Часть 1
25 февраля 2025 г., 10:40
Примечания:
Пб включена, извините, если много ошибок пропустила
Аль-Хайтам с трудом мог вспомнить лица своих родителей. Ведь он был совсем маленьким, когда их не стало. В его памяти больше сохранились другие ощущения: как он идеально помещался в уголке материнских коленей, ощущение потёртой бумаги между пальцами, когда они с отцом вместе листали книги, или пылкие голоса его двух учёных родителей, спорящих на какую-то тему, которую его подрастающий мозг в то время не мог понять.
Последнее, что он помнит о своих родителях – это их крики боли и отчаяния, а также то, с какой силой они обнимали его, защищая от неумолимого пламени неудачного эксперимента. Что он помнит с ясностью, так это ощущение их тел, прижавших его к земле. Тёплое ощущение свежей крови, капающей на его тело, предположительно родительской, но также своей собственной, что медленно вытекала из его ушей.
На последнем издыхании они посмотрели на него, с глазами полными отчаяния, когда они говорили с ним в последний раз, а затем безжизненно рухнули вперёд, навалившись на собственного сына.
Их собственного сына, который никогда не узнает, что они сказали ему на прощание.
Потому что он этого не слышал.
Когда он впервые после аварии открыл глаза, его встретило лицо бабушки, искажённое трагической потерей вместо привычной доброты и мудрости, которыми она награждала его, когда он умолял её позволить ему взять одну из её многочисленных книг.
Увидев, что он очнулся, её глаза расширились от удивления, а губы зашевелились, как будто она что-то говорила. Но по какой-то причине из её уст не выходило никаких слов. Всё, что мог слышать Хайтам, был неприятный звон в ушах, вскоре за которым последовала острая боль, заставившая его вздрогнуть. Бабушка, с облегчением увидевшая, что он окончательно очнулся, вскоре озабочённо нахмурилась и снова заговорила с ним. Он лишь растерянно моргнул.
Благодаря своим связям как уважаемой учёной, его бабушка привлекла лучших врачей, которых можно было найти в Сумеру. Но после бесконечных попыток экспериментальных средств и процедур все они пришли к одному и тому же выводу.
Аль-Хайтам навсегда потерял слух.
Конечно, Хайтаму потребовалось время, чтобы привыкнуть к миру без звуков, без родителей. Не имея возможности слышать собственный голос, он находил речь странной и неудобной, словно он забыл, как произносить слова на своём языке. Вместо этого он общался с другими людьми (ну, на деле только с бабушкой) с помощью жестов или письма, если в тот момент под рукой были бумага и ручка.
Когда бабушка убедила его посещать занятия в Академии, он понял, что его ограниченных средств общения, которые работали только с бабушкой, потому что она так хорошо его знала, будет недостаточно, если он захочет продолжить свои научные изыскания.
Так появились его наушники. Он отнюдь не был специалистом по механике, но, к счастью, у него была бабушка, учёная из Кшахревара. С его помощью она создала аксессуары, идеально передав желаемый дизайн и особенности.
Но даже после того, как он не провел целый день, слушая отупляющие слова профессоров и других студентов, он почувствовал, что старания бабушки пропали даром. То, что он узнавал на скучных лекциях в Академии, меркло по сравнению с его книгами, жёсткими с точки зрения информации, которую они предоставляли, и в то же время заставлявшими его определять, какие факты правдивы, а какие нет. Вернувшись домой, он сказал бабушке, что предпочитает учиться дома, среди бесконечной коллекции бабушкиных книг и вдали от посторонних голосов.
Она с легкостью согласилась, просто отметив, что он очень напоминает ей его отца. После этого он погрузился в самостоятельное изучение, просматривая абстрактные академические журналы, древние исследовательские работы и забытые романы. Наушниками он пользовался лишь время от времени, поскольку предпочитал тишину во время чтения.
После смерти бабушки он стал носить наушники более регулярно. Хотя большую часть времени он по-прежнему предпочитал тишину, использование подарка бабушки казалось ему достойной данью уважения, как будто она всё ещё была с ним. Первый полный день, когда он носил их на ушах, был днем похорон бабушки. Других родственников у них не было, и все приготовления взял на себя сам аль-Хайтам. Он сделал это скромно, как он знал, хотела бы его бабушка.
С помощью слуховых аппаратов он уловил неистовый шепот тех, кто, всё же, решил присутствовать – в основном других учёных, которые в лучшем случае были коллегами или бывшими одноклассниками его бабушки.
— Бедный мальчик. Теперь у него совсем никого не осталось.
— Но я слышал, что он странный. Он вроде как гений, а всё равно осуждает учения Академии.
— Вместо этого он учится на дому.
— Что?! Какая наглость!
— Действительно. Какая пустая трата таланта.
— О чём она думала, воспитывая его таким невежественным? Его родителям было бы за него стыдно.
Аль-Хайтам гордился собой как человеком, которому всё равно, что о нём думают другие. Но его бабушка была совсем другой. Она обладала уровнем знаний и сострадания, о котором большинство граждан Сумеру могли только мечтать, и она заслуживала того, чтобы к ней относились с уважением, которого она заслуживала.
И потому, хоть он никогда бы не признался в этом вслух, отчасти именно из мелочности он подал документы в Академию и с блеском сдал экзамен на Хараватат.
В отличие от своих коллег-учёных, он не ставил перед собой амбициозных целей – добиться высокого положения или совершить революционные открытия. Он просто преследовал свои собственные интересы с ясным умом, как и желала его бабушка.
***
Именно встреча с Кавехом побудила аль-Хайтама в первую очередь рассмотреть возможность добавления шумоподавления в его наушники. Аль-Хайтам перелистывал книги в тихом уголке Дома Даэны, положив наушники на стол перед собой, так как он не видел причин слышать, когда он предавался чтению. Лишь когда стол сотрясся от внезапного толчка, грозившего опрокинуть стопку книг, которые Хайтам собрал перед тем, как сесть, он насторожился, заметив приближающееся к нему фигуру. Его отработанный стоицизм позволил ему подавить дрожь от неожиданного прерывания, прежде чем он поднял глаза, чтобы увидеть, кто решил прервать его чтение. Алые радужки, окруженные янтарными лучиками, смотрели на него с большим негодованием. Пучки золотых волос струились по плечам, а сам он был облачён в белые одежды, указывающие на его принадлежность к Кшахревару. Смутное узнавание мелькнуло в голове аль-Хайтама, когда он вспомнил слухи о талантливом архитекторе с достойным похвалы интеллектом, но одержимом искусством, из-за которого он враждовал с большинством членов Академии. Человек, которого аль-Хайтам узнал по лицу, но не по имени, снова хлопнул руками по столу. По сердитому выражению лица аль-Хайтам мог лишь предположить, что тот кричит на него, поскольку его наушники по-прежнему лежали на столе. Хотя многолетний опыт позволял ему читать по губам, слова этого человека были чересчур быстрыми и спутанными, чтобы даже Хайтам мог уследить за ними. Со вздохом поражения он тянется к наушникам, чтобы надеть их на голову. Меньше всего ему хотелось тратить то ограниченное время, которое у него было между лекциями, на разговоры, но он решил, что ему придётся хотя бы обратиться к этому человеку, если он хочет, чтобы тот ушёл. — ...