день рождения нормального человека

В тот день он родился. Ровно двадцать один год назад он явил на свет свое скукоженное, похожее на чернослив лицо и закричал. Оповестил свою неродивую мать о своем приходе в этот мир. Каждый день рождения был для него обычным днём, если не худшим в году, но на свой двадцать первый день рождения он решился исправиться. Он даже встал позже и заварил себе недавно купленный зелёный чай, дольше обычного за сканвордом, поглощённый своими мыслями. Перед выходом ему подумалось, что, только выйдя за порог, он встретит Ацуши, и тот точно поздравит его. Но пришлось идти на работу без приятной встречи. Рюноскэ не любил свою работу. То, что он делал, вообще нельзя было назвать работой. Он ходил в штаб, выполнял задания, молча писал отчёты и замазывал свое имя черным маркером, представляя, как Малдер и Скалли будут искать его, похищенного инопланетянами. И он был бы рад быть похищенным. Но за почти десять лет сгибания спины перед боссом на него даже никто не засмотрелся. Молоденькие красивые девицы, в самом расцвете сил дамы и женщины постарше и с опытом его не интересовали. Его вообще не интересовали женщины, как он понял, проведя одну ночь с представительницей женского пола. К сожалению, инопланетян не существовало, и оставались только мужчины. К мужчинам он был не просто равнодушен, а неимоверно отрицательно настроен, и сторонился их, как только мог. Только Ацуши будоражил его мысли последние полгода, но и к нему он пока что относился скептически, с недоверием. Но с работы его так никто и не похитил, даже в этот день его рождения. К сожалению. К большому сожалению Рюноскэ. Никто его не поздравил, кроме Хигучи, его помощницы — она подарила ему сервиз с изящной росписью цапли на чайнике и носовой платок ручной вышивки. Рюноскэ лишь учтиво поблагодарил ее, мысленно отметив, что надо будет и её как-нибудь поздравить в ответ. С работы его раньше не отпустили, и он оставшиеся свободными последние три часа проспал на неудобном диване с подушкой тюленя, которую тоже подарила ему Хигучи, но на прошлый день рождения. Когда же наступил долгожданный час окончания его страданий, никакого чуда не случилось, двери перед ним сами не открывались, покупки не оплачивал какой-нибудь белокурый красавец, и только ноги замёрзли от ходьбы по нерастаевшему снегу. А ещё он не встретил Ацуши. Дома было все также пусто. Сестра обещалась приехать сразу после окончания какой-то миссии, но от нее не было вестей уже почти неделю. Переживал ли Рюноскэ? Разумеется. Но, зная погрешности общей работы, просто ожидал вестей, без поглощения себя дурными мыслями. Он уже и думать забыл об Ацуши, даже не надеясь случайно встретить его сегодня. Опустившись за стол, он разрезал маленькое пирожное с очень странными завитками и, почему-то, пуговицами на нем, которые он убрал на салфеточку, намереваясь помыть и куда-нибудь после использовать. Пахло от пирожного вкусно, выглядело оно ещё вкуснее. И только он поднес его ко рту, чтобы откусить кусочек, как в дверь настойчиво зазвонили. Он игнорировал звонок минуту, две, три, думая, что это снова соседка, которая всегда, с самого его приезда, была озабочена его нравственным, или же не совсем, поведением — не выдержал и пошел открывать с недовольным видом. На пороге стоял Ацуши с широкой улыбкой во все лицо, большими коробками в руках и каким-то очень подозрительным пакетиком. — Привет! — крикнул он, и Рюноскэ чуть со стыда не лопнул. Захотелось захлопнуть дверь и забыть этого чудаковатого человека-тигра, но, к сожалению, это существо прошло в его квартиру скорее, чем он успел исполнить свою мысль. — Что тебе надо? Зачем припёрся? — спросил Рюноскэ, скрестил руки на груди и встал в проходе, не давая Ацуши пройти дальше в дом. — Как же зачем? Неужели ты забыл про собственный праздник? — Нет. Зачем ты припёрся? — нахмурился Рюноскэ. Ацуши почти всегда был серьёзен, иногда глуп, но чаще всего пребывал