And that was called love

Он заходит в твой номер, где выпотрошенная наполовину сумка лежит как раз так, чтобы любой вошедший смог переломать себе ноги, запнувшись. От мучительного безделья, чтобы не думать об ожидании, ты попытался разложить эти вещи, но отвлёкся сперва на мини-бар, потом на бессмысленные дебаты в Твиттере каких-то левых людей, потом снова на бар, вышел покурить на балкон - и вот результат. Сейчас, вопреки всему, что ты про себя думаешь, ты бы с большей охотой скидал всё тряпьё обратно в сумку и покинул эти четыре стены как можно скорее; потому что его присутствие, как и прежде, заполняет всегда чуть больше пространства. Или ты просто уже от этого отвык. Он слишком сосредоточен тем, что разглядывает разбухшее тканевое нутро, откуда торчат мятые вещи, раскрытая дорожная косметичка с маленьким флаконом шампуня, кремом и чем-то ещё – рассматривает так, чтобы, пожалуй, высраться по этому поводу как-нибудь в эфире? Пусть сделает это, если так хочет. Всё это абсурд, и ты даже не понимаешь, зачем это всё заново. Сбежать хочется невероятно, хотя бы на балкон, потому что он у двери, иные выходы закрыты, и ваши взгляды всё ещё не пересеклись ни разу - и пока ты обшариваешь взглядом подоконник и его окрестности в поисках сигарет (боже, блять, они же были здесь пять минут назад), он садится на край кровати, и твоя рука беспомощно повисает на ручке балконной двери; бежать некуда, не хочется. Это то, чего ты хотел и то, чего ты боялся; удивительно, что пронзительный визг тормозов не выходит за пределы черепной коробки. Тысяча вопросов и слов, которые следовало бы сказать давно (не следовало бы говорить никогда) теснятся в голове, и пока ты пытаешься из этого гула вычленить хоть что-то одно, ритм сердца понемногу начинает успокаиваться. Есть такие вещи, которые почему-то не стирают ни годы, ни отчаяние, ни искренняя ненависть – эта привычка ходить вокруг него на цыпочках и считывать настроение словно кожей. Сколько раз тебе доводилось ненавидеть себя за эти автоматические попытки развлечь его, сбить с мрачного хода мыслей, что часто заканчивалось тем, что тебя грубо посылали, срывая на тебе принесённую извне злобу – но сейчас ты рад, что это никуда не делось; потому что ты понимаешь, что он пришёл не ругаться, и это даже немного ужасно, если честно, потому что ты подготовил сотни слов и обвинений, которые можно было бы швырнуть ему в лицо, как было сотни раз до этого (и хуже уже не будет), но вот к этому почему-то совсем не готов, и тишина сшибает тебя с ног; чертовски странно ощущать себя лишним в своём номере, и всё же – в том, как ты садишься на приличном расстоянии на другой угол кровати, в глупой неосознанной надежде вытянув руку в его сторону, есть что-то, казалось, давно забытое – выученная способность уступать ему. Молчание всё ещё клубится между вами, и ты ждёшь, когда он его нарушит. В конце концов, он пришёл. ----------- После того, как ты, всё же, внутренне решился и сам себе во всём признался (да, ты хочешь его и да, тебе плевать) – принять его почти равнодушное согласие оказалось сложнее, чем пережить взрыв негодования, к которому ты себя готовил. Ты был готов к оскорблениям, к драке, к тому, что он расскажет матери о том, какой ты ебанутый, и тебя выставят из дома. Но не к почти равнодушному: - Ты хорошо подумал? Лишь позже ты сможешь раскрутить эти слова на мелкие частицы – или убедишь себя, что в этом ответе было нечто большее. Он не был удивлён; может, твои взгляды на него были слишком бесстыдными и он понял всё раньше, чем ты смог подойти к нему с этим, предложить – - эту грязь; - переспать; - себя; а может, он сам думал о тебе в таком ключе, и между вами за эти пару лет выросла стеклянная стена – пока не приблизишься вплотную, не уткнёшься в её отрезвляющий холод, и не поймёшь, что она есть – и он не воспринимался уже как тот, кто за руку тащил тебя с твоими битыми коленками с футбольного поля или таскал деньги на сигареты из твоей копилки. Просто симпатичный чувак с гитарой и ужасным характером, который всё ещё