как грубо! — Громкие слова внезапно проникли в уши Хайтама, когда он включил наушники. — У тебя действительно хватает наглости игнорировать старшего! Аль-Хайтам поднимает бровь. Он не понимает, почему должен обращаться к этому человеку, незнакомцу, с таким уважением. — Ты что, ещё и наушники надел?! — возмущённо восклицает старший. — Когда я пытаюсь поговорить с тобой?! Если бы Хайтаму было не всё равно, он бы сказал учёному, что надел наушники, чтобы тот мог с ним поговорить, а не наоборот. Вместо этого он говорит отрывисто, намереваясь вернуться к чтению, одному, как можно скорее. — Чем могу помочь? Первые слова аль-Хайтама только ещё больше разозлили собеседника, и его взгляд стал ещё более суровым. — Ты что, издеваешься?! Я спрашиваю тебя уже минут пять. Ты что, глухой, что ли? Да. Но ему не нужно было этого знать. — Я просто был увлечён этой книгой, — Хайтам поднял книгу, всё ещё открытую в его руках, повыше, чтобы прояснить ситуацию. — Когда вы решили подойти и оторвать меня от чтения. Так что, к сожалению, нет, я вас не слышал. Старшекурсник недоверчиво хмыкнул и скрестил руки на груди. — Ну да, конечно. У аль-Хайтама возникло желание сорвать наушники с ушей, чтобы не продолжать этот утомительный разговор. Он опустил взгляд, перелистывая следующую страницу книги. — Что вы спрашивали? — В последний раз повторяю, — подчёркивает старшекурсник. — Что ты читаешь? Аль-Хайтам делает паузу. Никогда прежде никто, кроме его бабушки, не проявлял интереса к книгам, которые он читал. Профессора и однокурсники либо сторонились его за странное предпочтение письменных знаний вместо Акаши, либо откровенно критиковали за предполагаемое неуважение к общепринятой форме обучения. Он снова посмотрел на светловолосого молодого человека, чьи руки всё ещё были скрещены, и нетерпеливо постукивал ногой по полу. — Ну? Обычно аль-Хайтам не обращал внимания на других студентов. Тем не менее, он слегка наклоняет книгу, чтобы обложка была лучше видна. «Утраченные искусства: Художественные и архитектурные принципы Ай-Ханума». Глаза блондина удивлённо расширяются, и тот сразу забывает о гневе. Он резко садится напротив аль-Хайтама (он его не приглашал) и наклоняется вперёд, глаза его сияют от восхищения. — Где ты её взял?! Я слышал только слухи или видел упоминания о ней в статьях! Я думал, что печатных версий не существует? Аль-Хайтам на мгновение задумывается над тем, что, во-первых, этот студент действительно знал название книги, которую читал аль-Хайтам, и, во-вторых, он, похоже, был очень заинтересован в ней, а не унижал аль-Хайтама за то, что тот читал печатную версию, а не узнал о теме из терминала Акаши или от профессоров, как остальные его однокурсники. — Это было несложно, — решает ответить аль-Хайтам. — В этой библиотеке собрана огромная коллекция книг и свитков, которые большинство сочло бы «потерянными» или «малоизвестными». Просто я единственный, кто хотя бы удосужился их поискать. — Неправда! — настаивает блондин. — Я везде её искал! — Видимо, вы искали недостаточно усердно. — Почему, ты... — рычит блондин, его пальцы сжимаются в кулаки, как будто он думает о том, чтобы вмазать ими в безэмоциональное лицо аль-Хайтама. Он, кажется, подавил свой гнев, тяжело вздохнув, прежде чем пристально посмотреть на собеседника. — Позволь мне одолжить книгу. — Нет. — Что?! Почему?! Аль-Хайтам недоумевает, как студент академии мог счесть нормальным кричать с такой громкостью в самой большой и престижной библиотеке города. — Она же не принадлежит тебе! — Я взял её. — аль-Хайтам снова перевернул страницу. — Если хотите прочитать её, можете подождать, пока я закончу, прежде чем приобрести её самостоятельно, согласно процедуре. — Но она же у тебя прямо здесь, в руках! — учёный делает величественный жест в сторону аль-Хайтама. — Может, хотя бы, дашь мне взглянуть на неё, раз уж я здесь? — Нет. — Почему?! — Потому что я ещё не закончил, — заявляет аль-Хайтам. — Разве это не должно быть очевидно? Аль-Хайтам надеется, что его фирменное пренебрежительное выражение достаточно четко передало его желание остаться в одиночестве, как обычно. В очередной раз обманув его ожидания, блондин упрямо остаётся на своём месте и заявляет: — Ладно. Я просто подожду, когда ты закончишь. Попытки заставить незваного гостя уйти были слишком мучительны. Аль-Хайтам едва знал блондина, но уже мог понять, насколько упрям его предполагаемый старшина. Времени до следующей лекции у аль-Хайтама было в обрез, и он понимал, что бессмысленно пытаться найти в академии другое место, чтобы провести в одиночестве последние несколько минут свободы. Не утруждая себя ответом, он снова сосредоточился на книге, намереваясь заставить светловолосого студента ждать как можно дольше, но при этом дочитать книгу до того, как ему придётся уйти. — Тьфу, — Блондин облокотился локтем на стол, подперев подбородок рукой, и с недовольством наблюдает за аль-Хайтамом. — Я, конечно, знал, что ты тот ещё высокомерный придурок, но вблизи ты ещё хуже. В слабой попытке изобразить интерес аль-Хайтам говорит: — Вы меня знаете? — Ты серьёзно?! — блондин, кажется, сильно оскорблён. — У нас были общие лекции с первого курса! Я даже сидел рядом с тобой во время одной из них! Аль-Хайтам перебирает свои воспоминания, но как бы он ни старался, он не мог вспомнить, чтобы когда-либо общался с этим человеком. Он даже не знал его имени. Заметив отсутствие узнавания на лице аль-Хайтама, блондин закатывает глаза. Он гордо кладет руку ему на грудь и представляется. — Я Кавех, лучший учёный Кшахревара. И не забывай об этом! Аль-Хайтам сопротивляется желанию закатить глаза. Если уж на то пошло, этот Кавех казался ещё более высокомерным, чем он сам, а это о чём-то да говорит. Некоторое время они молчали: аль-Хайтам читал свою книгу, а Кавех нетерпеливо постукивал пальцами по поверхности стола, не сводя с того глаз. По правде говоря, аль-Хайтам мог бы и дальше не обращать внимания на старшего, пока тому не придёт время уходить, но в глубине его сознания засел вопрос, и любопытство победило его любовь к тишине и покою. — Я удивлён, что вы вообще хотите это читать. Кавех вздрагивает, не ожидая, что аль-Хайтам добровольно заговорит с ним. — Большинство не заинтересуется темой, которая так сильно фокусируется на искусстве, особенно в письменной форме. Кавех гордо ухмыляется. —Я– не большинство. Искусство сильно недооценено всеми этими ворчунами-придурками в этой школе, но не мной, — Кавех переходит на более торжественный тон, задумчиво постукивая себя по подбородку. — А где ещё я смогу узнать об архитектуре цивилизации короля Дешрета? На терминале Акаши почти ничего нет! Как я могу упустить такую возможность? Аль-Хайтам наблюдает за Кавехом, чья страсть к этой теме была очевидна как день. — Вы приверженец Алого короля? Не похоже, что вы из пустыни. — Нет, не совсем, — Кавех покачал головой. — У меня нет сильных чувств к королю Дешрету. Мне просто любопытно узнать о художественных замыслах и приёмах, существовавших в его время. Если я хочу стать величайшим архитектором Сумеру, то я, всё-таки, должен продолжать расширять свой диапазон знаний. Кавех действительно был другим. Его ход мыслей, скорее всего, никогда не будет одобрен Академией. Их характеры могли сильно различаться, но аль-Хайтам мог сказать, что у них есть одна общая черта. — А что насчёт тебя? — надавил Кавех. — Почему ты настаиваешь на чтении книг, а не полагаешься на терминал Акаши, как все остальные? Аль-Хайтам моргает. Ему задавали этот вопрос тысячи раз, с тех пор как он впервые стал посещать лекции в детстве по желанию бабушки, и по сей день задают. Однако