в раздражающе оптимистическом настроении. — Поздравить тебя, потом я уйду, не переживай, — поднял Ацуши руки вверх, будто сдаваясь под натиском недоброжелательного взгляда. — Ладно. Рюноскэ нехотя отошёл вглубь кухни и пропустил Ацуши в гостиную-спальню. Усадил его на твердый пуфик, поставил ещё одну чашку с чаем из нового сервиза и блюдце с кусочком пирожного; сам сел напротив. — Ну? — после долгого молчания и осматриваний Ацуши комнаты, спросил Рюноскэ. — Ах да, Рюноскэ, поздравляю тебя с днём рождения! — коробки и тот самый пакетик посыпались на стол. — Можешь открыть, — с надеждой сказал Ацуши. — А это обязательно? Может, уже уйдешь? — Не-а, обязательно. Откроешь — уйду. — Ладно… Дрожащими руками он взялся за пакетик и достал из него три книги — две были сборниками стихотворениий японского поэта, другая — «Братья Карамазовы» в точном переводе на японский, но с самыми значимыми монологами на русском. Рюноскэ выдохнул с облегчением. Там не было ничего ужасного. Остальные две коробки он хотел потрясти, но Ацуши с перепуганным видом остановил его. Переживания по поводу пакетика улетучились, пришло волнение на счёт того, что было в коробках. Первую он открывал так медленно, что Ацуши подливал себе чай целых три раза. Но ничего, угрожающего его жизни, там не было. Только большая упаковка настоящих ракушек, две кружки с принтом картин времён Возрождения и маленький набор «Sylvanian Families» с двумя черными кошечками в классических костюмах и прилагающимся к ним пианино. — Ого… — не удержался Рюноскэ. Каждый подарок радовал его больше и больше. — Тебе правда нравится? — Ацуши глядел на него своими раскосыми фиолетовыми глазами в томном ожидании решающего ответа. — Да, очень, — поспешно ответил Рюноскэ и попытался отвернуться. — Я рад; я старался подбирать, ну, то, что тебе точно понравится и что пригодится… — затараторил Ацуши. — Да, спасибо, — это далось ему нелегко, но после сказанного он выдохнул с облегчением, что благодарить больше не нужно. Он и так был благодарен Ацуши слишком за многое. Ацуши лишь улыбнулся, пожирая глазами оставшуюся коробку. Рюноскэ открыл ее без задней мысли. Внутри лежал маленькая белая кошечка, тихо спала, окутанная тёплыми пледами. Под ее крохотной лапой лежала уже потрёпанная мягкая игрушка рыбы. А на одной из стенок коробки были приклеены поводок и вязаная шапочка-клубника. — Я знаю, как безответственно дарить животное, не спросив у тебя, да и зная твою работу, и то, как ты занят, я должен был спросить, если ты против, то я могу ее вернуть… — тут же выпалил Ацуши, опуская голову в извинениях, но Рюноскэ заставил его замолчать, лишь выставив руку. Он был в шоке. Он глядел на это спящее существо, похожее на клубок шерсти, и диву давался. — Не переживай, я пресмотрю за ней, — только и смог он придумать, что сказать, чтобы успокоить Ацуши. — Хорошо… А потом? — Что потом? — недоумевал Рюноскэ, ведь ему казалось, что он заверил Ацуши в ответственности своих намерений на кошку. — Ну, присмотришь, а потом куда её? — Не знаю, куплю лежанку и будет спать в том углу, — он просто пожал плечами и указал на свободный угол за небольшой книжной полкой. Ацуши поднял брови в искреннем удивлении. — А так ты… Оставишь ее? — Ну конечно! — теперь уже Рюноскэ поднимал брови в искреннем удивлении. Он знал, что для всех его фигура была облачена в чёрное и сам он был персонажем явно плохим, но он и не догадывался, что и Ацуши такого о нём мнения. — Тогда… Тогда хорошо! — вдруг резко заулыбался Ацуши. — У нее нет ещё имени, — намекнул он. — М-м-м, думаю над этим, — и прикусил костяшку указательного пальца в раздумьях. А у Ацуши почти снесло голову от одного только его вида и звука голоса. Он неустанно глядел на Рюноскэ: на его уставшее, осунувшееся лицо, на синяки под глазами, на впалые скулы, на приоткрытый рот, на полную нижнюю губу, на шею, прикрытую высоким воротником рубашки, на худое тело, полностью скрытое