Иллюзия контроля

Одним взглядом можно убить любовь, одним же взглядом можно

воскресить её.

[Шекспир]

Ацуши не из тех, кто слушается и подчиняется другим. Он самовольный, дерзкий и смелый. Его гордость пылает ярким костром, когда кто-то раздает ему указания, даже если это начальство. Ему нельзя приказывать, его нельзя просить выполнить что-либо. Он сам решит, что делать и когда. Рюноске принимает и эту черту характера в своем омеге. Он стойко терпит его самодовольные взгляды, резкие отказы и больше не вздрагивает от резко хлопнувших дверей. Акутагава знает, что у Ацуши просто такой нрав: личные границы, словно острые скалы, и желание быть независимым, будто он океанский ветер. Акутагава научился с этим мириться, он научился правильно просить, он научился подчинять. Приглушенный свет в большой спальне, закрытые шторами окна, тяжелое дыхание и прогнутые под чужие желания принципы. Это экзистенциальный фетиш, подавленная тень, обнаженное тело. Каждый идеальный изгиб: линии шеи, волны плеч, грани талии и края бедер. Каждый сантиметр бесподобной фигуры, словно разлитый шелк — мягкий, нежный, соблазнительный. Четкие полосы белого белья, сшитого на заказ: тугие ленты, словно змеи, обхватывают руки в районе запястий, маняще поднимаются к грудной клетке, уходя за спину. Ровные черты идеальной осанки тонут в аккуратной шнуровке корсета, маленькие бантики под лопатками, словно крылья. Концы крыльев тянутся к острым обрывам талии, скатываются к бедрам, исчезают под ягодицами такими же бантами, связанными с чулками. Ацуши словно ангел. Светлые длинные волосы мягкими локонами распадаются по коже, невидимки держат пряди у лица. Омега умеет удивлять, умеет соблазнять и исполнять самые грязные желания. Он наг не только телом, но и душой. Открывает каждый темный угол, каждую травму, каждое болезненное воспоминание, так удачно спрятанные под строптивый нрав. На самом деле Накаджима не такой. Он нежный, улыбчивый и заботливый, но лишь одному человеку во всей вселенной Ацуши доверяет такого себя. Лишь одному человеку во всей вселенной Ацуши подчиняется. Лишь перед Рюноске омега смиренно опускает взгляд, позволяя исказить давние травмы, превратить их в моменты, наполненные удовольствием, а не болью. Накаджима сидит на коленях, ни о чем не думает и ждет, когда им налюбуется Рюноске. Альфа стоит напротив, молча смотрит, подмечает каждую деталь, умирая и вновь возрождаясь от красоты своего супруга. Акутагава не может понять, как в столь хрупком омеге уживаются и разрушительный шторм, и всепоглощающее доверие. Как в этих невозможных фиолетовых радужках могут плескаться и огненная дерзость, и ледяной покой. Весь Ацуши нереальный, он соткан из звездной пыли, в его волосах рассыпан жемчуг, на губах лепестки роз, а на коже сотни игл, остро колющих при прикосновениях. За те несколько минут тишины кожа превращается в раскаленный огонь, коснись — весь мир взорвётся, погибнет всё живое, ведь настоящий грех — трогать то, что было создано богами. Рюноске грешник. Он раз за разом испытывает судьбу, играет с тем, на кого нужно молиться, под чьи идеальные ноги нужно бросать все богатства мира. Ацуши позволил это под свою ответственность, ему необходимо чувствовать безопасность. Иронично, но с Рюноске все опасности мира гаснут. Взгляд альфы восторженно-холодный. Он делает шаг ближе. Накаджима всё ещё не смотрит вверх, он ждет разрешения, он сохраняет интригу до последнего. Акутагава берет со стола коробку, ставит перед омегой и открывает. Яркое мерцание бриллиантов отражается на коже тусклыми бликами. — В мире нет ничего, что было бы достойно тебя, но пусть эти украшения сегодня будут на тебе. Ты затмеваешь все камни, ангел. Омега берет в руки тяжелое колье. Белое золото и фиолетовые бриллианты. Несколько миллионов долларов. Рюноске учтиво помогает застегнуть украшение на шее, краем глаза Накаджима замечает черные кожаные перчатки на руках альфы. Сегодня придется заслужить голых прикосновений и теплых пальцев на себе. Массивные сережки тянут вниз мочки ушей, свет от ламп