, своего рода, показатель доверия и раскрепощенности. И сейчас он вновь позволил себе стать беззащитным в присутствии Дзержинского.       У того лицо лучилось счастьем:       —Ларечка, солнышко,—теплая улыбка и искры радости в внимательных глазах,—ты же простишь меня?—ласковое прикосновение подушечек пальцев к прохладным щекам любимого.       —Прощу.—как можно суше отвечает Илларион, всё же пытаясь спрятать румянец в ладонях Феликса.       Дзержинский любуется им. Новая волна чувственности накрывает с головой, абсолютно нет желания отрываться от созерцания любимых черт, по которым Феликс скучал. Но он не может не обращать внимание на уставший взгляд Иллариона.       —Ларюш,—мужчина бодро поднимается и тянет с собой в цепких объятиях Державина. Плотно прижимает его к груди, ласково поглаживая выступающую косточку на запястья,—пойдем ко мне на квартиру, тут недалеко, здесь же, в Кремле... ты спать хочешь, потерпи немножко, родной...       Илларион кивает и по-доброму хмыкает. Феликс лишь с ним мог быть таким робким и аккуратным, однако сейчас усердная елейная возня вызвала у Державина смех.       —Ну, не совсем уж я с ног валюсь!       —Не валишься, а сутки без сна ничего хорошего не дают: ты сейчас на растрепанного воробушка похож!..       —Сутки? С чего ты взял?—наигранно удивляется Илларион, пока его с прежней обходительностью усаживают на кровать и начинают раздевать.       —Я, как глава ВЧК должен знать всё, особенно всё то, что касается непоседливого Лари,—Феликс стягивает с него китель, расстегивает пуговицы на рубахе, не упуская возможности мельком поцеловать любимого в висок,—хоть в нормальной постели выспишься, а не в штабной койке... —он резко замолкает, когда из-под белой ткани проглядывает затемнение и странный, продолговатый синяк со следами швов внизу живота. Дзержинский поднимает шокированный взгляд,—Родной, что это?..       —Знаешь, в Вацетиса швыряли бомбу, но промахнулись...—нехотя поясняет Илларион,—Ещё в третий день моего приезда...       —А ты?..       —Осколки в нескольких присутствующих угодили... Ну и в меня.       —Почему тебя в госпиталь не отправили? Ты даже Зиновьеву и Сталину не писал, почему нигде...       —Рана небольшая, у некоторых потяжелее. Решили не трубить особо, дабы в газеты поменьше ушло...       —Сколько раз перевязывали?—Феликс хмуро осматривает торчащие серо-кровяные следы шва.       —Раз пять.       —А последний когда?       —За день до выезда, два дня получается...       —Хорошо,—Дзержинский мягко поправляет подушку и накрывает робеющего возлюбленного плотным одеялом,—завтра врача вызову, посмотрит, перевязку сделает,—улыбка сладких губ и движение подрагивающих рыжих ресничек манит Феликса вновь исцеловать любимые черты, стоило лечь рядом, оказаться в долгожданной близости с Илларионом.—Ларечка... —доверие, с которым Державин прижимается к нему, отвечая на объятия, пробуждает тягучее чувство снизу рёбер. В неведомом порыве Феликс накрывает ладонью основание шеи, двигаясь наверх и смотря прямо утомленные в глаза,—Я больше тебя никуда не отпущу, слышишь?       Кроткое прикосновение губ было ему ответом.

***

      В Смольном дворце этим утром суета, которую весьма плохо слышно за закрытыми дверями зала совещаний. Прибывший в Петроград Лев Каменев одиноко мусолил бумаги в пустом помещении, то и дело отмахиваясь от назойливых лучей солнца из длиннющих окон.       Вскоре раздался скрежет по-царски позолоченных дверей—Зиновьев бодрым шагом приблизился к столу с небольшой горсткой телеграмм в узких ладонях, которые сразу швырнул на лакированную поверхность.       —Сталин писал?—вопросительно снял пенсне Каменев, когда Григорий по-хозяйски упер руки в бока и уставился в сторону недовольным взглядом.       —Хуже,—он принялся тасовать бумажки,—его секретарь, Бажанов. Говорит, по той линии, по которой наши телефонные разговоры шли нашлись "птички", —"птичками" в их узком кругу назывались телефонистки, сливающие информацию руководителям других ведомств. Раньше бы это не вызывало особых проблем, поскольку утечка происходила НЕ из их основной, секретной линии,—так что в срочном порядке нужно решать вопрос о том, какого хрена и с каких пор нас прослушивают чекисты...       —Именно чекисты?—Лев со скептицизмом оглядывал телеграммы, которые Зиновьев то и дело по-шулерски отбрасывал в разные концы стола.       —Больше некому. Петерс своих людей и до отставки Уншлихта во все дыры совал, а теперь и на нас компромат будет... выслушивать.       —Ну, техническую составляющую, сам знаешь, лучше Державину или Сталину поручить...       —Сталин ещё на фронте... —начинает Зиновьев раздраженно, —Державин... понимаешь, с ранением!       —Кстати,—Лев знаково кивает в сторону стоящего на председательском месте телефона,—Петерс звонил. Агентура в Кремле говорит, что Дзержинский с Лаури́не весь вечер вчера был...       —Когда ты его так называть перестанешь?—щурится на что-то Григорий, не поднимая взгляда на Каменева,—Ладно... Рад за них... Помню, кто-то из чекистов говорил, что пора письмо коллективное от всего ведомства Державину писать, чтоб вернулся, а то Феликс ходит, как в воду опущенный и совсем раскис, работать не может...              —М-даа, что любовь с людьми творит... —задумчиво тянет Лев.       Впрочем, на это Зиновьев никак не отвечает.