спит на соседней койке. У которого почти всегда есть немного наркоты, и который принципиально не зовёт тебя с собой, когда исчезает в ночь и возвращается с рассветом. С которым вы едва ли парой слов обмениваетесь в течение дня, и который порой выглядит так, будто ненавидит всё в тебе. Если бы это был кто угодно другой, но такой же – не тот, кто тащил тебя за руку с футбольного поля – ты бы упал для него точно так же. Почему бы и нет? Это его равнодушие – вот что заводит и выбивает тебя из колеи больше всего. И, когда всё происходит, ты сознательно отказываешься от наркоты – тебе хочется сделать это на трезвую, понять, хорошо тебе или отвратительно, и ты попеременно то сожалеешь о таком решении, то радуешься ему. Потому что в его глазах коктейль из эмоций, который тебе трудно расшифровать – ожесточение мешается с беспомощной нежностью, которая заставляет вас обоих задыхаться, стоит тебе её заметить, и это выражение тут же покидает его лицо, когда он видит в твоих глазах преломлённое отражение той же открытости. Ты удивляешься такой жадности, и всё, что тебе остаётся – только быть честным с ним и с собой в этих ощущениях; в своих мыслях о том, какой ты, наверное, теперь отвратительный, и как тебе сейчас хорошо, и совсем не жаль, и ты сделал бы это снова. Он заканчивает с тобой раньше, чем хотелось бы тебе, и ты сам не знаешь, чего ждёшь. Соплей вот этих вот? Внимания? Чтобы он озвучил, что вы сейчас сделали? Ты приподнимаешься на локтях, глядя за его передвижениями по комнате, и разглядываешь его, пока он так упорно не смотрит на тебя. Ты задаёшь ему дурацкие вопросы, и он отвечает, глядя на тебя через дым, так, как ответил бы любой из случайных девчонок. Ты не знаешь, почему, но с любым другим тебе хватило бы и этого, а от него тебе хочется чего-то ещё. Узнать, считает ли он тебя отвратительным после этого; было ли ему тоже хорошо. Или лучше не знать. Он сваливает скомканнее и поспешнее, чем обычно, и ты тоже пошёл бы куда-нибудь, но, в отличие от него, тебя останавливает мелкий гадский дождь. Ничего не произошло, но ты чувствуешь себя странно, когда мешаешь ложкой великолепный ужин – разбухшие в молоке хлопья, но не можешь заставить себя их доесть, слышишь шелест дождя по зелёным листьям и деревянным перилам, смотришь телик в ожидании, что кто-то вернётся – он или мама. Как в детстве, когда болеешь и остаёшься дома один, что-то в привычном распорядке меняется. Ты обпиваешься кофе, и спать пока тоже не можешь. Когда становится очевидно, что спать ложиться смысла нет, ты выбираешься из дома и бесцельно бродишь по округе, разглядывая первых ранних пташек – старушек, молочника, чуваков в железнодорожной форме, заспанных собачников. Ты возвращаешься домой буквально за несколько минут до его возвращения, и эта небольшая прогулка лишь привнесла ещё большее ощущение нереальности; обычно в это время ты видишь десятый сон, а не шатаешься по округе, движимый овердозом кофеина и навязчивыми мыслями, устремлёнными в одну точку. В глубине души ты надеялся, что он подберёт тебя где-то у камней в парке, например, или ещё где-то, где вы часто пересекались в обычные дни. Он, наверное, надеялся, что вы не встретитесь. Ты так и сидишь на развороченной кровати в одежде, когда слышишь тихий щелчок замка входной двери; он умеет вести себя тихо, возвращаясь по утрам, чтобы не будить маму. Ты отстранённо вслушиваешься в шум на кухне и в ванной; тянешь на себя одеяло, так и не удосужившись раздеться; ты всё ещё не уверен, что сможешь поспать, это – прикрытие. Он умеет быть бесшумным, или ты, всё же, слишком перегружен – потому что он входит в комнату в тот момент, когда ты витаешь где-то далеко. И тебе нужно время, чтобы осознать, что он сидит на корточках рядом с твоей кроватью, его лицо предельно близко к твоему; и эта маскировка – прикрытые веки, натянутое одеяло, уличная одежда под ним – кажется совершенно нерабочей. - Ты ведь не спал сегодня? Лиам? В глаза словно насыпали песка, и лучшее, что ты можешь сделать – улыбнуться ему, как улыбался прошлым