отражается и переливается в камнях, играя с тенями на шее и лице. Объемные браслеты звенят на изящных запястьях, золото приятно холодит кожу. Кольца Ацуши оставляет в стороне. Он носит только обручальное, идеально подходящее тонким пальцам. У Акутагавы такое же. Он никогда не снимает его, использует как талисман, словно оберег от гнева богов, если те узнают, чем альфа занимается с омегой. — Спасибо. Они прекрасны, — Ацуши поднимает взгляд и замирает. Рюноске также сидит перед ним на коленях, смотрит в глаза и не убирает руки с нежной кожи, водит пальцами по задней поверхности шеи и сжимает волосы на затылке. — И ты. — Ты проявляешь слишком много дерзости, говоря без разрешения, — шепчет, боясь разрушить момент. — Будь благоразумней, ангел. — Я ведь знаю, что ты не сделаешь больно, — улыбается в ответ и заглядывает в самую душу, вырывая ответы на все свои вопросы. Рюноске нравится подчинять. Ему нравится чувствовать власть, полное повиновение. Его хрупкую подростковую психику десять лет назад жестоко разбили о реальность преступного мира. Наставник хотел сделать, как лучше, а получилось воспитать настоящего безжалостного монстра, который без зазрения совести выстрелил в лоб ему и всем, кто стоял на его пути, добрался до вершины преступного мира и сел на кровавый трон мафии. Ему этого катастрофически мало. Когда непокорный Ацуши впервые появился на пороге кабинета, Акутагава понял, что никогда не позволит этому ангелу взять в руки оружие, ведь сам омега — тот, кто однажды разрушит целую вселенную одним лишь прерывистым вдохом. В момент их первой встречи вселенная Рюноске руинами лежала у ног омеги. С тех пор он знает своё место — под взглядом Ацуши, под его звонким голосом, под его невесомыми прикосновениями. Акутагава подчиняется омеге, выполняет каждый его каприз, чтит самые грязные желания. — Ты решил извести меня перчатками? — усмехается Накаджима и резко подается вперед, упирается руками в колени альфы, звон браслетов приятно давит на слух. — Заслужи тепла моего тела, — говорит в губы, держит ладонями за талию, почти целует, но отстраняется. — И поцелуев, ангел. — Если ты не сломаешься раньше. Когда Рюноске встает на ноги, Ацуши удается лучше рассмотреть его. Как всегда великолепен. Дизайнерский костюм, красиво сидящий на подтянутом теле. Конечно, ведь в перерывах между работой и Накаджимой, альфа пропадает в зале, тягая железо. Приталенный пиджак черного цвета, идеально выглаженные брюки, острые стрелки которых тянутся от бедер до щиколоток. Акутагава всегда такой: ему важно выглядеть презентабельно даже тогда, когда его дыхание сбито, а голос садится от удовольствия. Омега вздрагивает, когда маскарадная маска — темная, с белыми полосами, с россыпью драгоценных камней, подобных тем, что на Ацуши — скрывает лицо и все эмоции партнера. Теперь его дыхание и голос приглушены, Накаджиме приходится напрячься, чтобы в интонации различать: гордость, грубость и нежность. Он привык ориентироваться на мимику, улыбки, закатанные глаза и нахмуренные брови. Так проще понять грань: когда стоит остановиться и унять свой характер, когда нужно покорно сесть на постель и вытянуть вперёд руки. Секунды обгоняют друг друга, сбиваются в ритме и застывают. Игра началась, ставки поставлены, правила озвучены. Рюноске обхватывает омегу под подбородком и несильно сжимает — он никогда не позволит себе унизить ударами или синяками на лице. — Встань на ноги, ангел. Ацуши покорно выполняет, длинные локоны щекочут не скрытую кожу на спине, сережки ударяются о кожу. Медленно. Медленно. Так медленно! Накаджима не любит прелюдии, не любит ждать, он хочет получать всё и сразу. Рюноске не такой. Он может часами просто смотреть, изучать каждый миллиметр тела, каждый плавный изгиб, каждый шов на красивой одежде, каждый перелив жемчужных нитей в волосах. Акутагава не пытает этим Ацуши, он мучает себя. Проверяют свою выдержку, свое терпение, дразнит внутреннего зверя, который беснуется на цепи и показывает зубы, желая разорвать произведение искусства перед собой. — Я