впервые этот вопрос был задан ему искренне, а не с презрением или надменностью, что побудило его ответить. — Книги негибкие и жёсткие, — указательный палец аль-Хайтама слегка поглаживает текущую страницу, наслаждаясь знакомым ощущением чернил и бумаги. — И нет гарантии, что в их содержание нет ошибок. — Э-э, и это разве хорошо? — Для меня – да, — объясняет аль-Хайтам. — Это заставляет меня подвергать сомнению всё, что я читаю, анализировать, что правильно, а что нет. Я нахожу это гораздо более приятным, чем слепо принимать то, что мне дают. — Понятно, — Кавех снова задумчиво кладет палец на подбородок, как будто он серьёзно обдумывает слова аль-Хайтама. — Из-за отсутствия достоверности в книгах у тебя нет другого выбора, кроме как подвергать сомнению каждый факт. Это, в свою очередь, позволит тебе развивать свои аналитические способности. Аль-Хайтам изо всех сил старается не выдать своего удивления. За считанные минуты Кавех превзошёл все его ожидания, став первым человеком в этой узколобой академии, который понял и даже принял его идеалы. В знак прозрения Кавех хлопнул кулаком по другой ладони. — Тем больше причин для меня прочитать эту книгу! — Кавех делает выпад вперёд и протягивает руку, пытаясь выхватить книгу у аль-Хайтама. Тот, благодаря своим быстрым рефлексам, держит книгу над головой, вне зоны досягаемости теперь уже разъярённого Кавеха. — Ах ты... — Прошу прощения, старшина Кавех, — сухо говорит аль-Хайтам и встаёт. Он закрывает книгу, а затем запихивает ее вместе с остальными книгами в свою сумку. — Мне нужно идти на следующую лекцию. Если вы действительно хотите прочитать эту книгу, то можете взять её после того, как я её верну. Возмущённые возгласы Кавеха вскоре прерываются, когда аль-Хайтам поворачивается спиной к блондину и снимает наушники с ушей, оставляя их висеть на шее. Он уверен, что Кавех всё ещё кричит на него, что-то вроде того, как грубо он ведёт себя со старшим, но он не обращает внимания. В конце концов, у него не было причин общаться с этим шумным, дерзким студентом Кшахревара в будущем.***
Возможно, впервые в жизни аль-Хайтам ошибся. К его великому неудовольствию, Кавех продолжал донимать его на протяжении всего оставшегося времени в Академии. Прошли те дни, когда он тихонько прятался в дальнем углу аудиторий или сидел в одиночестве между лекциями, чтобы почитать в тишине, вместо них теперь Кавех постоянно ругал его и из кожи вон лез, чтобы выразить своё несогласие со всем, что говорил или делал аль-Хайтам. Аль-Хайтам был благодарен за то, что они не учатся в одних и тех же Даршанах, но, увы, оставалось ещё несколько лекций в Кшахреваре, на которых он неизбежно сталкивался с Кавехом. Аль-Хайтам надеялся, что после окончания учёбы у них будет меньше возможностей столкнуться друг с другом. Учитывая новые обязанности аль-Хайтама в качестве Писца и растущим списком проектов Кавеха как подающего надежды архитектора города он полагал, что у них обоих будет слишком много дел, чтобы продолжать участвовать в своих мелких спорах. Но, как оказалось, из-за служебных обязанностей их пути пересекались ещё чаще, чем раньше. Чтобы выполнять свою работу, аль-Хайтам должен был посещать хотя бы некоторые официальные встречи. И некоторые из этих встреч вращались вокруг грандиозных архитектурных проектов по всему региону, что, соответственно, часто делало присутствие Кавеха обязательным. Сейчас аль-Хайтам присутствовал на одном из таких собраний, молча сидя в дальнем конце комнаты, пока несколько учёных Кшахревара, включая Кавеха, горячо спорили по поводу их новейшего проекта. Понимая, что они не придут к соглашению в ближайшее время, и считая их споры ненужными для транскрипции встречи, аль-Хайтам включил функцию шумоподавления в наушниках с помощью плеера, спрятанного в поясной сумке. Он завершил дополнение к своим слуховым аппаратам вскоре после того, как был назначен Писцом. С тех пор ему было очень удобно, что он может отключить любой шум простым нажатием кнопки, а не снимать наушники с головы и надевать их снова, когда это необходимо. Спустя неизвестное количество времени аль-Хайтам уловил движение краем глаза и оторвался от романа, который он ловко спрятал под столом. Кавех и другие учёные, похоже, пришли к какому-то выводу: они больше не грозили друг другу пальцами и начали убирать свои чертежи и инструменты. Понимая, что ему необходимо хотя бы записать результаты их обсуждения, он потянулся в подсумок и нажал на кнопку, чтобы звук снова мог проникать в его уши. — ... тогда сообщите им, что мы будем использовать мрамор, а не медь, — голос Кавеха был первым звуком, который уловили уши аль-Хайтама. Судя по довольной ухмылке на лице Кавеха, аль-Хайтам решил, что спор закончился в его пользу. — Тц, — Главный оппонент Кавеха, учёный, который был старше него, но намного ниже его по уровню знаний, нахмурился. Он собрал свои материалы в руки и вышел из комнаты, даже не потрудившись оглянуться, когда он выплюнул последнее замечание. — И не вздумай потом идти плакаться мне, если купол рухнет! — Как будто то, что я спроектировал, не может быть конструктивно прочным! — Кавех обиженно надулся, но, поскольку большинство присутствующих уже ушли, его жалобу услышал только аль-Хайтам. Нахмурившись, Кавех направился в другой конец комнаты и остановился рядом с аль-Хайтамом, который заканчивал свою рукопись с кратким предложением о том, какой материал будет использоваться для создания будущего купола в Порт-Ормосе. — Не думай, что я не видел, как ты прятал её все время! — Кавех выхватил у аль-Хайтама книгу, которую тот оставил на столе, чтобы закончить работу. Кавех помахал книгой перед его лицом, и обложка в кожаном переплете едва не задела его нос, что аль-Хайтам счёл грубым жестом. — Не могу поверить, что пока я тут вкалываю, ты тут бездельничаешь и развлекаешься. А тебе ещё и платят больше, чем мне! — Какая трагедия, — невозмутимо промолвил аль-Хайтам. Он встает и выхватывает книгу из рук Кавеха. — Но вопреки тому, что ты можешь подумать, я действительно выполнял свою работу. Мне просто не нужно записывать бесполезную информацию, которая составляла большую часть сегодняшней встречи. — Бесполезную?! Как тот самый материал, который не даст этому зданию развалиться на куски, может быть бесполезной информацией?! — Кавех в ярости сжимает кулаки. — Это не так, — соглашается аль-Хайтам. — То, что действительно бесполезно, так это борьба двух эго, на которую вы с тем другим человеком потратили время, прежде чем пришли к этому решению. — К сожалению, он имеет такое же право голоса в этом проекте, как и я, — зарычал Кавех. — Если ты думаешь, что его так легко переубедить, почему бы тебе не сделать это самому? — Мне нужно посетить ещё одну встречу, — аль-Хайтам резко заканчивает разговор и уходит. — Тебя что, убьёт, если ты не перестанешь уходить, когда я с тобой разговариваю?! — спрашивает Кавех у него за спиной, но аль-Хайтам со вздохом уже закрывает за собой двойные двери конференц-зала. На сегодня у него запланировано довольно много встреч, а поскольку они идут одна за другой, у него есть время только на то, чтобы успеть на следующую. Иногда он задаётся вопросом, почему он выбрал работу, которая подразумевает необходимость страдать от раздражающе громких споров между самыми гордыми учёными, но потом вспоминает, что если бы он занял почти любую другую должность, то ему самому пришлось бы регулярно участвовать в подобных спорах. Ему больше нравилось спокойно заниматься документацией