вечером, как будто бы слова и вовсе не нужны. Ему – не нужны; он ничего не говорит, только сдвигает тебя ближе к стене и ложится рядом, рука ловит твоё лицо за подбородок, и он осматривает твои черты так, будто ты где-то ударился и не заметил. - Это из-за меня? Он говорит тихо, и тебе проще сделать вид, что ты не услышал, но его глаза всё ещё держат тебя на крючке; ты опускаешь взгляд, чувствуя, что просто не можешь этого выносить, чувствуя, как внутри снова что-то переворачивается, словно летишь вниз с огромной высоты; и тебе нечего ему ответить. ----------- Ты давишь внутри этот главный вопрос – «и что дальше?..». Потому что, если он и ответит, то не о том. У тебя просто не хватит времени на ещё одну ложь. - Почему ты вернулся? – наверное, это более безопасный вариант; в конце концов, ты вправе знать, что из лихорадочной вереницы твоих импульсивных действий, в итоге, сработало. Ты знаешь нагромождение официальных версий ответа, и не хочешь слышать ни одну из них. «Потому что ты нужен мне», ведь можно заставить нейросети сказать это его голосом? Он успел наговорить достаточно за это время; это не было бы самой большой глупостью. И он, как всегда, не говорит о важном для тебя, предпочитает обсуждать какую-то левую хрень. - Ты так и не научился порядку, - он оглядывает номер; говоря откровенно, это ещё довольно опрятный вид. Ты вспоминаешь хаос в номерах, где вы жили вместе, он тоже вносил свою лепту, но почему-то вечно сучился на тебя. - Это называется ADHD. - Это ты так сам решил? Ты пожимаешь плечами: - Его поставили Джину, - и добавляешь, словно объясняя хоть что-то. - Генетическая хрень. Эта территория – его семья, твоя семья, даже вскользь – только кажется милой безопасной темой для обсуждения; на деле, ты не знаешь, как к этому подступиться, потому что всё ещё немного болит. Потому что ты знаешь, почему он здесь. Потому что больше всего хочется закрыть глаза и мысленно отмотать время назад, лет на двадцать, двадцать пять, тридцать – больше, чем на полжизни, если честно – в эти бесконечные однообразные номера отелей, в которых вскоре начинаешь ориентироваться наощупь, даже если ранее именно в этом и не был; как вы экономили время, не расправляя кровать и не удосуживаясь до конца раздеться; и шум внизу под окнами – машины, мопеды, вы снова торопитесь, потому что вас ждёт лимузин, впервые в жизни, это воспринимается как шутка, но он настоял на том, чтобы вы добирались до сцены именно так; и у тебя хватало смелости говорить откровенно и прямо; его рука лежала на твоём колене тоже весьма откровенно, пока лимузин катил вас через сходящий с ума от душного марева город, расплавленный асфальт; и тогда он так много песен написал про то, что назовут любовью для рабочего класса. У него были на то причины. Такие песни ведь больше не пишут? Он и сам, наверное, такое больше не пишет. Ты сам никогда ничего такого не писал. - Пишешь что-то новое? Он смотрит на тебя неопределённо; ты знаешь, как часто он потрошит хорошо известные тебе черновики, собирая из них что-то смутно знакомое, в итоге. - Ну, ничего нового мы петь не будем. Ты спрашивал не об этом; но ты согласен – повторять те же самые строчки в тысячный раз подряд; потому что когда-то они звучали в одном из миллионов таких же однообразных номеров так, что их можно было назвать любовью. Имело ли это значение, если он с такой лёгкостью оставляет тебя за закрытой дверью, развернувшись к тебе спиной? "Я не думаю о нем так уж часто", - для многочисленных интервью, в которых он никогда не зовёт тебя по имени; "я написал её для тебя" - он говорил это тридцать лет назад и говорит это снова, когда вы защищены арендованными чужими стенами от всего мира; может, не так уж важно, что каждый раз ты видишь его спину в проёме двери, и он уходит молча. Может, было что-то ещё; в конце концов, эти песни, изодранные вашей враждой в клочья и собранные заново, и его попытки делать вид, что они - всё те же. Всё те же. Ты замираешь, глядя, как солнце пытается пробиться сквозь плотные шторы, золотом оседая на его лице.