знаю, ты хочешь самого сладкого, — наклоняется к омеге и шепчет на ухо. — А на что ты готов ради этого? — путает пальцы в волосах, прочесывает мягкие пряди и наматывает локон на палец. — Отвечай, ангел. — А чего хочешь ты? — парирует Ацуши; он не двигается, подавляет в себе желание прижаться ближе, сорвать маску, перчатки и поцеловать. — Насладись этим вдоволь. — Чем же? — альфа скользит между лопаток, давит на поясницу и прижимает к себе, касаясь бедрами бедер. — Тем, что я люблю тебя. Тем, что я доверяю тебе. Даже через маску Накаджима чувствует вспыхнувшие удивление и шок. Они читаются во взгляде Рюноске, в его резко усилившейся хватке, в его слишком долгом молчании и громких мыслях. Ацуши никогда не произносил этих фраз вслух. Он предпочитает демонстрировать свою любовь через действия: быстрые поцелуи, теплый чай в термосах, обед, который он приносит в офис, несмотря на все протесты, бесконечная верность и принятие всех внутренних демонов. Ему не нужно объясняться в доверии, ведь он отдает в чужие руки самые болезненные части своего прошлого. Так проще. Так легко. Не нужно подбирать слов и моментов для признаний. — Я люблю тебя, Ацуши. И я доверяю тебе, ангел, — признается в ответ альфа. Он всегда откровенен в чувствах, он не обжигался. И Ацуши не обжигался. Они первые друг у друга во всем. Они ниспосланы друг другу архангелами. Боль Ацуши в том, что однажды его предали. Он доверил ранимое детское сердце старшим, которые грубо отказались от него, отдали в жестокие лапы безжалостного монстра, который превратил жизнь в Ад, вырваться из которого было за гранью возможного. Те, кто любят - могут разлюбить и сделать больно. Могут предать, растоптать чувства, изранить душу и вырвать сердце, вернув на его место ошметки. Время лечит. Важный орган покрывается шрамами и ледяной броней, никого не впускает и трепетно хранит самые теплые воспоминания, цепляясь за них, как за спасательный круг. Рюноске оказался в нужное время в нужном месте. Он без вопросов принял омегу, спас его от жестокого мира и увидел в нем нечто большее, чем обозленный комок скорби. Тогда Акутагава увидел в Ацуши безграничный запас не истраченной и недополученной любви, он увидел самые искренние намерения и эмоции. Ему оказалось не сложно несколько раз заменить сорванные с петель двери, самостоятельно переделать разорванные в клочья документы и полить несчастный цветок на подоконнике. Рюноске медленно и аккуратно научил Ацуши слышать и слушаться, не реагировать на просьбы, как на попытку унизить. Безусловно, первое время по кухне летали тарелки, ножи и угрозы. После только тарелки и угрозы, спустя год только угрозы, теперь омега почти всегда соглашается заварить чай не только для себя, но и для других. В сексе было сложней. Они оба столкнулись с неопытностью партнеров, не зная, что делать и как двигаться. Учились слушать друг друга, делить роли, пробовали разное, внезапно пришли к тем играм, которыми занимаются сейчас. Рюноске учился раздавать приказы, Ацуши учился их выполнять. Так быстро ставшие супругами молодые парни до жути раздражали друг друга. Акутагава не умел просить, он ждал беспрекословного выполнения и молчания. Накаджима воспринимал это как попытку изнасилования. Ему нравился и нравится секс с альфой, но отсутствие выбора рождало в нем настоящий ужас. Нередко первые их сессии заканчивались слезами и истериками. Омега же не умел подчиняться. А подчинять он не хотел. Метод проб и ошибок не подводил ещё никого. Спустя часы сначала натянутых и немногословных, после громких, а в конце конструктивных разговоров парни пришли к компромиссам и лучшему пониманию друг друга. Они знают те грани, за которые нельзя переступать, они знают слова, которые нельзя произносить, они знают действия, которые нельзя совершать. Нет, Ацуши и Рюноске не сломали друг друга. Они, сами того не ведая, исцелили. — Хватит медлить, прошу, — умоляет омега. — Ты ведь понимаешь всё без слов. Акутагава кивает скорее сам себе, чем Накаджиме, проводит пальцами по тугой шнуровке и несильно, но ощутимо