Слишком громкий мир

Декабрь 1899 года. К концу декабря Петербург превращался в кипящий котёл предпраздничной суеты. На Невском торговцы в овчинных тулупах зазывали прохожих, расхваливая товар. Даже на Каменном острове, где особняки знати стояли в чопорном молчании, слуги с утра натирали паркет, чистили хрусталь и развешивали гирлянды. — Ваше сиятельство, — Серафима подняла глаза от серебряного подноса, который протирала замшей. — Игнат просил передать, что карета готова. Мастер её осмотрел, всё в порядке. Через пару дней привезут ель. Хорошую, высокую, как вы любите. Она поправила выбившуюся из-под чепца прядь седых волос. Дмитрий отставил чашку с недопитым шоколадом и подошёл к окну. Стекло покрывал иней, сквозь него едва просматривался заснеженный парк. — Отлично, — он повернулся к служанке. — Александр будет рад. Ему всегда нравилось украшать ёлку. Дверь гостиной приоткрылась, и вошёл Александр. Шаги его были уверенными, чуть замедленными — он привычно ориентировался по звукам: скрипу половиц, тиканью часов, шороху занавесок. — Снег всё ещё идёт? — спросил он, подходя к окну и проводя пальцем по холодному стеклу. — Да, но не такой сильный, как ночью. Скоро перестанет, — Дмитрий встал рядом, следя за тем, как брат трогает обрамление окна, словно читая его контуры. Александр улыбнулся уголками губ. Зима никогда не была для него сложным временем — даже потеряв зрение, он научился чувствовать её: морозные узоры, скрип снега, запах свежести. — Можем сегодня прогуляться, — предложил Дмитрий. — На Исаакиевской площади открылась ярмарка. Музыка, пряники, игрушки… Может, найдём что-нибудь для ёлки. Да и подарки прикупить. — Звучит заманчиво, — Александр остановился около секретера. — Только давай не слишком долго. Не хочу сильно утомляться. И лучше к вечеру — я ещё не до конца проснулся. Он повернулся, нащупал футляр со скрипкой, открыл. Провёл смычком по струнам, пробуя звук. Тихие переливы наполнили гостиную, смешиваясь с треском дров в камине и далёким бормотанием дворников, чистивших снег за окном. Дмитрий замер у окна, глядя на брата. Тот стоял вполоборота, чуть склонив голову, выводя простую мелодию. Серафима бесшумно выскользнула из комнаты, оставив братьев наедине с музыкой. --- Карета, покачиваясь, катилась к центру. Колеса глухо стучали по булыжникам, кони фыркали, выпуская облачка пара. Александр прижался плечом к бархатной обивке, прислушиваясь к городу: далёкий перезвон колоколов, скрип телег, обрывки разговоров. Все звуки сплетались в плотный ковер, пробуждая давно забытые образы. Он часто думал о том, как изменился Петербург. Мир менялся, а его воспоминания застыли где-то в начале восьмидесятых. На пороге двадцатый век — оставалось надеяться, что прогресс не обойдёт стороной и его недуг. — Слышишь гармонь? — Александр наклонил голову, ловя нить мелодии. Что-то знакомое. Дмитрий приоткрыл окошко. В салон ворвались обрывки «Ой, мороз, мороз…» в исполнении хрипловатого баса вместе с запахом жареных каштанов. — Бродячий музыкант у ярмарки, — сказал он. — Сейчас много таких: сбежали с фабрик, подрабатывают. Александр усмехнулся: — Ты звучишь как Ростов. Скоро начнёшь подсчитывать убытки мануфактур от каждого вольного музыканта. Дмитрий лишь улыбнулся. Взгляд его скользнул по лицу брата — бледному, с заострившимися скулами. Он положил руку на колени Александра, укрытые меховым пледом, и брат коснулся его ладони сквозь мех. Карета остановилась. Александр встал и, не дожидаясь помощи, шагнул на мостовую. Морозный ветер, смешанный с запахом корицы и дыма, бросил в лицо снежной крупой. Где-то звонко засмеялась женщина, следом ребёнок закричал про куклу, требуя купить её немедленно. — Как людно, — Александр остановился, поворачиваясь на звуки. Шаги, голоса, звон монет — всё сливалось в непрерывный