от его взгляда. Ацуши давно понял, как он желает Рюноскэ. После пары снов, из-за которых он просыпался с испачканы бельем, он понял все слишком хорошо. И как прекрасен собой Рюноскэ, и как глубоки его мысли, и как он интересен, хоть и язвителен и совершенно нетерпим к нему, Ацуши. Но его тянуло к Рюноскэ всеми неземными силами. И он помнил о его дне рождения с самого утра, если не раньше, покупая потихоньку каждый подарок, а с последним и вовсе пришлось повозиться целый обед и пропустить прием пищи, но прийти к Рюноскэ с котёнком. — Может Пуговица? Или ещё как-нибудь? Ведь людскими именами называть нельзя… — вдруг начал размышлять Рюноскэ вслух. — Это потому что ты отложил карамельные пуговицы с пирожного? — указала Ацуши на салфетку. Рюноскэ нахмурился. — Они же не съедобные. — Ох, ну если тебе не нравится, то можно я съем? Я люблю и посыпки и даже кремовые розочки! — Ешь… — с любопытством сказал Рюноскэ, истино думая, что эти пуговицы кушать совсем нельзя и они там были лишь для витриной красоты. Но Ацуши так аппетитно съел штучку, что Рюноскэ не утерпел и взял самую маленькую пуговку и с недоверием положил её в рот ее. Сладкая карамель захрустела под натиском зубов. — Вкусно… — скорее сам для себя вынес вердикт Рюноскэ.        — Ну конечно вкусно!        Наступило молчание, но они и не пытались прервать его. Иногда молчание бывает слишком хорошим, чтобы его нарушать, и уж точно лучше пустых разговоров. Лучше помолчать, нежели нагружать этот мир своей болтовней. Ацуши тихо поглядывал на Рюноскэ, пока тот мирно пил остывший чай.        — Схожу подогрею, сейчас, — только сказал он и ушел. От скрипа старых полов проснулась кошечка и лениво потянулась. Ее ждало невинное существование и леность каждого дня, она чувствовала это и была только рада. Ацуши ужасно ей завидовал. Ей не придется думать о будущем, напрягать всю себя и работать через силу, а самое главное — она разделит жизнь и быт с таким прекрасным человеком. И в последнем Ацуши особенно ей завидовал.        Рюноскэ вернулся с горячим чайником, поставил его обратно на подставку и разлил чай по чашкам.        — Уже поздно, — сказал Рюноскэ.        Говорил ли он это с намеком, чтобы Ацуши поскорее выметался из его дома? Ни за что. Он говорил это с совершенно ничтожной надеждой, что Ацуши останется у него ещё хоть на час, хотя бы на полчаса, и тогда они смогут поговорить. Тогда он точно не станет грубить Ацуши и оскорблять его. Тогда он точно сможет сказать что-то более приятное. Тогда что-нибудь случится.        Но Ацуши вдруг засуетился и встал, стал благодарить за радушный прием.        — Может, ты объяснишь, что за сборники стихов ты подарил? Этого автора я не знаю. — Нашел первый попавшийся предлог для разговора Рюноскэ.        Ацуши сел обратно, поглаживая кошечку, которая перебралась уже ближе к нему, чувствуя животное тепло.        — Я и сам не знаю, если честно, но я прочел пару стихотворений, и меня зацепил слог, вот я и подумал, что тебе тоже понравиться…        — М-м, а мне можно посмотреть?        — Конечно! Это же твой подарок!        Рюноскэ снял защитную пленку с книги, понюхал страницы и пробежал глазами пару стихотворений на страницах.        Сущность бытия такова, что нам ближе всего мирские и бывалые мысли, чем сверхъестественные выдумки разумного голоса. Рюноскэ сразу глотнул тот чистый воздух и ту жадную мысль о свободе, о любви, о разочаровании, о несчастьях.        Он пролистнул ещё пару страниц и заметил вдруг выделенное стихотворение. Ацуши смотрел на него с интересом. Со слишком явным интересом. «Право же, ни к чему разговоры вести понапрасну — все вопросы решить может только меч самурайский, только этот клинок заветный!..»        — Ты отметил?        — Ага. Описывает тебя. Вместо клинка — Расёмон.        — Похоже, — чуть усмехнулся он. У Ацуши сердце дернулось.        