Таблетки, алкоголь и цена спасения жизни

Игра в одни ворота - может быть не только тренировкой и выработкой навыка, но ещё и увлекательным действием, но поистине интересным оно начинается только тогда, когда к этому подсоединяется ещё один человек. Но что происходит тогда, когда к это игре присоединяется ещё один человек? В комнате было жарко, то ли от того, что июньские вечера были жарче обычного, то ли от того, что на дубовом столе стояли пустые бутылки из-под пива. Обычно, гостей в этом доме не жаловали, по той простой причине, что любая гостья женского пола непременно оказывалась в постели Кирилла, а мужчин здесь не жаловали из-за явного ощущения конкуренции, порой слишком серьёзной, и располагающей поводами для дальнейших ссор с Тимурой, что поощряла всё это. Только единственная разница была в том, что она принимала правила игры, что столько лет вёл Кирилл, и забавлялась с его реакции, когда тоже самое отражение его поступков демонстрировалось ему. Но сегодня из домашних обитателей была лишь девушка, которая предполагала провести день в одиночестве до тех пор, пока на пороге не появился Илья, за спиной которого колыхался рюкзак с чем-то, издающим бряцанье от каждого движения в сторону, а его хитро вздёрнутая бровь вверх была свидетельством того, что даже если в рюкзаке и напитки, то точно не для детей, и не для обычной дружеской беседы за чашкой чая, и судя по звону, там была тяжёлая артиллерия в духе крепкого пива, и даже одной бутылки домашнего самогона. Динамики бумбокса разрывались от песен, по жанру приходившихся ближе к металлу, но вместо того, чтобы сделать звук потише, Тимура и Илья отдали предпочтение перекрикивать музыку, даже если для этого пришлось бы сорвать голос. — А если всё-таки болезнь сойдёт на "нет"? — уточняет Илья, опрокинув в себя ещё немного пива, предварительно стукнувшись бутылкой с бутылкой, что сжимала худенькой рукой Тимура. — Тогда я уйду от Кирилла, и заживу счастливо, — отшучивается Тимура, и по её смешку, прозвучавшему хрипловато и смазанно, уходя куда-то в неё саму, уже можно было судить о том, насколько она пьяна. Не менее хмельным является уже и сам Илья, который находит эту шутку невероятно смешной и уже чуть-ли не катается по полу от смеха, от которого скручивает мышцы живота, сводит грудную клетку спазмом прокатывающейся волны смеха. — Слушай, — вдруг запоздало осознаёт Илья, почёсывая гладко выбритую щеку, вскинув в изумлении густые брови вверх, — так ты же ведь всё ещё на таблетках? — Ага-а, — протягивает с упоением шатенка, с удовольствием маньяка наблюдая, как радость затмевается осознанием, пришедшим даже после выпитого алкоголя сверх меры, а после, поддержав слова "тухловатым" смешком, опрокинула в себя ещё немного пива, и оставляя пустую бутылку на журнальном столике, поднимаясь с дивана, — да плевать, ну что может произойти? — Ну-у, — отзывается неуверенно Падарин, а после стиснув губы, роняет пьяный взгляд на напарницу, — печень тебя вряд-ли поблагодарит. — Может быть, но сдохну я всё равно не из-за этого, — отзывается с тоном холодного безразличия, так, как будто бы речь идёт вовсе не о ней, а о ком-то, кто не имеет к её жизни никакого отношения, — не из-за печени, не из-за алкоголя и даже не из-за остановки сердца, которого у меня даже нет, а просто из-за того, что в своё время я спасла жопу твоего брата, Падарин. Мужчина тягостно вздохнул, в очередной раз жмуря глаза, так болезненно, но боль в груди была куда сильнее, чем это мимолётное пощипывание в области век. Тимура умирала, медленно и болезненно, а он не знал, как помочь ей и даже того, как аннулировать сделку и сделать её ничтожной, как обвести вокруг пальца Родиона, и как сделать так, чтобы Тимура прожила столько, сколько ей предначертано судьбой. Эти мысли изводили его с той самой ночи, когда он застал Тимуру, сидящей на ступеньках дома, наблюдающей за тем, как медленно падают снежинки первого в году снега. Он не узнал о болезни первым, но он узнал первым о том, чем эта загадочная болезнь была спровоцирована. Ему было известно то, чего не знал ни Кирилл, ни Николай, ни даже Роман. И он хранил чужой секрет, потому что умел делать это лучше всего, особенно