Спасти из Поднебесной

      Поток пахучей дорожной пыли оседает в лёгких, попадает в глаза через опущенное стекло с пассажирской стороны, заставляя воспалённые склеры сохнуть и слезиться. Это мешает. Однообразный пейзаж из деревьев, отбойников и разлинованной дороги скоростной автомагистрали то затягивает белым, то расплывается. Это раздражает.       Но раздражает не сильнее, чем нарочито безразличное лицо сидящего по правую руку попутчика.              Какузу за рулём с раннего утра. Сначала он закрывает долгосрочный заказ, затем, получив сообщение от Яхико, давшего добро на перерыв, сворачивает с двадцатого маршрута, по которому катается туда-сюда вот уже несколько дней, и направляется на север, прямиком в Сиэттл: трак нуждается в техосмотре, они умудрились просрать все сроки.       Крайний заказчик оказывается параноиком, дважды меняет точки приёмки груза и выносит Какузу мозг все те три дня, что он вынужден на свой страх и риск таскаться по Орегону с контрабандным товаром, попутно занимаясь и рядовыми дальнобойными доставками. Их едва не палит незадачливый стажёр на складе производства, куда Какузу везёт поставку материалов — благо, обходится.       К вечеру пишут с сервиса: заявка на техосмотр отменена из-за слетевшего трансформатора. Предлагают перенести на ближайшую дату. Какузу отказывается и делает бронь уже в Бисмарке: задерживаться в Сиэттле больше, чем на сутки, не входило в планы.       Не проходит и часу, как с ним связывается Кисаме, у него к ним какое-то срочное дело. У него и, что неожиданно, у Забузы. Кажется, техосмотр в Бисмарке также придётся отменить.       «Какузу, дружище, приезжай…»       Параллельно ему выносит мозг Хидан. В последнее время у них вообще как-то не ладится: бесконечные обиды, взаимные претензии, перепалки на ровном месте — всё это вводит Какузу в перманентное недоумение и состояние периферийного душевного раздрая.       Разбираться, что к чему и почему идёт через одно место, у Какузу банально не находится сил. Предпосылок нет, догадок — никаких. Хидан просто одномоментно и без объяснения причин превращается в стервозную суку.              Неудивительно, что к сегодняшнему дню Какузу в край задалбывается.              Хочется залечь в ванну и отмокать до ощущения скрипа и ватных ног, но вместо этого ему светят разве что склизкие кафельные стены душевой кабины мотеля с перебоями горячего водоснабжения. Хочется упасть на кровать и утонуть в мягкости матраса — так, чтоб вдавить вечно напряжённую спину и шею в перину, почувствовать тяжесть собственного веса и блаженную расслабленность в мышцах. Вместо этого — жёсткий матрац, малость скрипящий деревянный каркас одноместной койки и отвратительного качества подушка, после которой позвонки ещё долго не хотят вставать на место и отдаются ноющей болью вверх по хребту.       В мотелях, где они останавливаются, не просят документов, а, значит, по ним не отследить маршруты — этим и руководствуются, хотя, чего греха таить, цены в приличных гостиницах кусаются отнюдь не прилично. В нормальных местах отдыхают только в перерывах между рейсами, благодаря чему Какузу до сих пор помнит, что такое душистое постельное бельё, завтрак в номер по утрам и отсутствие мельтешения напарника под носом, куда ни повернись.       Как говорит Хидан, старость — не в радость. Какузу не стар, его тридцать восемь лет ещё очень далеки от преклонного возраста, однако он не пытается оспаривать чужие глумливые издёвки. Вне сомнений, эта работа забирает у него по меньшей мере с пятак, а то и с десяток лет жизни, и это не считая того, что в последнее время он всё чаще дымит, как паровоз (тоже со слов Хидана).       