Когда это всё закончится

      Юджун умеет держаться спокойно и элегантно, не выказывая нервозности, даже когда балансирует на краю пропасти. Смог бы, даже если делать это пришлось бы в грёбаный ураган, на льду и на каблуках. Сейчас, кажется, момент приблизительно такой, и в кои-то веки привычная способность держать лицо даёт сбой, позволяет эмоциям пробиться на поверхность.       — Юджун, — голос Сонхва, как всегда такой комфортный и тёплый, сейчас отдаёт сталью. Напоминает, почему ему доверили главенство над группой. — Ты не хочешь нормально объясниться?       Даже не «Дин». Паршиво — когда лидер переходит на его реальное имя, это может значить две вещи: либо их передружба снова искрит романтикой так, что это уже просто глупо, либо… Сонхва серьёзно недоволен. И сейчас, определённо, происходит второй вариант.       — Если честно, нет, — обворожительно улыбается Юджун.       Сонхва от этих слов хмурится сильнее.       — Ну-ну, не злись так сильно, хён, — вздыхает Дин, — я прекрасно понимаю, что это был риторический вопрос и ты мне не позволишь отмахнуться в этот раз.       — Да, потому что в этот раз ты перешёл все грани разумного, — тихо, но твёрдо говорит Сонхва. — И Луна тоже… её я могу понять, у неё умерла сестра, но ты! Ты же подвергаешь себя чудовищной опасности!       Юджун борется с желанием тяжело вздохнуть.       — Всё так, — игриво тянет он. — И ещё я подвергаю ей других. Я вообще опасный. Хорошо, что я на твоей стороне, да?       Он старается сгладить углы, перевести обсуждение в более мирное русло, флиртует, тянется к руке лидера, но тот не позволяет — недовольно выдёргивает ладонь из его. Не ведётся на его игривый тон, умиротворённый вид. Смотрит строго, взволнованно, уверенно, чёрт его побери. Всё бы хорошо, но только не это. Не его упёртость на пути к самоуничтожению…       — Я не дам тебе больше копаться в этом одному, — твёрдо, не оставляя места для пререканий, заявляет Сонхва.       Дин, конечно же, даже там, где места нет, найдёт лазейку.       — А если бы Уджин тебе подобное заявил, позволил бы ему подставиться? — Вопрос с очевидным подвохом, ставящий ответственного лидера перед моральной дилеммой. Даже против Сонхва играть приходится грязно, лишь бы его самого в грязь не пустить. Любой ценой, даже… даже так.       Тот поджимает губы и хмурится, осуждающе глядит своими большими честными глазами. Юджун тонко улыбается лишь одним уголком губ: поймал, получается. Или нет?       — Позволил бы. Был бы недоволен и злился бы, как ты. Как и сам на тебя злюсь за то, как ты собой рисковал всё это время. Но он взрослый самостоятельный человек. И ты. И я.       Нет-нет-нет, только не вот это. Неужели хён даже это подслушал, услышал неосторожно брошенные в откровении слова о его жертвах во имя группы?       — Я всё делал добровольно и ни на что не жалуюсь, — снова улыбается Дин.       Он ожидает от Сонхва привычной реакции: взгляда с укором, попытки строго отчитать, заботливых отговариваний, лёгкого раздражения. Чего угодно, но не молчания с печальной улыбкой.       — Что? — Наигранно легко спрашивает Юджун.       Лидер вздыхает:       — Тебе уже нечего скрывать, а ты всё равно закрываешься. Не подпускаешь, хотя поздно пытаться меня беречь.       «Не поздно», — упрямо про себя отвечает Дин, но лишь улыбается мягко, даже, в общем-то, искренне, вопреки всему.       — Не делай из меня мученика, хён. Это был мой выбор, — и правда, и ложь. Он выбрал соглашаться сам, чтобы его не принуждали. Выбрал влезть в это по самые уши, чтобы оградить группу. Выбрал продаться, пойти ва-банк, чтобы рискнуть и сделать единственную возможную попытку выйти из этой игры победителем. — И я делал очень много ужасных вещей другим.       