и время от времени её расшифровывать. Аль-Хайтам сворачивает за угол, направляясь к месту следующей встречи, когда чей-то голос останавливает его на полпути. Обычно ему не было дела до какофонии слухов и подлых оскорблений в адрес исследований друг друга, в которых участвовали люди из Академии, но прозвучавшие слова привлекли его внимание. — Я слышал, что его бабушка, вырастившая его, была Кшахреварской учёной, и притом весьма выдающейся. С того места, где он стоял, аль-Хайтам оставался скрытым от глаз сплетников за соседней колонной. Он бросил взгляд на небольшую группку из женщины и мужчины-учёных, которых он не узнал ни в лицо, ни тем более по имени. Учёный-мужчина насмешливо произнес. — Выдающейся? Если это так, то как она могла внушить ему, что самообучение и опора на книги важнее терминала Акаши? — О, правда? — Женщина-учёная кивает в знак согласия. — Я не могу поверить, что кто-то с таким статусом позволил бы своему внуку отречься от путей Академии! — Только посмотри на него сейчас, на эту невежу, — мужчина неодобрительно цокает языком. — Он был таким высокомерным, будучи вундеркиндом, который сдал экзамен на отлично, но потом слушал лекции на всех Даршанах, вместо того чтобы оттачивать свои навыки на одном из них. Теперь он вынужден целыми днями копаться в бумагах, без всякого энтузиазма! Какой позор. По большей части это были не те вещи, которые аль-Хайтам не слышал раньше, проходя по коридорам Академии или прогуливаясь по улицам города. Но клеветать его бабушку? Этого он точно никогда не потерпит. Не успел аль-Хайтам вставить хорошо продуманную реплику, как вместо него раздался знакомый резкий голос. — И правда, какой позор. Двое ученых вздрогнули от внезапного появления Кавеха, но быстро успокоились. — Кавех, давно не виделись! — учёный-мужчина тепло приветствует его, позволяя аль-Хайтаму сделать вывод, что они знакомы. — Ох, понимаю, — процедила девушка. — Ты, должно быть, тоже расстроен невежеством аль-Хайтама! Честно говоря, я не знаю, как ты... — О-о, я говорю не об аль-Хайтаме, — усмехается Кавех, качая головой. Он скрещивает руки, его губы складываются в ехидную улыбку, а пунцовые глаза пылают. — Я говорю о вас двоих. — А? — Как вы смеете оскорблять одну из величайших фигур в истории Кшахревара? — В голосе Кавеха прозвучала ярость, отличная от типичной надменности, к которой аль-Хайтам привык за долгие годы. Вместо того чтобы гневаться на оскорбления в свой адрес, Кавех разгорелся в защиту кого-то другого. — Бабушка аль-Хайтама внесла революционный вклад в основание города, в котором мы живем. В инновационные проекты этого здания, — Кавех драматично машет руками в сторону потолка Академии. — И даже те шикарные дома, в которых вы двое с комфортом живёте, не были бы такими архитектурно продуманными, если бы не она! У аль-Хайтама перехватило дыхание. Его бабушка действительно играла главную роль в величайших архитектурных проектах за всю историю Сумеру. В детстве он мог часами слушать бабушкины грандиозные идеи и вникать в замысловатые проекты, набросанные на её старых чертежах. Однако большинство не разделяло благоговения и уважения аль-Хайтама к мастерству его бабушки, а наоборот, смотря на неё свысока за то, что она в конечном итоге оставила своё высокое положение из-за её неортодоксальных взглядов, которые противоречили единообразию и послушанию правилам умов её сверстников. — Она — мой пример для подражания, моё вдохновение для поступления в Даршан Кшахревара, несмотря на то что я происхожу из семьи престижных учёных из Хараватата, — ухмылка Кавеха исчезает, сменяясь нехарактерно холодным хмурым взглядом. — Я не буду стоять в стороне, пока вы, два недоумка, клевещете на её доброе имя! — Н-недоумка?! — прошипел учёный-мужчина. — И ещё, — продолжает Кавех. — Вы двое хоть знаете, чем занимается Писец? — К-конечно, знаем! — заявляет девушка. — За кого ты нас принимаешь?! — Да неужели? Если бы вы знали, то не стали бы так невежественно утверждать, что он только и делает, что «перебирает бумажки», — Кавех подчеркивает свои слова воздушными кавычками, поднимает руки и сгибает пальцы внутрь. Глаза аль-Хайтама расширяются, не в силах сдержать шок. Кавех... защищал его? — Все эти причудливые встречи и семинары, в которых мы участвуем, — Кавех проводит пальцем туда-сюда между ним и двумя другими учёными. — Глубокое погружение в специфику наших соответствующих областей. Понимать и записывать столь широкий спектр научных тем с такой точностью – это немалый подвиг, на который никто из нас даже не мог надеяться. Оба учёных открывают рты, пытаясь опровергнуть доводы Кавеха, но с трудом находят слова, их губы жалко шевелятся в тишине. — Аль-Хайтам — высокомерный, социально некомпетентный, раздражающий идиот, который абсолютно не уважает никого, кроме себя, — Кавех кладёт руки на бёдра. — Однако и он, и его бабушка – возможно, два самых блестящих ума во всем Сумеру. И я понимаю, что вашим плоским умам трудно постичь сложность их интеллекта, но, по крайней мере, вы должны относиться к ним с уважением, которого они заслуживают. Наконец, обретя голос, сплетничающие учёные вопят от негодования, начиная ругать Кавеха за то, что тот их оскорбил. Не желая больше задерживаться, аль-Хайтам разворачивается на каблуках, приглушая шаги, чтобы не привлекать внимания к своему присутствию. Его благодарность Кавеху – это секрет, который будет известен только ему, и по крайней мере, отчасти, это повлияло на решение принять Кавеха в качестве своего соседа несколько месяцев спустя.***
Обычно аль-Хайтам не слишком верил в удачу. Но после череды неудачных событий, которые он пережил в течение одного дня, он не мог отделаться от ощущения, что судьба в данный момент не на его стороне. В последнее время у него накопилось так много обязанностей исполняющего обязанности Великого мудреца, что у него оставалось мало свободного времени на собственные интересы. После бесконечных дней утверждения проектов отчаявшихся исследователей и наблюдения за утомительными дебатами ему наконец-то предоставили выходной. Он не помнит, когда в последний раз так сильно ждал времени для себя, и был готов провести этот день, исследуя скрытые руины в пустыне, а между делом заняться чтением. Последнее, чего он ожидал (и хотел) – это случайно столкнуться со своим соседом. Оказалось, что Кавех хотел исследовать руины для «художественного вдохновения», а это место, хотя и не привлекает внимание большинства исследователей из-за отсутствия бесценных сокровищ или исторических артефактов, якобы обладает такими грандиозными и эстетичными сооружениями, что Кавех просто обязан был отправиться туда и увидеть их своими глазами. Пока Кавех ругал его за то, что он не подумал отправиться в пустыню вместе, чтобы разделить расходы, аль-Хайтам ворчливо размышлял, какова вероятность того, что они с Кавехом решат посетить одно и то же место в одно и то же время. Иногда совпадения действительно могут пугать. Они поднимались обратно на поверхность, намереваясь уже наконец разойтись, когда аль-Хайтам остановился, почувствовав множество присутствующих, скрытых за пустынной растительностью, окружавшей их. Бросив короткий взгляд на Кавеха, который тоже замолчал, сузив глаза, он понял, что его сосед тоже пришел к выводу, что они здесь не одни. Уже через секунду аль-Хайтам держал в руке меч, а Кавех – двурук, и оба оружия были подняты под нужным углом так, чтобы отразить поток стрел, направленных в их жизненно важные точки. Опустив меч на