шлепает по бедру, приказывая замолчать. Слушаться и подчиняться. Честно и добровольно. Рюноске скользит пальцами по ноге, касается внутренней стороны и резко отстраняется. Слишком рано. Кожа Ацуши пылает, он жаждет, но нельзя. Омега демонстративно закатывает глаза, делает шаг вперед. Между ними вновь несколько томительных сантиметров. Накаджима уверен: под маской Акутагава улыбается, даже беззвучно смеется. Он любит наблюдать за этими глупыми попытками, никогда не препятствует. — Сядь, ангел. Ацуши садится на кровать, он следит за действиями альфы, молча вытягивает вперед руки и позволяет обвязать вокруг запястий белую веревку. На её концах бусины жемчуга и аметисты. Гребанный фетишист. Рюноске вяжет узлы медленно, сжимает нежную кожу, проводит по четким линиям костей. Он медленно тянет руки Накаджимы за спину, фиксирует веревку вокруг талии, а длинные концы обвязывает вокруг ног. Возможность шевелиться осталась, но движения заметно скованные. Ацуши ерзает, откидывается назад, смотрит с вызовом и разводит в сторону колени. Не прижатые веревкой кружевные крылья на бедрах сдвигаются в стороны, открывая лучший вид. — Даже не пытайся, я знаю, как ты выглядишь между ног, Ацуши. На живот, ангел. — Ты лишаешь себя удовольствия, — дерзит и отказывается повиноваться. — Заставь меня. — Играешь с огнем, — отвечает Акутагава. — А что если я оставлю тебя так? Понравится ли тебе ждать меня, терпеть возбуждение и не иметь возможности ощутить меня рядом? Ты слишком смелый, ты слишком много говоришь. Тебе дозволено всё в этом мире, тебе дозволено всё со мной, но сейчас… — Сними маску и перчатки! — перебивает и при помощи ног отползает дальше, к спинке кровати. — Ты видишь всё, а я… — А ты чувствуешь всё, ангел, — Рюноске не скован, он хватает за лодыжки и притягивает к себе, садится между ног и нависает над красивым лицом. — Не испытывай мое терпение… — И что же ты сделаешь? Расскажи мне. Наглый, безумный омега, который пользуется своей властью и положением, который чувствует безнаказанность и возможность делать всё, что взбредет в голову. Акутагава сжимает бедра и тянет конца веревки, усиливая давление. Молочная кожа краснеет от резких движений. — Как же сильно я тебя люблю, — произносит альфа и одним движением переворачивает Ацуши на живот. — Я люблю твой голос, — срывает с лица маску и касается губами спины, оставляет беспорядочные поцелуи. — Я люблю твою красоту, твою нежную кожу, — чувствует чужую дрожь и продолжает: — я люблю каждый твой сантиметр, каждую черту невыносимого характера, я люблю тебя, — целует, оставляет красные следы, с особым удовольствием целует Ацуши между ног и сдерживает себя от желания сорвать слишком неуместную ткань кружевного белья прямо сейчас. Он будет раздевать омегу медленно, обнажать хрустальное тело, будто это храм. — Что я сделаю? Заставлю тебя кричать, — целует в затылок и отстраняется. Ацуши знает эти признания, знает, что следует за ними. Терпение Рюноске на исходе, он ждет повиновения и молчания, он ждет громких стонов и мольб. Накаджима не хочет испытывать судьбу, успокаивается, расслабляет ноги и позволяет стянуть себя к краю кровати. Его колени упираются в пол, руки прижаты к спине, голова лежит на постели. Омега смотрит по сторонам, пытается найти Акутагаву. Он не отражается в зеркале на стене, будто бы испарился. Накаджима чувствует его присутствие, чувствует его внимательный взгляд и горящее на кончиках пальцев возбуждение. Первый шлепок проносится по телу неожиданностью, превращаясь в вскрик. Ацуши не больно, он не думал, что получит прикосновения так скоро. Второй удар горит чуть ниже ягодицы, на задней поверхности бедра. Омега приподнимает голову и замечает альфу, стоящего за ним. Рюноске обхватывает узел веревки, тянет на себя, наклоняется ближе. Накаджима чувствует, как напряжены чужие руки, как тяжело дыхание, как сложно сохранять самообладание. — Ты течешь от нескольких прикосновений, — констатирует факт альфа и проводит пальцами между ягодиц Ацуши. — Порочный ангел. В ответ молчание. — Не