На самом деле, ради Сонхва — ради группы — было принесено гораздо больше жертв, чем тому хотелось бы знать, но обычно Дин справлялся с этим подковёрно. К сожалению, игра ва-банк несёт больше рисков, и теперь он… знает.       Юджун, по-хорошему, то ещё чудовище. Ему никогда не было стыдно: добывать информацию тоже нужно уметь, а собрать такой арсенал чужих секретов вообще сможет далеко не каждый даже среди самых языкастых и красноречивых. И да, он часто использовал свои знания себе на пользу.       Но никогда не игрался чужими жизнями просто забавы ради. Юджуну даже было жаль, если для защиты того, что дорого ему, приходилось жертвовать кем-то, кому не повезло оказаться «по ту сторону» списка его ценностей. Просто Уджин и Сонхва всегда оказывались важнее.       Особенно Сонхва.       Сонхва абсолютно особенный. Дин, выбравший стать винтиком в системе Эдема, чтобы иметь шанс влиять на выбор, контролировать, кто падёт его новой жертвой, знает всю подноготную, всю мерзость и грязь их индустрии. На каждого айдола держит в голове досье, где тайные связи окажутся для многих далеко не самым страшным преступлением… но Сонхва другой.       Сонхва чист, словно нетронутый лист бумаги, и просто, чёрт возьми, самый светлый человек в этой абсолютно прогнившей индустрии. Его вообще не должно здесь быть, но он слишком крепко увяз, слишком хочет остаться, теперь ещё и вляпаться. А Дин… Дин слишком хочет его уберечь. И уберечь не только от самой опасности — всё это время он честно старался уберечь Сонхва от самого знания о проблеме или хотя бы о её масштабе.       За относительное спокойствие Сонхва ему никогда не было не жалко жертвовать своим. Вот только прежде Юджун мнил себя достаточно сильным, чтобы быть уверенным: Эдем не отберёт у него ничего. Не зря же он в это всё полез, прекрасно осознавая, на что идёт.       Сейчас Дин чувствует, что всё равно проиграл.       Сонхва сам рвётся в грязное чрево чудовища, в которое превратилась их индустрия, а у него не получается отговорить лидера от этой кошмарной затеи. Он хочет драматично поймать запястья хёна, может, даже умолять, шантажировать… но видит: не поможет. В Сонхва слишком много чувства справедливости, эмпатии, желания помочь. Ему бы кто помог.       — Я знаю, — негромкий голос лидера вырывает Дина из этих размышлений. На лице его глубокая задумчивость, но почему-то ни грамма осуждения. — Ты сказал, что никто никогда не узнает твоей истории…       Юджун резко хмыкает и останавливает его рукой: пусть даже не пытается выспросить, нет — и точка. Сонхва, впрочем, мягко опускает его ладонь.       — Не буду спрашивать. Одних этих слов достаточно, чтобы всё понять, — он пожимает плечами.       Чёртов хён с его чёртовой проницательностью.       — Ты знал, что я контрол-фрик? — Весело спрашивает Дин. Внутри него всё противится идее позволить Сонхва влезать в дела Эдема, и он сделает ещё бесконечность попыток его остановить, даже если не верит в их успех.       — Знаю, — кивает тот, садясь на край его, Дина, постели.       — Всё-то ты обо мне знаешь, — вздыхает Юджун.       — Не всё, — коротко возражает Сонхва. Подумав, печально усмехается: — Историю твою не узнаю, как ты и сказал.       — И не нужно, — мягко заключает Дин, садясь рядом.       Они смотрят в стену напротив его кровати и молчат. За временем он не следит: в этот момент кажется, что вся суета, всё забитое расписание и все планы и дела безумно далеко, и что обычная повседневная жизнь не имеет смысла, потому что им в спину дышит апокалипсис локального масштаба. Разве не плевать на фотосессии и примерки, если даже Сонхва теперь впутан в проблемы?       Разве не плевать вдвое сильнее, если Дин в них изначально впутался именно для того, чтобы оградить Сонхва?       — Может, всё-таки послушаешь меня, а, хён? — Пробует он снова.       — Измором хочешь взять?       — Ошеломительной откровенностью, — философски усмехается Юджун. — И шантажом.       