Теперь добавляются ещё и проблемы со зрением. Глазная розацеа развивается медленно, но верно, напоминая о себе сеткой алых вкраплений поверх некогда здоровых склер. Сказываются постоянно напряжённые глазные мышцы из-за долгого сидения за рулём и, если верить офтальмологу, психологический стресс. Какузу приобретает целый перечень очков для различных нужд: фотохромные, для чтения и, разумеется, давно освоенные, но теперь стоящие втридорога поляризационные.       Но сейчас ещё не так темно, чтобы надевать последние, и уже недостаточно светло, чтобы закрыться от пыльного потока воздуха обычными солнцезащитными линзами. И Какузу это не то чтобы даже раздражает. Скорее, удручает. Ведь Хидан о его проблемах прекрасно осведомлён.       Тем не менее, просить закрыть окно язык не поворачивается. Хидан — та ещё заноза в заднице, любящий разводить драму на пустом месте и отчего-то считающий, что все вокруг должны ему подыгрывать. Послушаться — послушается, но ценой в пару-тройку испорченных нервных клеток, коих у Какузу и так тратится непозволительно много, особенно в последние пару недель.              Хидан — эталон не только неотёсанной грубости, но и местами совершенно неуместной для двадцатипятилетнего лба инфантильности. Манерные отмашки и надутые губы — полбеды, острый на «милости» язык и полное отсутствие тормозов — вот это уже серьёзнее.       Хидан — дикий, бойкий и малость без башки. Обманчиво безобидный на вид благодаря огромным глазам едва не в половину лица и умению строить елейные мины. Смазливая мордашка в своё время помогла ему оставаться на плаву, хоть и с трудом, а иногда ещё и с кровью и потом, — и всё в буквальном смысле. Однако теперь, когда нужда сводить концы с концами любыми доступными способами изжила себя, Хидан забывает о своих прежних повадках и принимает куда менее приятную на вид, зато куда более честную личину.       И тем не менее, старые привычки не отпускают его так просто, а некоторые механизмы воздействия на людей али психологические приёмы в общении так и вовсе оказываются весьма полезны и в нормальной повседневной жизни. Поэтому Хидан продолжает ими пользоваться, вполне возможно, даже не осознавая. Оно — контрастное, приторно-фальшивое, кишащее скрытыми мотивами — и есть часть него самого.       Кисаме любит пускать гнусные шуточки на тему хидановой профдеформации.       «Такой пиздлявый рот всюду огребёт — одно, что за грубость не накинут и полусотни зелёных. И где ты только подобрал его, Какузу?..»       Какузу исправно просит его заткнуться.       Кисаме — неплохой человек, просто не ведает, о чём говорит, ибо не видел того, что видел Какузу, и не знает всей предыстории, а потому порой мелет лишнего и перегибает палку там, где Какузу, вопреки давней дружбе, готов тянуть её в четыре руки на сторону Хидана хотя бы из чувства справедливости.       — Спасибо! Спасибо вам, господь всемогущий, если б не вы, мне б точно был конец! Господи, я по гроб жизни вам обязан… Спасибо! Господи…       — Прекрати взывать к богу. Меня зовут Какузу.       «И где ты только подобрал его, Какузу?..»       Подобрал — не совсем верное определение. Подбирают щенков у обочины. Хидана же он натурально вытаскивает из лап если не смерти, то паршивой участи уж точно. И делает он это даже не из светлых побуждений человечности — скорее, по совершенно необъяснимой дурости, охватившей его в моменте.       Какузу людей не жалко. Юнец двадцати лет отроду некогда вызывает в нём далеко не жалость. Нечто сродни чувства родства поднимается в Какузу резким всплеском мутной, пенистой волны, когда ревущий навзрыд, избитый, полураздетый, однако бегущий со всех ног и готовый отбиваться до последнего белобрысый, худощавый пацан цепляется за выступающие части прицепа его тягача и умудряется продержаться в таком положении ровно столько, сколько требуется для того, чтобы оторваться от группы преследователей.              