противься, я сломаю тебя сегодня, - третий шлепок, следом за ним четвертый пятый, шестой… Рюноске бьет с оттягом, ведет ладонью по коже, сжимает, усиливая ощущения. — Я знаю, что ты сдерживаешься. Не молчи, отпусти себя. Я хочу слышать как тебе хорошо. Накаджима мотает головой и неизвестно: отрицает просьбу или пытается убрать с лица мешающие волосы. Омега сильней прогибается в пояснице, подставляет бедра и смотрит сквозь прикрытые ресницы. Он не готов отказаться от своей гордости сейчас, момент не настал. Акутагава обязательно получит своё, воспользуется уязвимостью и беспомощностью, но позже. Сейчас Ацуши закидывает голову назад, сжимает пальцы и обхватывает ими веревки, пытаясь сохранить равновесие. Рюноске стоит слишком близко. Он без глупой карнавальной маски, на его лице читается восхищение, на губах омеги расцветает улыбка, слишком резко проходящая от очередного сильного шлепка. Нет, он не проронит и стона до тех пор, пока альфа не будет касаться его кожа к коже, пока не снимет перчатки и не проведет ладонью по внутренней стороне бедра. Правила игры меняются по её ходу, игривое настроение сменяется очередными принципами. — Заставь меня. Дважды Акутагаву просить не надо, он отстраняется, проходит за спиной и садится рядом на кровать. Ацуши с вызовом на него смотрит, кусает губы и сдувает с лица длинные пряди, мешающие обзору и дыханию. Рюноске почти заботливо закалывает невидимками длинные локоны в районе затылка. Наверняка, омега потратил много времени на укладку, наверняка, после этого он будет возмущаться, но не в данный момент. Он хочет поцелуев, он хочет нежности и грубости, он хочет садистского смеха и удушья. Всё и сразу. Ожидание. Альфа смотрит в глаза, не показывает эмоций, но внутри умирает от красоты перед ним. Почти покоренный Ацуши, с приторно-влюбленной улыбкой, руками за спиной, бриллиантами, мерцающими на его коже. Безупречный. Без единого изъяна. Такой обманчиво спокойный. Он ждет дальнейших действий, полностью доверяя. — Сядь, ангел. — Заставь меня. Рюноске встает, дергает Накаджиму за бедра вниз, усаживая на пятки. Возможно грубо, потому что от смены положения омега стонет и зло смотрит. — Ты слишком много говоришь, — возвращается обратно и скучающе подзывает к себе. — До жути банально, но твой прекрасный рот нужно занять чем-то более полезным. — Не боишься, что откушу тебе член? — заметно веселеет Ацуши и кладет голову на чужое бедро. — М, нет, я не могу лишить себя такого идеального члена. — Небеса, дайте мне сил, — стонет Рюноске от грязи, которая льется из рта омеги. Это возбуждает. — Приступай, — кивает вниз, расстегнув брюки. Накаджима медленно целует кожу, кусает внутреннюю сторону бедра и наклоняется, беря в рот почти до середины. Акутагава сжимает волосы у него на затылке, вскидывает бедра толкаясь глубже. Ацуши не сопротивляется, расслабляет горло и спокойно дышит. Он медленно двигает головой, смотрит снизу вверх и мечтает, чтобы этот момент не заканчивался никогда. Рюноске не нужен быстрый оргазм, он упирается руками о постель, шире расставляет колени и искренне наслаждается процессом. Омега делает всё тягуче, плавно, дразняще. Он не пытается показывать характер, опускается до конца и замирает на несколько секунд. Рюноске внимательно смотрит, изредка сам задает темп и тихо стонет, потому что каждое прикосновение Ацуши отзывается электрическими разрядами, поднимающимися по позвоночнику. Идеальный. Идеальный во всём. Черты лица, линии губ, горящий взгляд и полная готовность на любую авантюру. Акутагава гладит его по щеке, подбородку и рукой останавливает, когда омега практически касается лобка. Он замирает в этом положение, закрывает глаза и пытается поднять голову, но второй рукой альфа давит на затылок, обездвиживая. — Ты ведь любишь асфиксию, — заговорчески шепчет. — Наполни легкие кислородом и задержи дыхание, — ждет, пока Ацуши выполнит просьбу. — Ангел мой, двигайся. И он двигается, а после шокировано открывает глаза, когда Рюноске зажимает ему нос и усмехается. Отстраниться не получается, голова