тогда, когда это касалось Тимуры. — Но.. Таблетки хотя бы уменьшают боль? — уточняет тот, оборачиваясь на подругу, а после, поднявшись с дивана, и подходя к Тимуре, которая, вдруг увлекла его в медленный танец, который совсем не соответствовал ритму громкой музыки. — Забей, — на выдохе сцеживает она с языка, обычно язвящего каждую секунду, но почему-то к Илье вещающим лишь серьёзные вещи, — давай лучше потанцуем. Ритм песни стал более жёстким и агрессивным, вбиваясь в самое сердце, разгоняя в пьяных телах куда больше адреналина, чем когда они вели совместную охоту, чем когда они прожили друг с другом не один год, буквально, деля одну постель. Это был новый глоток воздуха, приходящий только после разговора о предстоящей гибели, как будто бы вдыхаешь его после мимолётного удушья, оценивая возможность дышать полной грудью по достоинству.Каждый удар барабана резонировал в воздухе, заставляя их двигаться всё быстрее и смелее. Тимура не могла позволить себе быть слабой. Она знала, что Илья переживает за неё, и это было больно. Но в этот момент, когда они танцевали, она почувствовала себя живой, и на момент, ему самому стало значительно легче, когда на бледных щеках наконец-то проступил румянец, хотя и был он вызван слишком агрессивной активностью, которая была чужда Терновой эти несколько дней, когда она ощущала себя запертой из-за отсутствия рядом супруга. Он знал тайны, о которых было неведомо более никому. И стоило осознать это, как в тот жемомент всё вокруг стало неважным. Илья схватил Тимуру за запястье, притянул ближе к себе, и она почувствовала его тепло. Их взгляды встретились, в них горело нечто большее, чем просто страсть, это была энергия, готовая взорваться, если не найдёт другого выхода. Внезапно он наклонился к ней, и мир вокруг замер. Музыка продолжала греметь, но всё сосредоточилось на них двоих. Она закрыла глаза в молчаливом согласии, и, как обычно, поняв её без слов, его губы коснулись её, сначала осторожно, пытаясь исталковать её жест, как искра, которая может разжечь пламя. Но затем поцелуй стал более настойчивым, полным той самой взрывоопасной энергии, как ритм окружающей их песни, проникающий в каждую клеточку их существ. Каждый момент, каждая секунда оказалась насыщенной ощущениями, едва-ли сравнимые с чем-либо: сладость губ Ильи смешивалась с горечью реальности, в которой совсем скоро ей придётся столкнуться со стыдом от осознания произошедшего под развязностью алкоголя. Но Илья умеет хранить тайны, и никто, кроме них двоих не узнает ни о чём, что происходило в этих стенах, в момент, когда Кирилла не было дома. Мужские руки крепко держали её, будто боялись отпустить, и совсем не так, как это делал Кирилл. Он почти не касался её, между ними отсутствовала напрочь физическая близость, они прикаались друг к другу, в большинстве случаев только вынужденно, что было забавно, учитывая то, что сейчас её сжимают руки её и его лучшего друга. И это было так иначе, и так пьяняще, в отличие от той однотипности, что дарили ей отношения с Кириллом, что на секунду в голову забралась мысль, а что, если всё-таки расстаться с ним, и выбрать того, кто вызывает такое ощущение жизни. Того, кто ради неё готов сложить голову, дать её на отсечение, только бы с Тимурой ничего не случилось. С каждым новым аккордом поцелуй становился всё более захватывающим: их дыхание смешивалось с музыкой, создавая свою собственную мелодию. Илья углубил поцелуй, и Тимура почувствовала, как его страсть проникает в неё, как поток энергии, который невозможно остановить, как и все те чувства, что мигом вспыхнули в низу живота, ухватив добрую половину чувств к Кириллу и обрушив их, сложив, как карточный домик, внушая, будто возможно разрушить всё то, что у неё ещё оставалось, ради Ильи, что так властно прижимал её к себе, пока она растворялась в противоречивых чувствах. Музыка продолжала греметь, скрывая их бессовестное придыхание и причмокивание, погружая пространство в вихрь звуков, когда Илья резко и напористо толкнул Тимуру к холодной стене. Её спина встретилась с жесткой поверхностью, и в этот момент холод пробежался по её обнаженной коже спины, проникая под задратую вверх футболку, будучи