бок, аль-Хайтам быстро осмотрел внезапно напавших на них людей. Группа фигур, одетых в знакомые алые шарфы, а некоторые с повязками на глазах, окружили их со всех сторон. Разнообразное оружие, от арбалетов до топоров и катаров, было наготове и направлено на них, готовое уничтожить сопротивляющуюся пару на месте. Пустынники. В обычной ситуации они не вызвали бы у аль-Хайтама особого беспокойства, но его внимание привлекли пустынники в центре группы. Полоски багровой ткани скрывали их самодовольные лица, и каждый из них бренчал замысловатым оружием, пропитанным элементарной магией. Справиться с пустынниками в таком количестве, да ещё и с высокоуровневыми членами на передовой, было бы непросто даже с учётом объединённой силой аль-Хайтама и Кавеха. Они быстро расправились с пехотинцами, не проронив ни слова, пока они умело размахивали своим оружием с такой синхронностью, порожденной годами невольного товарищества, что ни один из них не осмелился бы признаться в этом вслух. Аль-Хайтам метнул дендро клинок в грудь пустыннику, чей катар находился всего в нескольких сантиметрах от Кавеха, а тот, в свою очередь, использовал свои элементальные способности, чтобы уничтожить дерзкую группу пустынников с топорами за спиной аль-Хайтама. В считанные секунды на месте врагов остались только Танцовщица лиственного круга, Охотница ветров и Пылающий повествователь, а их товарищи были жестоко избиты и лежали без сознания у их ног. Неудивительно, что бой усилился, как только одарённые стихией пустынники выступили вперёд. Каждый из них призвал на помощь своих звероподобных духов, а затем с новой силой взмахнул оружием и бросился вперед. По большей части, аль-Хайтам и Кавех справлялись с этим. Сначала они быстро расправились с Танцовщицей лиственного круга, используя физические атаки благодаря её синергии с той же стихией, что и у них. Затем аль-Хайтам телепортировался на несколько метров в сторону, чтобы избежать взрыва пиропатронов от катализатора Пылающего повествователя, но доли секунды, потребовавшейся ему для переориентации, хватило, чтобы Охотница ветров послала в его сторону стрелу, полную анемо элементаля, которая вскоре закружилась в вихре пиропатронов, оставшихся от взрывов повествователя, прежде чем достигла аль-Хайтама. Аль-Хайтам, как бы скрупулёзно он ни был расчетлив, не был совершенен. Поэтому, когда он чуть наклонил голову влево – достаточно далеко, чтобы избежать попадания стрелы в череп, но и достаточно быстро, чтобы контратаковать, он слишком поздно понял, что неправильно оценил расстояние между своей плотью и стрелой всего на дециметр. Вместо этого металлический наконечник стрелы пронзил его наушники, мгновенно раздробив металл, закрывающий уши, и отправив аксессуар в полёт с его головы. Аль-Хайтам предполагает, что они с треском приземлились где-то в метре позади него, но он может только догадываться, потому что мир вокруг погрузился в полную тишину. Этот день становился всё лучше и лучше. Аль-Хайтам поморщился. Он защищает себя со всех сторон двойными клинками и дендро-зеркалами, но ничего не слыша он знает, что его спина теперь практически беззащитна. Он только что отразил шар пиропатрона от одного из своих зеркал, когда крепкая рука схватила его за плечо и оттолкнула в сторону. Аль-Хайтам слегка споткнулся, застигнутый врасплох, но он быстро собрался, прежде чем развернуться, готовясь пронзить тело нападавшего ещё одним из своих дендро-зеркал. Но он обнаружил, что рука принадлежит Кавеху, который отодвинул его как раз вовремя, чтобы избежать смертельного удара копья охотницы. Кавех поднял свой меч перед собой и аль-Хайтамом, и анемо копье без вреда отскочило от широкого металлического лезвия, а затем рассеялось. Коря себя за невнимательность, Аль-Хайтам решил не упускать эти несколько секунд отвлечения даром. Он быстро выпустил поток зеркал и метнул их глубоко в тела духов-скорпионов и птиц, оскверняя их внутренности, пока они не исчезли из виду. Прежде чем охотница успела сделать следующий шаг, Кавех взмахнул мечом, выплеснув дендро энергию, и отбросил охотницу назад с силой, достаточной для того, чтобы вырубить её. Теперь, когда численность была в их пользу, Аль-Хайтам с Кавехом быстро покончили с пылающим повествователем. Аль-Хайтам рванулся вперед, пронзая пустынника своими клинками. Кавех, не отставая, пронзил мечом оставшегося врага с другой стороны. Аль-Хайтаму не нужен был слух, чтобы понять, что тело последнего пустынника безжизненно рухнуло на землю в знак поражения. Аль-Хайтам сдержал вздох, с размаху убрав клинки и подойдя к своим наушникам. Они были разбиты и слабо потрескивали от остатков электричества, на земле были разбросаны куски техники и торчащие во все стороны провода. А самый толстый провод, который обычно соединял слуховые аппараты с контроллером в подсумке аль-Хайтама, порвался под натиском удара. Он нахмурился. Хотя его наушники уже успели много чего пережить, возможно, это первый раз, когда они подверглись такому серьёзному повреждению. Починить их будет непросто даже ему. Аль-Хайтам наклоняется, чтобы поднять их за оголовье – оба наушника болтаются, грозя развалиться на части. Он собирает с песка как можно больше запчастей и кладёт их вместе с наушниками в свой подсумок. Он задаётся вопросом, есть ли вообще смысл пытаться их починить и не стоит ли просто полностью сделать новые. Но эти ведь были подарены ему бабушкой. Маленькая, иррациональная часть его, которая провела всю свою жизнь глубоко-глубоко зарытой где-то внутри него, всплывает на поверхность, убеждая его не выбрасывать сломанное устройство и заменять его, хотя он, чисто логически, понимает, что должен. Вспышка цвета в уголке глаза, наконец, указывает ему на Кавеха, который в какой-то момент подошел к аль-Хайтаму и начал кричать на него. Взгляд аль-Хайтама падает на губы Кавеха, которые в знак протеста двигаются со скоростью света в секунду. Из-за чего аль-Хайтам едва смог разобрать сказанное Кавехом. — Да что с тобой такое? Это не похоже на тебя – стоять как истукан посреди драки. — Тебе не о чем беспокоиться, — Это всегда было так странно – чувствовать, как слова вылетают изо рта, но не слышать их. К счастью, с практикой он знает, сколько силы ему нужно прикладывать, чтобы его голос звучал с нормальной громкостью, по крайней мере, для тех, кто его действительно слышит. — Хах! И где твои благодарности? — Кавех надменно задирает нос, скрестив руки, — Если бы не я, твоё тело уже было бы исколото стрелами! — А если бы не я, ты бы до сих пор потерянно бродил по этим руинам, как шут последний. — Ах ты, невыносимый придурок! Даже не думай, что я не заметил, как ты собирался проткнуть меня своими зеркалами! Неужели гениальный Писец наконец-то начал крышей ехать? Я знал, что это лишь вопрос времени! Ты... — Пойдём, — не пытаясь дочитать до конца фразу Кавеха, аль-Хайтам зашагал вперёд в том направлении, которое, как он знает, приведет их к Караван Рибату, через который они смогут прорваться, чтобы снова попасть в тропические леса Сумеру. Аль-Хайтам догадывается, что Кавех извергает ему вслед весь свой словарный запас, но архитектор сдаётся после нескольких секунд возмущения и бежит догонять Писца. Они продолжают идти в полной тишине (по крайней мере, аль-Хайтам точно), пока не оказываются на полпути к цели, и только тогда аль-Хайтам замечает, что Кавех заговорил. Приложив минимум усилий, аль-Хайтам поворачивает взгляд так, чтобы уловить движения рта Кавеха. — У тебя наушники совсем развалились, а? — Кавех, поморщившись, указывает на поясную сумку аль-Хайтама. — Думаешь, сможешь их починить? «Скорее всего, нет» — говорит ему разум, но он не может найти в себе силы произнести эти слова. Вместо этого он предпочитает сказать: — Посмотрим.***