крепко зафиксирована ладонью. Пульс усиливается, стук сердца раздается в ушах, колье удушающе давит на шею, глаза слезятся, слишком жарко. Но Ацуши не перестает двигаться, выполняет приказ, потому что его доверие граничит со страхом, потому что грудная клетка горит, а разум мутится. Сквозь пелену до него доходит медленный отсчет. …восемнадцать, девятнадцать, двадцать. Воздух кажется живительным эликсиром. — Тебе ведь понравилось. Тебе нравится быть на грани точки невозврата, — ослабляет хватку альфа и позволяет немного подняться. — Задержи дыхание, ангел. Вновь погружение под шум сердца и действий на автоматизме. Ацуши поднимается-опускается, задыхается и про себя считает до двадцати. Но после заветной цифры облегчение не наступает. Омега умоляюще поднимает взгляд и пытается вырваться, Рюноске держит крепко. Да и связанные за спиной руки не дают нормально оттолкнуться. — Двадцать семь, двадцать восемь, тридцать… Так, ангел, быстрей, — Акутагава над пропастью оргазма. Он слегка приподнимает бедра и почти забывает про счет… Долгие десять секунд паникой растекаются по венам. — Тридцать девять, сорок… Ацуши мычит, дергается, взглядом клянется всегда подчиняться, но вместо свободы Рюноске сжимает его горло и удерживает на месте. Бесконечно долго. Слишком мучительно и страшно. Накаджима ничего не видит из-за слёз, ему катастрофически жарко, он не может даже укусить, потому что челюсть затекла, а язык зажат между зубами и чужим возбуждением. Паника, словно цунами, стремительно обрушивается и придавливает к полу. Колени горят от долгого нахождения в одном положении, омега разводит их в стороны, но те упираются в ноги Акутагавы, который продолжает считать, не обращая внимания на попытки освободиться. — Сорок три, сорок четыре, — давит на горло с большей силой, блокируя любую попытку пошевелиться. — Сорок пять… Пожар в легких сжимает горло, хочется избавиться от неприятного чувства, но вместо этого Ацуши сжимает бедра и ловит себя на одновременно пугающей и интригующей мысли: ему нравится. Собственный возбужденный член трется о кружевную ткань белья. Омеге ничего не остается, кроме как напрячь мышцы, желая хоть как-то отвлечься от недостатка воздуха. Долго. Долго. Так бесконечно долго, что хочется кричать. — Ты слишком прекрасен, — стонет Рюноске и ослабляет хватку на шее, будто бы это может хоть немного помочь в сложившейся ситуации. — Дьявол, Ацуши… Сорок восемь, сорок девять… Как бы Акутагава не пытался оттянуть собственный оргазм, он не в силах противостоять картине между своих ног: растрепанный, напуганный Ацуши, его слезы, словно хрусталь, застывают на щеках и скатываются по груди. Перед ним настоящий ангел, весь в белом, с жемчужными нитями в волосах и самым невинным взглядом. Рюноске кончает ему в глотку, дает себе несколько секунд, чтобы сделать вдох, и снова сжимает горло. — Пятьдесят четыре. Глотай, ангел, — приказывает, замедляя последние секунды. Через удушающую боль и едва соображающий разум Накаджима выполняет приказ и делает очередную попытку дышать. — Пятьдесят девять, — альфа опускает взгляд на сжатые бедра омеги и усмехается. — Шестьдесят. Акутагава отпускает нос Ацуши и, держа за щеки, медленно поднимает. Омега стонет и падает на ноги Рюноске, жадно глотает воздух и приходит в себя. Это было восхитительно! На грани ошеломительного удовольствия и смерти. Он бы однозначно повторил это вновь с куда более долгими промежутками асфиксии и короткими моментами отдыха. Между ног приятно тянет, оргазм снял напряжение и расслабил мысли, омега имеет смелость подумать, что даже поставил на место строптивый характер. Однако, он ослушался приказа, кончив без разрешения. Остается только надеяться, что Рюноске ничего не заметит до того, как сам сорвется. Ну уж нет. Альфа замечает, гладит по волосам, и что-то в этом действии говорит о наказании. — И как же ты объяснишь это, ангел? — распускает невидимки, поправляет пряди, рассыпая их по плечам. — Разве я разрешал тебе? — Прости. — Это всё, что ты скажешь? — спрашивает альфа строже, замедляя