словно электрический разряд, заставляя её вздрогнуть. Этот холод был такии резким и неожиданным, так чётко контрастирующим с жаром, которым её обдавали жёсткие ладони Ильи, но холод, окутавший её, быстро уступил место теплу его тела, которое прижалось к ней с такой силой, что она почувствовала себя в безопасности и уязвимости одновременно. Его мощная и твёрдая грудь касалась её, и она ощутила ритмичное биение его сердца, такое крепкое, что казалось, будто оно отдаётся ритмом в её собственной груди, будто бы оно у них одно на двоих. Она всецело порицала измены, на которые был способен Кирилл, но впервые, столкнувшись с этим самостоятельно, она поняла, как же окрыляет это ощущение быть желанной, да ещё и для человека, который знает тебя лучше, чем кто-либо, который не отвернулся от тебя даже после самых отвратительных вещей, о которых ты поведал ему однажды наедине, в минуту слабости. Падарин, тело которого было таким огромным, по сравнению с её миниатюрным и даже кукольным, тело которого было таким крупным, что оно обнимало её со всех сторон, припирая к стене своим весом, наклонился ближе, и она уловила его запах, состоящий из смеси древесных нот и легкого табачного аромата, который вызывал у неё мурашки по коже. Запах табака, осевший на его одежде после скуренной сигареты за разговором, мгновенно воскрешал в голове образ той самой сигареты, которую они скурили напополам, во время одной из поездок, во время одного из расследования, ставшей традицией - скуривать последнюю сигарету напополам. Это было так интимно, что Тимура даже боялась признаться даже самой себе, что первый её поцелуй был не с Кириллом, а с Ильёй, когда они передавали сигарету друг другу, дыша одним дымом, наслаждаясь его горечью, и оседающим вкусом губ друг друга. Всё в нем отличалось от Кирилла, всё было совершенно другим, совершенно иным: даже парфюм, и запах кожи, и те отличались, и отдавались в Тимуре новым всплеском эмоций и желания, такого, что даже голова начинала нещадно кружиться. Его пальцы, невероятно чувствительные и дерзкие, коснулись голой кожи её бедра. Тимура вздрогнула, не отрываясь от начавшегося вновь поцелуя, лёгкий электрический разряд пронзил ее от бедра до самых кончиков пальцев, и ей в самом деле показалось, что она услышала характерный треск электричества, прошедший по ее телу, но это был треск, надлом её принципов, на который она пошла, стерпев и приняв этоь выпад Ильи. Это было не просто прикосновение, как бывало с Кириллом, это было обещание, предвкушение чего-то большего, чего-то, что было более запретным, в отличие от сигареты или впервые отведанной баночки пива. Кожа на бедре словно ожила, покрылась гусиной кожей, и волна возбуждения, жаркая и нежная, пронеслась по всему телу, воскрешая её, возвращая к жизни так стремительно, что она уже и забыла, как ещё недавно закидывалась обезболивающими. Каждый миллиметр его огрубевших пальцев, потемневших от машинного масла, и словно горячие угли, оставлял на её бледной коже свои порочные следы, которые горели предательским огнём. Илья медленно провёл пальцами по внутренней стороне её бедра, забираясь глубже под юбку, чувствуя, как нежная кожа уже дрожит под его прикосновением, и это отозвалось в нём куда большими чувствами. Отвадить от Тимуры Кирилла была задачей со звёздочкой, и понял это Илья сразу же, когда осознал свою ошибку, познакомив их. Кирилл тянул её на дно, и Илья видел всё это, но и сделать по большей части ничего не мог, как и подступиться к ней поближе, и сделать то, о чём он мечтал с самой первой встречи. Чего ему хотелось с тех пор, когда они разделили первую сигарету на пополам.