Аль-Хайтам обходился без слуха уже около недели, прежде чем это стало проблемой. В основном он мог выполнять свои обязанности без особых проблем. Когда дело доходило до бумажной работы, он мог обходиться и без слуха. А вот со встречами и совещаниями дело обстояло сложнее. Понимание обсуждаемых тем, основанное исключительно на словах, которые он мог прочесть из уст каждого пылкого учёного, к его огорчению, требовало от него полного внимания, чтобы не упустить ни одной важной детали. Он больше не мог отвлекаться от ненужных разговоров, мелькающих то тут, то там между основными темами. Тем не менее, он выполняет свою работу с тем же уровнем эффективности и отсутствия социализации, что и раньше, что позволяет ему обманывать всех вокруг себя. Ну, почти всех. Именно дома аль-Хайтаму становится все труднее скрывать свой недуг. Несмотря на частые замечания архитектора по поводу его медлительности, аль-Хайтам знает, насколько проницательным может быть Кавех, когда это необходимо. Поначалу Кавех счёл отсутствие реакции аль-Хайтама на его разглагольствования типичным безразличием. Но пытливые глаза Кавеха подозрительно сузились, когда аль-Хайтам едва заметно вздрогнул от пальца, которым Кавех постучал по его плечу сзади, когда он читал в гостиной, или когда он не заметил, что суп, который он варил на плите, уже во всю кипел, пока Кавех не бросился вперёд и не погасил пламя, прежде чем весь их дом сгорел. Аль-Хайтам был более чем готов ответить на возможный шквал вопросов, но, к его легкому удивлению, Кавех предпочёл не поднимать эту тему и лишь несколько мгновений смотрел на Писца после каждого промаха, а затем уходил. Возможно, архитектор пришёл к выводу, что допрашивать аль-Хайтама по этому поводу бесполезно. Аль-Хайтам размышляет над этим вопросом, возвращаясь в город Сумеру из Порт-Ормоса. По некоторым наводкам он узнал, что в руках Дори может оказаться запчасть, необходимая для восстановления его наушников, и подкупил прохожего, чтобы тот попросил её вместо него. К сожалению, деталь оказалась старой моделью, слишком старой, чтобы нормально функционировать в его гарнитуре. После перепалки с пустынниками аль-Хайтам тратил всё свободное время, которое мог найти, на возню с изобретением своей бабушки, копаясь в её старых чертежах и изучал различные Кшахреварские текста. Он даже пренебрёг своей любовью к одиночеству, чтобы отнести наушники к лучшим инженерам-механикам Академии, но все они разделяли схожее мнение, заявив, что устройство не подлежит ремонту. И в этот момент он задумался, не стоит ли ему просто сдаться и обратиться за помощью к своему соседу, известному выпускнику Кшахревара, который, несмотря на то что был архитектором, одержимым артистизмом, разбирался в различных технологических концепциях лучше большинства своих сверстников. Это был очевидный и логичный поступок, как бы не хотелось ему признавать. Аль-Хайтам прекрасно представляет себе самодовольное выражение, которое украсит лицо его соседа, если он обратится к нему за советом. Он уже слышит гордые, дразнящие слова Кавеха, наверное, что-то вроде: — «Всемогущий Писец аль-Хайтам просит меня о помощи? Не думал, что доживу до этого дня!» Может, в архивах его бабушки было что-то, что он упустил? Или- Его мысли внезапно останавливаются, когда его бросают на землю и придавливают чем-то тёплым и тяжёлым, выбивая из него дыхание. На какую-то долю секунды ощущение того, что, как он вскоре понимает, является телом, накрывшим его самого, и нехватка воздуха в легких возвращают его к смерти родителей: их трупы холодеют, а их жизни утекают вместе со всеми звуками мира юного аль-Хайтама. Так же быстро аль-Хайтам замечает, что, в отличие от тел его родителей, тело, лежащее над ним, остаётся тёплым, и на нём нет липких капель крови, капающих на его собственную кожу. Тело отрывается от него наполовину, и в его глаза впиваются два горящих, алых глаза, огонь в которых даёт аль-Хайтаму понять, что именно кричал на него Кавех из безмолвного рта. Глаза аль-Хайтама улавливают разрозненные слова, от «идиот!» до «слепой?» и «мог умереть!». Первым полным предложением, которое ему удаётся прочесть, становится: — Ты в порядке? — гнев всё ещё отражается на лице Кавеха, но в его взгляде читается беспокойство. Вместо ответа аль-Хайтам отворачивает голову в сторону. Остатки каравана охвачены пламенем, излучающим жар такой силы, что, несмотря на расстояние, аль-Хайтам чувствовал его на своём лице. Прохожие лихорадочно бегают вокруг, пытаясь найти хоть немного воды, чтобы начать тушить огонь. Он замечает деревянный цилиндр, красочно расписанный узорами, указывающими на его Инадзуманское происхождение, и каким-то образом нетронутый, катящийся по земле, и приходит к выводу, что только что разбился караван, перевозивший фейерверки, отсюда и пожар. От размышлений его отрывают две руки, которые с неумолимой силой стискивают его плечи, возвращая внимание к лицу, нависшему над его собственным. — ...слушаешь меня? — говорит Кавех. — Ты не ранен? Только тогда аль-Хайтам понимает, что архитектор всё ещё сгорблен над ним в неудобной близости. — Я в порядке, — ворчит аль-Хайтам. — Ты можешь слезть с меня? Ещё больше прищурив глаза, Кавех встает, позволяя аль-Хайтаму перевести себя в сидячее положение. Пламя к этому моменту уже значительно утихло, и несколько Матров прибыли на место происшествия, чтобы проследить за происходящим. — Знаешь, другие сейчас хотя бы спасибо сказали, — ворчит Кавех, практически повторяя своё прошлое замечание из их предыдущей схватки в пустыне, и протягивает руку. Полагая, что в тот день он уже утратил остатки стоицизма, аль-Хайтам принимает руку без протеста. Убедившись, что тот уверенно стоит на ногах, Кавех подтягивает его к себе. — Ты ведь не врёшь, да? — давит Кавех. — Ты правда не ранен? — Зачем мне врать? — вздыхает аль-Хайтам, смахивая с одежды пыль и пепел. Кроме нескольких царапин на руках и синяка на локте от удара о землю несколько минут назад, он был невредим. Подняв голову, он увидел, что пожара уже нет, а от обгоревшей древесины каравана и несчастных лавок, в которые он врезался, поднимается дым. Разъярённые торговцы, скорее всего, владельцы этих лавок, кричали на одного расстроенного человека. Похоже, водитель каравана чудом избежал аварии и не пострадал. Скорее всего, он потерял контроль над своим вьючным яком или ещё чем-нибудь, а Матра присутствовали только для того, чтобы урегулировать толпу и убедиться, что инцидент действительно был несчастным случаем. Значит, у аль-Хайтама больше не было причин оставаться здесь. Не говоря больше ни слова, он начинает уходить с места катастрофы, намереваясь вернуться домой. Кавех задержался на некоторое время, вероятно, обдумывая, но не привыкая к внезапному уходу аль-Хайтама. Вскоре он бежит, прежде чем замедлиться до быстрого шага, бок о бок с писцом. Аль-Хайтам молчит и смотрит вперед всю оставшуюся дорогу, слишком уставший, чтобы пытаться прочитать что-то по губам Кавеха.***