движение своих пальцев вдоль позвонков Ацуши. — Ты ведь хочешь больше, я знаю. — Хочу, — озвучивает очевидное и напрягается, когда Рюноске встает. Накаджима сидит на коленях и не позволяет себе обернуться, ведь знает, что нельзя. Треск. Это ломаются границы и принципы Ацуши, который в очередной раз переступает через себя и позволяет управлять собой. Кожа горит, сердце пропускает удары, а все чувства обострены до предела. Когда за спиной раздаются шаги, Накаджима жмурится и с облегчением выдыхает, почувствовав дыхание Рюноске на своем лице. — Пей, — он подставляет к губам холодный стакан и придерживает голову. — И что же мне с тобой сделать? — ставит воду на тумбочку рядом и крутит между пальцев жемчужную нить, отколовшуюся от волос. — Ты ведь знаешь, чего я хочу, — шепчет омега, а во взгляде горит похоть. — Скажи, чего ты хочешь, — жестче повторяет Рюноске. — Тебя. Секунда. Две. Три. Акутагава кружит вокруг него, словно коршун вокруг добычи. Как всегда идеально выглядящий, будто не он пять минут назад изгибался от удовольствия. Ацуши отказывается смотреть в зеркало, он знает, что от вечерней красоты ничего не осталось. Локоны рассыпались, белые ленты сжимают кожу не так туго, руки и ноги покрылись полосами от веревок. Но всё это не имеет значения, потому что Рюноске ходит по кругу, любуется проделанной работой и запоминает каждую делать: припухшие губы омеги, размазанная фиолетовая помада, разорванные мерцающие нити в волосах, испачканное спермой белье. Бог похоти и страсти. Если бы у секса было человеческое обличие, то Ацуши стал бы им без конкуренции. Идеальный. И созданный только для Рюноске. Их блуждающие взгляды пересекаются лишь на мгновение, но этого достаточно, чтобы сорваться, чтобы нарушить негласные правила и пожелать ощущать ближе. Акутагава садится перед Накаджимой, проводит по его губам, щекам, шее, ключицам, скользит по острым линиям ребер, изгибам талии, краям бедер. Каждый сантиметр горит под кожей, каждый вдох разрывает легкие. От Ацуши пахнет любовью и нежность, от Рюноске пахнет силой и властью. Проходит несколько секунд, как они меняются ролями. Акутагава оставляет беспорядочные поцелуи на теле омеги, намеренно избегает лица; он кусает плечи и ключицы, задерживается на плоском животе и не может насытиться мягкой кожей ног. Ацуши меняет положение, теперь он упирается стопами в пол, разводит колени и едва ли не падает назад, когда альфа ныряет слишком низко. Держа омегу за талию, Рюноске тонет между его ног, оставляя сотни поцелуев на нежной коже. Он касается губами, зубами, языком, не оставляет и миллиметра тела нетронутым. Ацуши вкусный. Чересчур вкусный и манящий, когда выгибает спину, когда громко стонет и умоляет не останавливаться. Ему нельзя говорить, но и Рюноске нельзя касаться. Они нарушают жесткие правила, наслаждаются друг другом и глубиной их чувств. Говоря о приказах и подчинении, люди часто забывают до дрожи важную деталь — эмоции и чувства. Они играют решающую роль в том, сколько боли и сколько удовольствия получают партнеры. Ощущения не обязательно должны быть физическими, куда ярче они раскрываются в невербальном: взгляды, дыхание, разговоры, невесомые прикосновения с бесконечной жаждой зайти дальше. Запреты, правила, порядки и стереотипы — всё это меркнет перед любовью и доверием. Понимать, как сказать, как поцеловать или ударить по заднице — вот залог наслаждения. Ни один оргазм не сравнится с тем, когда партнеры чувствуют друг друга с полуслова, понимают по движениям глаз, удивляют обыденными вещами и действиями. Ацуши и Рюноске привыкли так. Они могут играться, перебивать, перечить, угрожать и не слушаться, но при этом всегда знать, когда остановиться. Омега дерзит не из-за глупости и нежелания, ему нравится выводить на эмоции, проверять выдержку и получать честную реакцию. Ему нравится не притворяться и пытаться угодить, ему нравится быть собой и чувствовать принятие. Альфа терпит все выходки, потому что знает, что за ними следует. Он знает, что рано или поздно Накаджима замолчит и опустит взгляд. И