На шее у пацана болтается крестик на верёвке.       На шею Какузу заведомо ложится груз ответственности.              Приходится тормозить, чтобы подобрать мальца, и петлять по просёлочной дороге, молясь, чтоб пусть и малогабаритный, но всё же довольно крупный трак нигде не застрял. При Какузу всегда есть оружие, но применить его означает риск оставить следы, а посему и причина на то должна быть веской. Увы, спасение случайно встреченного на ночной трассе щегла — не то, что подходит под описание оной. Не для начальства уж точно.       А уж с учётом того, кем в конечном итоге оказывается спасённый мальчишка…       Тишина, нарушаемая лишь привычным рыком мотора и шелестом колёс, внезапно прерывается:              — Долго ещё?       — До Сиэттла чуть меньше тридцати миль.       — Кайф… Хочу выпить. И в покер. Поедем в отель с игровым залом? Я уже нашёл парочку, пока заправлялись.       — Пиво как максимум. И не больше бокала. Выезжать рано утром, мне нужно выспаться.       — Три бокала и покер — и я поведу первым, пока ты будешь отсыпаться.       — Не обсуждается.       — Да почему?!       — Мы это уже проходили. Ты проиграешь, надерёшься в хлам и с утра не сможешь не то что сесть за руль, а даже глаза открыть.       — Было-то пару раз!       — Да-да, из двух. Повторяю, это не обсуждается.       — Пф, ну и хрен с тобой! Доедем до Бисмарка — свалю от тебя и как следует оттянусь, пока есть время. Сможешь отсыпаться, сколько влезет — не буду мешать.              По салону разносится резкий выдох. Какузу не смешно, но иронически забавно, и усмешка сама по себе заменяет едкое: «Куда ты денешься?». Ему этот фарс знаком и давно наскучил, ибо повторяется он едва ли не дословно на протяжении последних пары лет, притом всё чаще с каждым пролетевшим месяцем.       Цикличность. Для кого-то страшное слово, но для Какузу оно — гарант постоянства. Пускай, опять-таки, раздражает.       Времена меняются, сезоны сменяют друг друга, глобальное потепление набирает обороты, ядерная политика терпит крах в который раз за историю, власти превращаются в клоунов, активисты — в цирк уродов, всеобщая американская мечта потихоньку летит в пизду… А Хидан ебёт Какузу мозг, наращивая амплитуду фрикций и резкость движений.       Привычно. Не пугает. Почти не досаждает. Едва ли устраивает, но что уж поделать.       Стабильность в полном её отсутствии — тоже стабильность. По крайней мере Какузу знает, чего ожидать, а потому даже не злится, когда Хидан в очередной раз закатывает глаза и строит оскорбленную рожу.              Заводится тот с полуоборота. Ещё недавно оборотов могло быть все три, к тому же полных, до упора и тихого щелчка — и хоть бы хны. Хидан никогда не был малодушным. Что-то медленно и верно раздувает давно тлеющее кострище, но откуда сквозит, Какузу категорически не понимает. Спрашивать у Хидана бесполезно и подавно.       Возможно, таким образом Хидан привлекает к себе внимание, вот только зачем — хрен разберёшь, Какузу и так с ним бок о бок двадцать четыре часа в сутки.       А может, Хидан просто любит действовать ему на нервы.       Раньше такого не было. Раньше, будучи сопливым юнцом, Хидан только и мог, что заглядывать Какузу в рот. То ли чувство благодарности притупляется в нём с годами, то ли истинный скверный характер выходит наружу — неясно, а только Какузу порой ловит себя на том, что вспоминает былые деньки с ностальгией.       Толку-то?       