Сахарозаменитель

В ресторане веяло сладкими духами и вязкий теплый свет лениво бился о стены. Я сидел в углу у большого цветка, потому что здесь было вполне приемлемо или потому, что боялся сидеть в центре огромного зала - так и не стал с этим разбираться. Ел уже остывшее мясо, запивая уже теплым коньяком, и все глядел, глядел… На посетителей и глядел, рассматривая накрахмаленные воротнички рубашек, блеск женских серёжек и сахарные лица, которые то смущенно улыбались, то тихонько посмеивались. На кой ляд я здесь сижу? Было неизвестно. Я не вписывался ни в один сюжет людей здесь находящихся, даже в роли второстепенного персонажа, но уходить тоже не хотелось: распластался по стулу, как изжеванная каша, и замер в ожидании - чего ждал? Тоже неизвестно: то ли спасения, то ли смерти. Решил, что ждать лучше, чем ничего не делать.  Мое внимание приковала женщина, сидевшая в центре за большим столом, окруженная собеседниками. Она что-то оживленно щебетала розовыми губами, размахивая руками, упрятанными в черные рукава. То и дело прятала золотой крестик, выскальзывающий поверх выреза. Очаровательно. Просто самоцвет по колориту. Она - живая и уверенная, окинула взглядом весь ресторан, даже секунды не задержавшись на мне, но я тут же опустил глаза, склоняясь перед ней, будто существительное. И вдруг стало интересно: смог бы ли я оказаться за тем столом? Смог бы так же экзальтированно болтать с ней, подливая вино в бокал? Что бы я ей рассказывал? Обсуждали ли бы мы Дюрера или Бенуа? Хотя, судя, по черному бархатному платью - это был бы Рубенс.  Пришлось отодрать себя от этих мыслей, как кошку, впивающуюся когтями в мягкую обивку мебели, потому что нет. Не смог бы. Я истасканной старой койкой мог бы под нее стелиться, обхарканным асфальтом укладываться под стуканье ее каблуков, но не сидеть с ней рядом, и уж тем более разговаривать. Голову топило красно-желтыми вспышками зависти к людям, которые преспокойно сидели и беседовали. Потому что до жути хотелось так же. Хотелось орать об этом, как соловей по весне, и будь я чуть уверенней, то сделал бы это. Гарантирую, тотчас же еще сотня таких же, как я - неуверенных и обделенных - построились бы звеньями одной проблемы и костерили бы остальных на чем  свет стоит.  Хоть и понимаю, что нет тут вины этих сахарных лиц в расфранченных одеждах, но как же я могу винить себя? Настолько ли я жертва, насколько ей себя считаю? Жертва ли я, если сам поломал механизм для связи с обществом? А кто его чинить будет? Я не умею, другие не обязаны. Вот сиди наугад и крути ржавые шестеренки, вдруг заработает когда-то… Очаровательная поднялась со стула и поцокала к выходу; я еще долго смотрел ей вслед.  Телефон негромко уведомил о новом сообщении: «Выйди завтра на работу. Климов заболел.»  Ни приветствия, ни просьбы - просто факт, и я ничегошеньки не скажу на это. Я выйду. Потому что сам себя ненавижу, значит, и другим тоже можно. Я на это все разрешение дал. В ресторане веет сладкими духами и вязкий теплый свет лениво бьется о стены. Я смержу грязной завистью и торопливо смахиваю слезы, бегущие по щекам.