тогда Рюноске покажет ту свою часть, которую пытается скрыть в обычной жизни: нетерпеливую, импульсивную и резкую. — К черту всё, ангел, — быстрым движением снимает со своих рук перчатки альфа и проводит голыми руками по горячей коже. Ацуши под ним выгибается, стонет, едва ли держит равновесие. Он тоже хочет касаться, он хочет целовать и стонать в губы. Он хочет чувствовать Рюноске не только снаружи, но и внутри себя. — Поцелуй меня, — несмело шепчет омега и едва ли не падает, когда Акутагава резко поднимает его на ноги и разворачивает спиной к себе. — Я прошу тебя… Веревка падает под ноги, а в следующее мгновение Акутагава впивается в любимые губы. Он целует жадно, не позволяет перехватить инициативу, крепко обнимает и прижимает к себе, распутывая ленты на теле безвольного Ацуши, ведь тот не может поднять затекшие руки и помочь. Верхняя часть одежды стекает на пол, следом кружева, скрывающие ноги, и вот Рюноске может не ограничивать свои тактильные ощущения. Он толкает омегу к кровати, садится между его ног и прижимает запястья к постели, вновь ограничивая свободу. — Ты хочешь, чтобы я разделся? — Да. — Тогда сделай это сам, — выпускает из хватки и позволяет разорвать рубашку, следом неосторожно стянуть брюки и провести руками по коже. Ацуши смотрит с вожделением и жаждой, приподнимается и прижимается к губам, целует иначе: в его прикосновениях нежность, смирение и покой. Он знает, что Рюноске не исчезнет, что он рядом и окружает безопасностью. Накаджима задыхается от этих мыслей, скользит руками по плечам, царапает спину и стонет, когда Акутагава погружает в него сразу два пальца. Это их грань, так можно, чтобы ускорить время, чтобы избавиться от ненужных формальностей и прелюдий. — Я хочу, чтобы ты кричал, ангел, — вновь повторяет Рюноске и быстро, почти невинно, чмокает в переносицу, спускается к шее. Ему мешает ожерелье, он ломает застежку, камни рассыпаются на простыни, впиваются в тело. — Я люблю тебя, Ацуши. — Я люблю тебя, Рюноске, — второй раз за ночь признается омега и сжимает подушку под собой, когда альфа вновь спускается к его бедрам. Акутагава готов провести между этих ног всю жизнь. Он растягивает Ацуши, параллельно целуя и кусая, оставляя свои следы и восторженно наблюдая за лучшим в его жизни видом. Альфа входит быстро, но аккуратно, сразу начинает двигаться, удерживая одной рукой бедра Накаджимы, а другой его запястья, не слушая протестов и просьб позволить коснуться. Такой Ацуши ещё более роскошен, чем обычно. Он стонет, ерзает, почти что плачет и умоляет не останавливаться. Рюноске не в силах ему отказать, двигается резко, входит до самого конца и каждый раз замирает на секунду, чтобы дать больше ощущений, распалить костер до предела, довести до безумия. Толчки Акутагавы беспорядочны, обрывчаты и без четкого ритма. Он отвлекается на поцелуи и лишние прикосновения, он забирает все остатки здравого смысла и сам сходит с ума, когда Ацуши так близко, когда он двигается навстречу и всецело отдается в чужую власть. — Люблю, люблю, люблю… — Я так сильно люблю тебя. Словно вселенская катастрофа, оргазм обрушивается на них тяжелым грузом. Руины из слов и стонов, раскаленный воздух и ледяная реальность. Парни продолжают без устали целоваться, трогать друг друга и задыхаться от силы чувств. Ацуши отстраняется первым, обессилено падает на подушку и тянет за собой Рюноске, обнимая его и прижимаясь к горячей коже. Они после обо всём поговорят, после обдумают произошедшее, после станут вешать ненужные ярлыки и скрывать свои истинные сущности. Контраст страсти и нежности приятно остужает разум, успокаивает бешено бьющееся сердце и возвращает всё на свои места. Так правильно. Это иллюзия одностороннего контроля. На самом деле Рюноске управляет Ацуши в той же степени, в которой Ацуши властвует над Рюноске. У них нет заранее оговоренных правил и запретов, перед друг другом у них стерты личные границы и размыты рамки нормы. Ведь они всецело и полно доверяют друг другу. Ведь они до бесконечности любят друг друга.

- я люблю тебя.