Это был вкус запретного плода, вкус желания и страсти, которые он наконец впитал, прижимаясь своими жёсткими губами к её. Неизвестно, кто из них был хуже: Илья или Кирилл, но первый, по крайней мере, был верен себе, и не отрицал, что желает только одну женщину, несмотря на то, что и сам склеивал девочек на ночь. Но из них двоих, Илья не был женат, и вместе с тем не имел любовницу, с которой делил не один гол жизни. — Мы пьяны, — отзывается тот жёстким хрипом на её ушко, закопавшись носом в длинные прядки каштановых волос, небрежно рассыпанных по плечам. — Плевать, — усмехается она, и лишь крепче стискивает его шею в своих объятиях, увещивая вернуться и завершить начатое. Плевать, насколько это аморально, плевать, даже если это поставит на кон её отношения с Кириллом. Но в какой момент музыка перестала греметь ни Тимура, ни Илья уже не знали, ведь уже тогда, когда Илья впервые отстранился от Тимуры, бросив мимолётный взгляд в сторону дивана, он встретился взглядом с Кириллом. Свет ниспадающий из-за тени Ильи, высветил лицо Тимуры, прижатой к стене, и руку Ильи, скрытую под её юбкой. Молчание повисло в воздухе, прерывая лишь отголоски музыки, еще звучащей в ушах нарушителей порядка. Кирилл стоял, окаменев от шока, его аристократическое лицо стало бледнее обычного, пухлые губы сжались в тонкую линию. Его взгляд, обычно такой задумчивости, вдруг оказался полный боли и невыразимого предательства, неясно кому адресованных, то ли Тимуре, то ли Илье, которому он верил безоговорочно, доверяя свою женщину лишь ему одному. Взгляд скользил с лица Тимуры на руку Ильи, а затем вернулся обратно. Воздух вокруг них словно сгустился, наполняясь невысказанными обвинениями и невыразимой напряженностью. Темноволосый опустил девушку на пол, отстраняясь от неё, но вовсе не меняясь в лице. Да и что он теперь может сказать, пойманный почти что за руку? Да и алкоголь давно притупил всякие чувства, кроме собственного желания быть с Тимурой, спасти её из этого омута и кругового предательства от любимого человека, пусть ради этого ему и пришлось её саму здорово макнуть в грязь, но разве можно обойтись на войне без жертв? Воздух между ними, что сгущался от невысказанного и скопившегося за секунду, вдруг разорвался, лопнув, словно мыльный пузырь. Кирилл, лицо которого стало белым как мел, резко выпрямился. Его глаза, до этого полные немой боли, теперь горели яростью. Он шагнул вперед, с силой оттолкнув Илью от Тимуры. Илья, застигнутый врасплох, пошатнулся, но удержался на ногах, его глаза расширились от удивления, смешанного с удовлетворением и желанием устроить драку прямо здесь и сейчас, и плевать на последствия. Он готов лишиться хорошего друга, но не готов терять мечту. — Предатель! — выплюнул он слова, наполненные ядом и болью. — Как ты вообще посмел после стольких лет посягнуть на неё, ублюдок?! Разве это я заслужил после всего того, что было между нами, а, Падарин? Я спасал твою жопу, а ты вместо благодарности спишь с моей женой! Кирилл, словно пружина, в моменте сжался и резко выпрямился, схватив тяжелый деревянный стул, стоящий неподалеку. Звук, когда он выдернул его из-под стола, был таким резким, словно пронзительный крик в тишине, которая осела в комнате. Илья всего на секунду отвернулся, теряя контроль, чтобы намекнуть Тимуре о том, чтобы она поднималась в комнату: не хватало, чтобы этот психопат в порыве выяснения отношений, из-за ревности поднял на неё руку. Без лишних слов, без предупреждения, Кирилл со всей силы обрушил стул на спину Ильи. Удар был глухим, ошеломляющим. Илья вскрикнул, сдавленно, и рухнул на пол, держась за спину, а Тимура, уже поднимавшаяся по лестнице, вдруг вскрикнула, инстинктивно, в три прыжка вновь оказываясь в комнате. — Кирилл, хватит! Илья! Деревянные осколки, отломившиеся от спинки стула, рассыпались вокруг побеждённого, словно осколки разбитой жизни, той спокойной жизни, когда Кирилл ещё мог доверять этому ублюдку, когда Кирилл ставил их дружбу превыше всего. Он стоял над поваленным Ильей, словно торжествовавшая справедливость, его фигура вырисовывалась на фоне остальных предметов в комнате. — Я всегда знал, что именно ты первый и станешь клеиться к моей жене, грязное животное, — с примесью иронии выдохнул Кирилл, а после, что есть силы принялся наносить один удар за другим, не стыдясь забивать соперника ногой. Любой, кто осмелился посмотреть в сторону Тимуры должен был лишиться глаз, но тот, кто осмеливался прикасаться к ней, да ещё и так осквернять её, должен был умереть, и Кирилл был готов ради осуществления такого приговора на всё. И ему не было больно от того, что он увидел её, целующуюся с другим, ему было невыносимо от того, что тем, кто её целовал, был его лучший друг.