Слишком громкий мир

Май 1901 года Май в усадьбе Веренских пах не только сиренью. Сегодня воздух был пропитан пылью, слезами и запахом мышиного гнезда, разорённого трёхцветной фурией по имени Мими. Кошка носилась по длинному коридору, гоня перед собой серый, отчаянно метавшийся комочек. Александр сидел в гостиной, пытаясь сосредоточиться на письме, которое Дмитрий читал ему вслух. Письмо было от Сони. Голос Дмитрия звучал ровно, но Александр ловил в нём фальшивые ноты усталого оптимизма. Соня писала о детях, о саде, о первых розах. И о муже, Николае. Николай Александрович Лавров, потомственный дворянин, служил чиновником особых поручений при губернаторе. Должность была хлопотная, особенно последнее время. «Он совсем измотан, — читал Дмитрий. — Бесконечные комиссии по крестьянским делам, проверки, жалобы… Атмосфера ужасная. Губернатор требует лояльности, крестьяне — земли. Николай говорит, чувствует себя между молотом и наковальней. Боюсь за него, братья. Совсем не те времена…» Александр мысленно представил Николая: наверняка высокий, сдержанный, с усталыми глазами. Человек, пытающийся удержать равновесие на зыбкой почве. — …и просит передать вам большой привет, — закончил Дмитрий, шурша бумагой. Он отложил письмо. В коридоре громко шлёпнулось что-то мягкое, и раздалось торжествующее урчание. Мими догнала добычу. Дверь приоткрылась, впуская запах жасминового мыла и свежевыглаженного белья. Серафима. Шаги её сегодня были тише обычного. — Дорогие мои Александр и Дмитрий… Акилина… она домой просится. Плачет. — Серафима вздохнула. — Отец в деревне помер. Мать одна, хозяйство рухнет. Девка умоляет отпустить, помочь матери перебиться, пока брат со службы не вернётся. Осенью, говорит, вернётся… Дмитрий помолчал. — Ну что ж… — сказал он наконец. — Конечно, отпусти. Выдай ей жалованье за три месяца вперед. И… скажи, пусть не торопится с возвратом. — Благодарствую, — коротко ответила Серафима, и дверь за ней закрылась. Александр услышал, как Дмитрий встал. Шаги направились в столовую, где в буфете стояли графины. Александр насторожился. — Митя, — тихо, но тревожно произнёс он. — Хватит. Это уже третий раз за сегодня. Шаги приблизились. Александр вдохнул коньячный перегар, смешанный со свежестью духов. — Третий? — Дмитрий фыркнул натянуто. — С утра один глоток, после газеты. В обед — глоток, когда Игнат доложил про трубу. Сейчас — глоток. Лекарство от нервов. — Это не лекарство, это путь в могилу, — чётко сказал Александр. — У тебя уже руки дрожат. Слышу, как рюмка звенела, когда ставил. — Устал, — ответил Дмитрий, голос стал глуше. — Дел гора, письма, слуги… Всё на мне. — Он отошёл к окну. — Не ною же? Не валяюсь? Работу делаю, всё в порядке. — Работу делаешь, — согласился Александр. — Но пахнешь как грузчик с Сенной. — Он сделал паузу, втянул воздух, чувствуя, как тянет сиренью из открытых окон. — Мне не нравится этот запах на тебе. Они замолчали. Александр слышал, как Дмитрий проводит рукой по подоконнику, стучит ногтем по стеклу — раз, два, три. Его молчание было плотным, непроницаемым. Значит, не услышал страха. Услышал только упрёк и замкнулся. В эту тягучую тишину врезался резкий, требовательный звон колокольчика у парадной двери. — Полковник Горелов, — доложила Серафима, голос её был бесстрастен, но Александр уловил лёгкую дрожь. — И с ним… господин. Шаги Горелова гулко отдавались в прихожей, тяжёлые, уверенные. За ним — другие шаги. Медленные, весомые, словно человек нёс на плечах груз. Запах дешёвого одеколона, пота и табака просочился в комнату раньше, чем сами посетители. Александр почувствовал, как Дмитрий выпрямился, напрягся. — Господа Веренские! — Горелов вошёл без стука. — Майский денёк-то какой! А у вас тут… пахнет чем-то крепким. Дела обсуждали? Александр встал, повернувшись лицом к дверям. — Полковник, — холодно произнёс Дмитрий. — К чему визит? — Да к делам, господа, к делам! — Горелов шаркнул сапогом. — Дом ваш на Лиговке без хозяина. Ростов… ну, сами знаете. Беспорядок, упущенная выгода. — Он сделал паузу. — Привёл вам решение. Игнатий Фомич Свешников. Мужик деловой, опытный. Наведёт на Лиговке образцовый порядок. Гарантирую! Горелов кивнул в сторону спутника. Тот шагнул вперёд, молча кивнул братьям. В комнате стало тесно. Александр мог поклясться, что почувствовал на себе тяжелый, оценивающий взгляд. Запах от незнакомца был резче гореловского — махорка, конский пот, дёготь и что-то затхлое. Странный запах для человека, которого представляют как делового управляющего. — Мы не просили о помощи, полковник, — прозвучал голос Дмитрия, сдавленный, но твёрдый. — Мы способны сами подобрать управляющего. — Ах, господин Веренский! — В тоне Горелова прозвучала насмешливая укоризна. — Это забота! Стабильность! В наше-то неспокойное время? Вам, в вашем тихом гнездышке, спокойнее будет, зная, что на Лиговке всё под надёжным контролем. Игнатий Фомич приступает завтра. Документики оформим. — Он повернулся к выходу. — На этом всё, не провожайте! Свешников развернулся, его тяжёлые сапоги гулко стукнули по паркету. Он не оглянулся, последовал за Гореловым, словно тень. Александр вздохнул и опустился в кресло. И вдруг ощутил лёгкий, почти неощутимый спазм где-то в глубине, под сводом лба. Привычное ничто разделилось на две неравные массы. Одна — компактная, плотная, пахнущая кофе и дорогим табаком. Другая — вытянутая, резкая, чужая. Исчезло так же внезапно, как появилось, оставив лишь лёгкое недоумение и привкус железа на языке. Нервы. Наверняка нервы. — Этот Свешников… — Александр произнёс задумчиво, почти сам себе. — Он… совсем не такой, как Ростов. Михаил Павлович был… плотнее. Крепче сбит. А этот… долговязый. И стоит как-то слишком прямо. Жёстко, как палка. Дмитрий резко обернулся, задел подлокотник кресла. — Не как Ростов? — переспросил он тихо, напряжённо. — Долговязый? Прямой как палка? — Он коснулся руки брата, и Александр вздрогнул. — Как ты это понял? Александр растерянно поднял руку, словно пытаясь нащупать ответ в воздухе. Описание пришло ниоткуда, как сон, который забывается при пробуждении, но оставляет смутное беспокойство. — Я… не знаю, — сказал он. — Просто вдруг стало ясно. — Он безнадёжно махнул рукой. — Я устал. Позови Серафиму, я скажу, что приготовить на ужин.