Умывшись и переодевшись в чистую одежду, аль-Хайтам устраивается в гостиной с книгой в руках. С облегчением вздохнув, он опустился в кресло, выплескивая из себя остатки энергии. Прошла минута с тех пор, как он смог погрузиться в чтение, потому что уже несколько дней был занят и работой, и сломанными наушниками, поэтому, когда он раскрывает книгу, кончики пальцев начинает покалывать от волнения. Когда чья-то рука скользит по страницам, закрывая слова от глаз, и вырывает книгу из рук, аль-Хайтам уже имеет несколько резких слов наготове на кончике языка. Однако они забываются, когда он читает слова Кавеха. — Ты ведь не слышишь меня, да? Аль-Хайтам напрягся. Хотя он не сказал бы, что в панике. Его глухота не была каким-то большим секретом, которого он стыдился. Он никогда не старался скрыть свою глухоту, что, в общем-то, было не так уж сложно, поскольку его сверстники либо не замечали признаков, либо даже не пытались. Так что, нет, это не паника, а простое удивление, что кто-то догадался. Его упрямая натура не позволяет ему признаться в этом прямо, и аль-Хайтам решает прощупать почву. — С чего ты это взял? — Я не слепой! — Кавех в отчаянии вскидывает руки вверх. — Разве может такой собранный и наблюдательный человек, как ты, настолько быть не в себе? Как я мог этого не заметить? Кавех упирает руки в бока с твердым выражением лица. — У меня всю неделю были подозрения, но когда ты даже не понял, что тебя вот-вот раздавит тот мчащийся караван, я сразу догадался, что что-то не так. Аль-Хайтам внутренне вздыхает. Вот тебе и ночь тишины и покоя. Он открыл рот, чтобы ответить, но решил, что попытка скрыть правду будет стоить ему больших усилий, чем просто покончить с этим. — Это случилось, когда мы недавно сражались с теми пустынниками, верно? Аль-Хайтам замер. — Я так и знал! — Кавех продолжает, не утруждая себя подтверждением истины, тыча обвиняющим пальцем в лицо аль-Хайтаму. — Когда стрела пробила твои наушники, тебе повредило уши! Стрела задела их! Или, стой, это было из-за тока из твоих наушников, когда они... — Почему бы тебе не выслушать меня, прежде чем делать самостоятельные выводы? — вклинивается аль-Хайтам, прежде чем Кавех успевает продолжить свою тираду. Кавех зарычал, готовый, вероятно, огрызнуться, но аль-Хайтам быстро заговорил. — Ты ошибаешься. Я не был ранен в том бою, — Аль-Хайтам указывает пальцем на свои уши. — Я такой с пяти лет. Кавех замирает, не моргая. Аль-Хайтам честно говоря не помнит, когда в последний раз видел этого вычурного архитектора таким неподвижным. Впрочем, это длится недолго, потому что вскоре Кавех бросается на него вперёд, с широко раскрытыми как блюдца глазами. — Что?! Аль-Хайтам рад, что не слышит в этот момент. — Я сказал... — Я слышал, что ты сказал! — хмурится Кавех. Он с недоверием качает головой, опускаясь на диван рядом с аль-Хайтамом. — Так, погоди, ты говоришь, что всё это время ты был глухим? Но мне казалось, что ты всё итак прекрасно слышишь! — Мои наушники, — объясняет Альхайтам. — Слуховые аппараты, по совместительству. И, ну, раз уж они сломались... — Почему ты мне не сказал?! — требует Кавех. — Ты никогда не спрашивал. — Я никогда...! — Кавех в отчаянии хлопает себя по лбу. — Неужели это действительно так важно? — спрашивает аль-Хайтам, искренне недоумевая. — У меня нет проблем в повседневной жизни или с моими обязанностями. По крайней мере, обычно. — Конечно, важно! — Кавех поворачивается к нему, чтобы устремить на него свой разъяренный взгляд. — Это не имеет никакого отношения к тому, насколько хорошо ты функционируешь со слухом или без него! Ты уже несколько дней шарахаешься ничего не слыша! И не забывай, что несколько минут назад ты чуть не умер! Я бы даже сказал, что это довольно серьезная проблема. Я мог бы помочь тебе! — Почему? — Почему? — прошипел Кавех. — Потому что мы дру... Кавех делает паузу, вспоминая их нынешние отношения, натянутые конфликтами и испорченные денежными вопросами, возникшими в результате их совместного исследовательского проекта, который в итоге привел к тому, что Кавех проживает в доме аль-Хайтама. — Кхм... — прокашлялся Кавех, чтобы взять себя в руки. — В любом случае, ты должен был сказать мне. — Верно подмечено, — сухо отвечает аль-Хайтам. — Ты... — Что бы Кавех ни сказал дальше, аль-Хайтам ничего не понял: его зрение не поспевает за тем, как рот Кавеха набирает скорость. Аль-Хайтам уже готов был позволить Кавеху продолжать нести безостановочный бред, но Кавех сам останавливает себя и хмурится. — Ты не понял, что я сейчас сказал, — замечает Кавех. На этот раз аль-Хайтам не смог скрыть своего удивления, его глаза слегка расширились. Он думал, что овладел искусством чтения по губам, направляя взгляд вниз ровно настолько, чтобы видеть чей-то рот, но не настолько, чтобы это было слишком очевидно. Кавех был первым, кто заметил, что аль-Хайтам читает, а не слушает его слова. — Это потому, что я говорил слишком быстро? — спрашивает Кавех, его губы теперь двигаются медленнее и точно выговаривают каждое слово. Не зная, что ещё сказать, аль-Хайтам кивает. — Теперь всё понятно, — Кавех покачал головой, его рот сложился в то, что, по мнению аль-Хайтама, означает насмешливый смешок. — Всякий раз, когда ты откровенно игнорировал других, интересно, сколько раз ты буквально просто не слышал их? Готов поспорить, что ты ещё выключаешь свои наушники каждый раз, когда хочешь кого-то отключить, в том числе и меня. Неужели Кавех действительно так много узнал о привычках аль-Хайтама? Во время их кислых разговоров в стенах Академии или споров дома Кавех все время подхватывал его подсказки? Погрузившись в размышления, аль-Хайтам не замечает, что Кавех пристально изучает его, пока тот не заговорит. — Значит, до пяти лет ты мог слышать? Ты чем-то заболел? — Нет. Я попал в аварию. Во время эксперимента произошёл взрыв, и я просто оказался не в том месте и не в то время. — Взрыв во время эксперимента... — Каве пробормотал эти слова про себя, как бы перебирая их в памяти. Кажется, он ищет ответ, и вскоре приходит к нему, так как его глаза расширяются от шока. — Постой, ты имеешь в виду эксперимент твоих родителей?! — Верно. — Я... не знал, что ты там был, — на лице Кавеха отразилась смесь эмоций, которые аль-Хайтам с трудом мог различить. Однако он понял его удивление. Хотя несчастный случай с его родителями был общеизвестен, большинство людей не знали, что и сам аль-Хайтам тоже стал жертвой взрыва. — Это было очень давно, — пояснил Альхайтам, пытаясь развеять жалость, поселившуюся на лице Кавеха. — Ты идиот! Это вообще значения не имеет! — выругался Кавех. Он уже готов сказать что-то ещё, но, похоже, дважды обдумывает свой следующий выбор слов и смотрит на аль-Хайтама с таким выражением лица, которое тот не смог расшифровать ни разу за все то время, что они были знакомы. — Так что с твоими наушниками? Ты их чинишь? — Пытаюсь, — на мгновение аль-Хайтам забыл о своей главной проблеме, и напоминание о ней заставило его снова вздохнуть. — К сожалению, все идёт не очень хорошо. — И ты не додумался попросить меня о помощи? — Кавех потрясённо прикладывает руку к груди. — У тебя память такая же плохая, как и слух? Ты забыл, что твой сосед – один из лучших учёных во всем Кшахреваре? — Да, один из, — подчеркнул аль-Хайтам. — Я просил совета у всех остальных лучших учёных твоего Даршана, но все они говорят, что ничего нельзя сделать. Каким бы странным эксцентриком ты ни был, я очень сомневаюсь, что твоё мнение сильно отличается от их. Нехарактерным жестом Кавех игнорирует выпад в сторону своего интеллекта. — А ты разве не можешь просто собрать новые? — Я... могу. — Тогда почему нет? — Кавех недоумённо поднимает бровь. — Ты же не собираешься и дальше так работать? — Я... — аль-Хайтам