Юнец растёт, мужает, набирает в мышечной массе, теряет последние следы детской мягкости, а вместе с той и непоколебимую веру в бога. Какузу ему даже не наставник, однако не может не признать, что отчасти взращивает в Хидане его новое «Я». Ничего из того дерьма, что лезет из Хидана по итогу, он, разумеется, сеять не планировал. Его побуждения в кои-то веки, можно сказать, бескорыстны, хоть и по понятным причинам выгодны.              Один в поле воин, но вдвоём спокойнее.       Хидан — чистый мезоморф, казавшийся доходягой лишь из-за скудного рациона и прежнего образа жизни. Принявшись за мальчишку, Какузу насилу заставляет его питаться по чётко выверенной норме и прививает привычку заниматься с дополнительными весами хотя бы дважды в неделю.       У Хидана отличная координация движений и паршивая концентрация внимания. Какузу учит его стрелять и в процессе едва не схватывает пулю, когда в один из дней Хидан забывает выставить предохранитель.       Следующие полторы недели Хидан щеголяет с добротным фонарём над скуловой костью.       Через полтора месяца он легко попадает по движущимся целям.       Хидан неплох в быту, если вовремя пнуть под задницу. Он умеет готовить и в самом деле любит уборку, та его успокаивает куда лучше ненавистного чтения книг, за которые Какузу заставляет его засесть исключительно в целях ознакомления с действующими автострадами всех пятидесяти штатов, а также с внутренним устройством простейших траков и легковушек.       На права Хидан, к слову, сдаёт с первого раза. Сам, без подкупа, зато под началом Какузу.       В первый год, когда выдаётся свободное от заказов время, они ездят в Айдахо, в одно из убежищ, предоставляемых корпорацией, на которую оба теперь работают. Там — хутор и ни единой лишней души на мили в округе, только глупые коровы и пара фермеров — «своих» сторожил.       Там Хидан продолжает обучаться стрельбе, а заодно и вождению по бездорожью. Разок переворачивает старый внедорожник, получает вторых за их знакомство воистину смачных пиздюлей, копается в остатках сельскохозяйственных колымаг под одобрительные смешки, бросаемые Какузу украдкой, и чинит свой первый движок.       Эти немногочисленные дни походят на утопию чьих-то чуждых воспоминаний. Будто не с ними. Будто в другой жизни. Выглядит слишком нормально, вспоминать об этом малость грустно.       Наверное, Какузу всё же стареет, если не телом, то душой.       Вскоре Хидан теряет интерес сидеть в глуши и начинает шататься по всем крупным городам, на которые приходятся периоды затишья. Поначалу Какузу мотается в Айдахо без него, но вскоре прекращает — толку от одиночного пребывания там никакого. Да и Хидан оказывается весьма проблемным: то лезет в драки, то упивается в хлам, а в последнее время ещё и повадился проигрывать все сбережения в азартные игры.       У Хидана появляется дурная тяга к блестящим цацкам и ярким шмоткам. Проходит немного времени, прежде чем Хидан предстаёт перед Какузу сначала с серьгами в мочках, а чуть позже — и в хрящах ушей. Вскоре под раздачу попадают язык и пупок. С последнего Какузу выпадает в осадок, но никак не комментирует — не его дело, да и не худший вариант, если поразмыслить. То ли ещё будет.       О том, с кем и как Хидан проводит свободное время, Какузу предпочитает вовсе не знать. Однажды он ловит его возле туалетной кабинки бара, пьяного, со следами чужой спермы на щеке и смятой купюрой в сотню долларов в зажатой ладони.       Избивает прямо там. Грозится, что ещё хоть раз — и выкинет за шкирку.       Больше не ловит. Хидан либо начинает лучше скрываться, либо перестаёт трахаться за деньги по привычке и начинает трахаться за бесплатно.       Словом, Хидан окончательно взрослеет. О мирных деньках и стрельбе по воронам в перелеске за хутором Какузу быстро забывает.       Хидана не вносят в реестр «Акацуки» — слишком проблемно с учётом криминального прошлого его почившего папаши, но он всё равно быстро становится на слуху у всех перевозчиков.       