гул. — Я здесь, — Дмитрий взял его под руку, чувствуя напряжение. — Пойдём на ярмарку. Они шли медленно, обходя лужи, в которые под ногами превращался недавний снег. Александр останавливался у каждой лавки, касаясь товаров кончиками пальцев. Деревянные матрёшки с грубой росписью, мягкие меховые шапки, тяжёлые самовары, мелкие медные изделия — всё получало свою историю в его воображении. Задержался около украшений из камней. Хотелось купить что-то для тех, кто заботился о них и доме. Он не видел породы минерала, но торговец, поняв, что клиент не из простых, суетился, подсказывал. В конце концов Дмитрий принял небольшой холщовый мешочек, обменяв его на монеты. — Иногда я думаю, что мы слишком балуем прислугу, — сказал Дмитрий, уводя брата дальше. — Но потом понимаю: какая разница, о чём будут болтать в салонах? Мне не по душе варварское отношение к тем, кто рядом. — Ты прав, Митя, — Александр перебирал деревянные ёлочные игрушки, щедро украшенные лентами и бисером. — Вот, — Дмитрий вложил ему в руку что-то лёгкое, с перистым одеянием. — Ангел. Вырезан из дуба, но выглядит как эфемерный. Александр провёл пальцами по фигурке. Крылья были слегка неровными, но лицо — удивительно детальным: мягкие черты, полуулыбка. — Красивый, берём. — Он вернул игрушку продавцу, чтобы упаковали. — Говорят, приносит удачу и мир. В такой год, открывающий новый век, символично. Они направились к лоткам с бубликами, но толпа вдруг качнулась, пропуская отряд полиции. Александр пошатнулся. Дмитрий удержал его, отводя назад. — Что происходит? — Александр повернул голову на шум. — Погоди, — Дмитрий оглянулся. В переулке собирались люди в простой одежде. Крики доносились обрывками: «…шестнадцать часов…», «…голодные дети…». Полицейские в чёрных шинелях продвигались сквозь толпу, сжимая дубинки. Несколько кадетов возбуждённо обсуждали происходящее, решив двинуться следом, чтобы не пропустить зрелище. — Пойдём к вон той лавке, подальше, — Дмитрий потянул Александра в другую сторону. — Рабочие решили выйти именно сегодня. То ли нам так «везёт», то ли обстановка накаляется… — Что там продают? — Александр отвлёкся, успокоившись. — Всякие лакомства. У меня ещё осталось место в карманах. А если не влезет, используем твои. Спустя час, напробовавшись разной еды, они вернулись в карету. Александр устало упал на сиденье, завернул руки в плед. Они замёрзли, пока он, сняв перчатки, детально изучал всё, что могли предложить торговцы, и теперь начинали зудеть, отогреваясь. — Они сами портят себе жизнь, — задумчиво сказал он, слыша, как Дмитрий садится напротив. — Зачем? Их арестуют. — Видимо, кто-то перегибает палку, делая условия невыносимыми, — ответил Дмитрий, выкладывая покупки в корзину. — Не знаю, кто прав. Мне кажется, они всё равно добьются своего. Рано или поздно. — Время меняет всё. Пусть и медленно. — Александр прислушался к удаляющемуся гулу голосов. Чувствовал себя истощённым, но, несмотря на всё, довольным. — Давай по приезде попросим Марью испечь имбирные пряники. Чтобы много мёда и имбиря. И глазурь. Как думаешь, освоилась уже? — Попросим. Если не освоилась — научим, — Дмитрий рассмеялся. — Если Серафима ещё не рассказала ей, что наши кулинарные затеи редко выходят съедобными. Карета проехала по мосту над заледеневшей рекой, затем через парк, мимо заснеженных лип. Вдали уже виднелись огни усадьбы — жёлтые пятна в темноте вечера. Дмитрий смотрел, как снег падает на тёмное стекло, растекаясь в мутные узоры. Ему вдруг невыносимо захотелось, чтобы Александр тоже мог их видеть. Но помочь в этом могло только чудо, а свой лимит чудес он, казалось, исчерпал. Первое — вновь обнять женщину, которую можно назвать матерью. Второе — неосознанное, животное желание сбежать из пожара. В сказках всегда было три желания. Может, ещё не всё потеряно?