делает паузу. Честно говоря, ему хотелось бы это сделать. Когда дело доходило до общения с учёными и диктовки приказов матре, аль-Хайтам без проблем обходился чтением по губам. Но сражения – это совсем другая история. Хотя он мог в какой-то степени компенсировать свой недостаток отличными рефлексами и другими своими развитыми чувствами, отсутствие слуха часто становилось его слабым местом, как это было продемонстрированно в бою с пустынниками и когда караван чуть не переехал его. Он потянулся к поясной сумке, чтобы достать запечатанную деревянную шкатулку, в которой лежали его наушники. Его пальцы поглаживают деревянную поверхность шкатулки, пока он говорит. — Их сделала моя бабушка. Брови Кавеха поднимаются в шоке, но затем оседают в понимании. Аль-Хайтам может только представлять, как сейчас был удивлен его бывший старшина, что Величайший Писец аль-Хайтам, как никто другой, признаётся вслух в том, что сентиментально ценит что-то, кроме собственного интеллекта или книг. Он молча изучает аль-Хайтама, чьи глаза были прикованы к шкатулке в его руках. Резкий толчок пальцем в плечо заставляет аль-Хайтама снова посмотреть в лицо своему соседу. С вновь обретенной решимостью Кавех протягивает аль-Хайтаму перевернутую ладонь. — Отдай их мне. Аль-Хайтам поднимает бровь. — Я же говорил тебе... — Мне всё равно! — фыркает Кавех, вытянув руку ещё сильнее, чтобы подчеркнуть это. — Ты обычно такой логичный, но у тебя хватает наглости думать, что я, как никто другой, потерплю неудачу, даже не попробовав! А теперь отдай их уже! Аль-Хайтам снова опускает взгляд на шкатулку. К этому моменту он уже исчерпал все возможные варианты, и позволить Кавеху воплотить в жизнь все те немыслимые идеи, которые вертятся у него в голове, скорее всего, не принесет никакого вреда. Подчинившись, аль-Хайтам отдает шкатулку в руки Кавеха. — Вот увидишь, — Кавех торжествующе ухмыляется, встает и ковыляет к своей спальне, превращённой в мастерскую, в которой Кавех провел много ночей, возившись неизвестно с чем, заставляя аль-Хайтама, корчась, выключать наушники, когда тот в это время был дома. — Когда я их починю, то в следующем месяце за аренду я платить не буду! Это последние слова, которые аль-Хайтам видит, прежде чем Кавех скрывается в своей комнате.***
Всего несколько дней спустя, вибрация чего-то падающего на стол, заставляет аль-Хайтама оторвать взгляд от книги и посмотреть на наглую ухмылку Кавеха. — Та-да! — торжествующе восклицает Кавех. Сдерживая желание закатить глаза, аль-Хайтам рассматривает шкатулку, которую Кавех поставил перед ним, и вскоре его глаза загораются узнаванием. Он протягивает руку вперед, отпирает защелку, закрывавшую шкатулку, и открывает крышку. В бархате лежали его наушники, сияющие в идеальном состоянии, а может быть, даже в ещё лучшем, чем раньше. На них не было видно ни единой царапины, а зоркие глаза аль-Хайтама сразу же определили, что некоторые из отсутствующих деталей были заменены на более совершенные, чем оригинал. И несмотря ни на что, оригинальный дизайн, созданный заботливыми руками его бабушки, всё ещё присутствовал. Кавех слегка наклонился вперед, так что его рот оказался в пределах видимости аль-Хайтама. — Впечатляет, правда? Вот что ты получаешь за то, что вечно сомневаешься во мне. Аль-Хайтам медленно вынимает наушники из коробки. За ними тянется один-единственный зеленый провод – точная копия того, что был порван во время боя. Конец шнура идеально подходит к гнезду музыкального плеера аль-Хайтама, который он достает из подсумка и подключает к нему, после чего надевает наушники на уши. Знакомое приглушенное ощущение в ушах радует. Он наводит палец на кнопку включения наушников и, затаив дыхание, нажимает её. Аль-Хайтам не сразу понимает, работают они или нет. Звуки их дома были едва слышны, но вскоре его уши уловили слабое потрескивание пламени в их камине и тиканье больших часов в их гостиной. Но что действительно подтверждает его вернувшееся чувство слуха, так это голос Кавеха, громкий и ясный. — Ну, как они? Ты слышишь меня? Аль-Хайтам, впервые в жизни, с трудом подбирает слова. Он подносит руку к металлу, закрывающему уши, и подушечки пальцев осторожно касаются его поверхности. Однако ухмылка Кавеха становится ещё шире, и от чего он решает ответить колкостью. — Слышу. Даже слишком хорошо, — Странное ощущение – снова слышать собственный голос после стольких дней, к которому аль-Хайтаму всегда приходится снова привыкать, когда он остаётся без слуха на длительное время. — Хмф, — нахмурился Кавех. — Даже после всего того, что я сделал, ты всё такой же неблагодарный, как и всегда. — Как тебе это удалось? — Ну, ты был прав, когда говорил, что они не подлежат ремонту, — признаёт Кавех. — По крайней мере, при нормальных обстоятельствах. У меня, конечно, есть все навыки и опыт, чтобы починить такую продвинутую штуковину, но мне не хватало нужных инструментов и деталей. Поэтому я обратился за небольшой услугой. Услуга? — Божественной услугой, — усмехается Кавех. Мозг аль-Хайтама быстро собирает весь пазл воедино. — Малая Властительница Кусанали? Ты побеспокоил её из-за этого? — О, да брось, — Кавех взмахнул рукой в воздухе, как будто донимать фактического архонта такими пустяками не было большой проблемой. — Она сама ухватилась за эту возможность, когда я сказал ей, что её драгоценный спаситель/великий мудрец... — Действующий великий мудрец. — Серьёзно? Ладно, неважно, когда я сказал ей, что её действующему великому мудрецу, — нехотя поправил себя Кавех, прежде чем продолжить, — нужна помощь, она в мгновение ока достала все необходимые мне материалы. Аль-Хайтам делает мысленную заметку посетить Малую Властительницу Кусанали на следующий день, чтобы поблагодарить её за услугу. Он знает, что богиня, будучи благосклонной и заботливой фигурой, которой она была, сделала бы всё, что в её силах, чтобы помочь ему, без лишних вопросов. Кроме того, он никогда не говорил с ней об этом открыто, но нутром чувствовал, что всезнающее божество знает о его инвалидности. — Теперь, когда у тебя больше нет причин глупо сомневаться в моих способностях, — Кавех с гордостью кивает головой в сторону наушников, словно сам изобрел эти штуки, — Ты можешь обращаться ко мне, если им понадобится обслуживание. Понял? В груди аль-Хайтама расцветает теплое, нежное чувство. Он знал, что это такое, но не испытывал его уже очень давно. Честно говоря, ему стало не по себе. Молясь, чтобы это чувство поскорее рассеялось, аль-Хайтам встаёт со своего места. — Не думай, что это покроет твою аренду на оставшееся время пребывания здесь. — Что?! Ты знаешь, как дорого стоит ремонт этих штук?! — Кавех топнул ногой и закряхтел от возмущения. — Как минимум...! Аль-Хайтам уже стоит одной ногой в своей комнате, повернувшись спиной к Кавеху. Он слегка наклоняет голову в сторону и произносит одно слово, которое не произносил вслух с тех пор, как был ребёнком, в безопасности на руках родителей и под любящим взглядом бабушки. — Спасибо. Аль-Хайтам не замечает удивления на лице Кавеха, который не знает, что делать с этой благодарностью, которую он наконец-то получил, потому что Писец уже захлопывает за собой дверь спальни. И теперь, когда аль-Хайтам молчит в те дни, когда он обычно собирает арендную плату и занимается домашними делами, которые он всё равно перекладывает на Кавеха в течение следующих нескольких месяцев, ни один из них не вставляет никаких комментариев по этому поводу в свои обычные препирательства.