На тумбочке возле футона стукнул будильник, напоминая о времени, о бренном числителе, которое только тормозит нас и не даёт выйти из узды. Пробил восьмой час.        — Тебе долго добираться домой? — спросил Рюноскэ.        — Не думаю, на метро будет быстро, как раз рядом моя станция, — отвечал Ацуши с некоторым разочарованием.        — Хорошо. Ещё чаю?        — Ох, да мне уже дурно от чая! — выдохнул он, откидываясь назад, опираясь о стену. Рюноскэ очень грозно посмотрел на него. — Ой, не подумай ничего такого! Я люблю чай, просто я выпил его слишком много.        — Чая много не бывает, — только и сказал он, забирая сервиз и блюдца, и ушёл на кухню.        На кухне Рюноскэ улыбнулся, выдохнул и вернулся с уже привычно серьезным лицом. Кошка умостилась на колени Ацуши и громко замурчала. Она чувствовала своего сородича через людскую грешную шкуру.        — Акутагава, уже девятый час… Я, наверное, пойду, а то общежитие закроется скоро, — еле проговорил Ацуши, вставая из-за стола. Он аккуратно переложил кошечку на свой пуфик и подошёл к выходу, где стоял Рюноскэ.        — Хорошо… — он собирался с силами. — Спасибо тебе за это.        — Ну что ты, наверняка тебя все поздравили, — отмахнулся Ацуши.        — Нет, только ты. Ну и Хигучи.        — Ох… Зато теперь ты знаешь, кто помнит о тебе, — сказал он, не подумавши, но когда же осознал весь смысл сказанного попытался исправить сказанное. — О, нет, это не то, что ты подумал, в смысле, ну, просто мы же напарники, или вроде того, вот, я всех поздравляю вообще, вот…        Но Рюноскэ молчал, подавляя улыбку. За всю свою жизнь он не улыбался так часто, как за сегодняшний день.        — Да, я понял. Все равно спасибо, — ответил Рюноскэ. Надежда на что-то теплилась внутри сердца, теплого, растаявшего от наступления весны; оно стучало о ребра и теперь давало о себе знать.        — Да, хорошо, конечно… — повисло молчание. — Так как всё-таки назовешь кошку? — решил разбавить накал Ацуши.        — Тигрица, — Ацуши удивился.        — Почему? Ты же вроде Пуговицей хотел ее назвать.        — Хотел. Теперь она Тигрица.        — Как белые тигры?        — Ага, как ты, — кивнул Рюноскэ.        — А… Вот оно что. Значит теперь в честь меня кого-то назвали, — посмеялся он только для вида. Ему хотелось плакать.        Впервые за полгода знакомства и работы — стычек, драк, унижений — они говорят, как старые друзья.        — Именно так, гордись и носи свою тигриную шкуру с достоинством, — шутливо сказал Рюноскэ, но с таким серьёзным лицом, что Ацуши плохо понял шутку.        Ацуши стал молча натягивать свою куртку, совсем неподходящую для суровой зимы Йокогамы, обувать кроссовки, завязывать шарф, единственное, что грело его.        — Я провожу, — сказал Рюноскэ, подавая рюкзак Ацуши. Их пальцы коснулись друг друга, прошибая тут же током.        — О, нет, спасибо, сам добегу, и не нужно так на меня смотреть, — Рюноскэ выдохнул и закатил глаза.        — Хорошо, но хотя бы постарайся никуда не вляпаться, — Ацуши закивал, уверяя, что доберется спокойно. Они попрощались и обменялись рукопожатием, нехотя размыкая руки. Рюноскэ закрыл дверь на замычку и хотел было закричать от радости, как вдруг в дверь снова зазвонили. Он нахмурился, придумывая отговорки соседке, если бы это была она.        Но на пороге стоял запыхавшийся Ацуши. Он переступил за порог, не давая и слова сказать Рюноскэ, и быстро накинулся на него с поцелуем, накрывая давно желанные губы.        — С днём рождения, Рюноскэ, — только и сказал он с абсолютно привычной улыбкой и уверенно вышел, захлопнув за собой дверь.        Рюноскэ осел на пол в полном шоке, боясь прикоснуться к своим губам, ещё горящим после поцелуя.        Тигрица подползла под его руку и замурлыкала. Она, будто чувствуя смешанные чувства хозяина, терялась о его подбородок, подбадривая.        Рюноскэ всего лишь хотел провести хотя бы этот день рождения в рамках нормы, но немного перестарался. Больше он не хотел, чтобы его украли инопланетяне.