Сонхва пихает его бедром, и Дин позволяет фаталистичному безразличию к последствиям, что окутало его, толкнуть его на ещё один риск. Не ва-банк, но крупный.       Он опускает ладонь на бедро Сонхва и мягко, тепло гладит: не пошло, интимно.       Сколько уже между ними искрит? Сколько Дин отдаёт всего себя в жертву во имя… чего бы там ни было, что их связывает?       — Я жду, — прерывает вдруг затянувшееся молчание Сонхва. И смотрит так серьёзно, даже взволнованно: так хочет услышать откровение, или это ладонь на бедре так на него действует?       — Я изначально в это влез только для того, чтобы оградить тебя. Полезешь — пустишь прахом все мои жертвы, — обезоруживающе улыбается Юджун, чуть сжимая пальцы. Улыбается, зная, что простит, если тот сделает этот выбор. Жертва на то и жертва, что отдаёшь от чистого сердца, да?       Сонхва задумчиво молчит. Подсаживается ближе и несмело прислоняется плечом к его плечу, позволяя Дину прижать его бедро к своему. Сам касается так невинно, но позволяет совсем не невинные прикосновения ему.       — Нет, — мягко, но уверенно отвечает Сонхва. — Не пущу прахом, а прекращу. Точнее, конечно, мы вместе это сделаем.       Дин рискует чуть сильнее: прислоняется головой к его виску. Полушёпотом урчит на ухо:       — Мой отважный спаситель, — и бархатно посмеивается. Отмечает краем глаза розовеющий кончик уха, слегка разрумянившуюся скулу.       Сонхва молчит: не хочет тушеваться, видно, но смущается. Не желая напрягать, Юджун убирает руку с его бедра, но тут же кладёт ему на плечи, притягивая ещё чуточку ближе, позволяя положить голову себе на плечо.       Касается губами светлой макушки и совсем шёпотом говорит:       — Ради меня… не подставляйся.       Сонхва прикрывает глаза и негромко отвечает:       — Шантажист.       Дин согласно мычит и опускает руку ниже, вдоль его спины, останавливается на боку. Обнимает и думает: ясно, что искрило между ними всегда не просто так. И их странные, сложные отношения, не похожие ни на что и похожие на всё сразу одновременно, на самом деле объясняются очень-очень просто.       Хочется сделать больше, ещё шаг, лопнуть наконец эту плёнку недосказанности, которая разделяет их, даже когда они настолько близки — и физически, и не физически. Хочется сделать что-то такое, что потом ни один из них не сможет списать на «дружеское, просто немного своеобразное», пересечь черту, миновать точку невозврата и обозначить прямо, что между ними на самом деле происходит. Хочется — но нельзя.       Но, может, если у них и правда получится, если они вместе сделают то, что освободит их от риска, от опасности и от вынужденных жертв… если Юджун будет, наконец, полностью свободен, если не придётся думать, что однажды придётся уйти, если никто не будет иметь над ним власти такой, что сможет вынудить отдать себя кому-то иному…       Может, тогда плёнку можно будет скомкать в ладонях и выбросить, а друг друга касаться свободнее, притянуть ближе, коснуться губами не макушки, а губ, перешагнуть обрушившиеся препятствия и знать: теперь точно никто и ничто не помешает. А пока… пока Дину придётся уговаривать себя принять чужую жертву, как вынудил принимать свои, скрипя зубами, принять, что потерял контроль, тушить пожар в груди, противясь всем существом самой идее позволить случиться тому, что уже произошло. Ругать себя, что не уберёг, скрепя сердце признавать право Сонхва на то, что делал раньше сам, и принимать упрямую мысль, что вот теперь он точно права на поражение не имеет.       — Когда это всё закончится, ты пойдёшь со мной есть рамэн прямо против всех диет.       — Когда это всё закончится, мы будем работать ещё усерднее, чтобы нагнать всё, что упустили. Никаких рамэнов.       Когда это всё закончится, в рамэнную они пойдут на свидание — если закончится хорошо.