На дурном слуху.              «И где ты только подобрал его, Какузу?..»              Для всех недовольных у Какузу один посыл — на три весёлые и всем известные. Хидана он подобрал там же, откуда когда-то забрали его самого, с разницей разве что в обстоятельствах, суть которых, впрочем, всё равно заключается в одном простом желании — жить, а не выживать.       Оно всем охота, — от несправедливо осуждённого за серию убийств кардиохирурга до малолетней проститутки.       Вот и живут они таким образом практически пять лет кряду.              И было б славно, кабы не было беды.       В этот раз они ссорятся аккурат на выезде из Портленда из-за сущей мелочи.       Хидан едет тихо аж два с лишним часа: молчит в пути, молчит в придорожном кафе, молчит на заправке, даже когда Какузу отправляет его на кассу, но не даёт карту. Упрямец расплачивается из своих карманных и ничего не говорит.       Какузу это озадачивает и, чего скрывать, малость удручает.       Ощущение, что всё катится к чёртовой матери, усиливается.       Хидан раскрывает рот лишь на финишной прямой к Сиэттлу, и то только за тем, чтобы развести очередной маленький, пустой скандал.       Какузу отвечает ему без запала. Все ещё хочется курить, помыться и поспать. И чтобы Хидан поднял чёртово стекло.              — Планы поменялись. Мы не едем в Бисмарк.       — Почему это?!       — Звонил Кисаме. У него к нам дело, — подумав с пару секунд, Какузу добавляет: — У него и Забузы. С Яхико всё обговорено.       Хидан, только что явно желавший послать «рыбье мудло» куда подальше, заметно тушуется.       — Какое ещё дело?       — Сказал, расскажет при личной встрече.       — И куда нам теперь?       — По девяностой магистрали до Спокана, оттуда на второй маршрут, по нему напрямую до Майнота. *       — Майнот? На кой хрен тащиться в эту дыру?! Ещё и большая часть пути по второму, там же срань, вечные ремонты!       — В Монтане неспокойно. На границе прорыв, федеральную магистраль точно будут патрулировать.       — Так мы ж всё равно пустые!       — Лучше не светиться. У нас в запасе двое суток, вот и потратим их с умом.       — На протирание очка в трясущемся траке, ага, блеск. Ну хоть назначьте встречу в Бисмарке, до него от Майнота рукой подать.       — В Майноте ждёт человек. Нам назначили встречу, с нас — явиться вовремя.       — С каких пор у тебя личные встречи с заказчиками?       — Это не заказчик.       — А кто?       — Я же сказал, узнаем на месте.       — Славно. Ну и поезжай. Раз это не заказ, значит, меня не касается. Решайте свои личные дела, а я в Бисмарк на попутке — оттуда и заберёшь.              Виснет пауза.       Какузу ведёт челюстью до хруста.       Хидан опасливо замирает.       Личных дел у Какузу уже который год кряду нет, и всё благодаря ему. Хидан — составляющая его рабочих и выходных, дерьмовых и обычных будней, потому что Какузу какого-то хрена чувствует ответственность по сей день, а Хидан не стремится отделиться от него, хотя имеет на то тысячу и одну возможность.       Даже поездка в Бисмарк — изначально лишь личное дело Какузу, однако и оно автоматически становится общим. У Какузу в Бисмарке дом — единственное наследие от почивших родителей, которое давно уж следует проведать. Хидан заявляет, что едет с Какузу, едва узнаёт о его намерениях, оправдываясь тем, что хоть в Сиэттле, хоть в Бисмарке найдёт, чем заняться, лишь бы были крупные игровые точки да бары.       Какузу соглашается, но после всех разборок оказывается в шаге от того, чтобы послать Хидана и забыть о нём хотя бы до следующего заказа. Кисаме с его внезапной просьбой явиться практически в соседний городок всё в той же Северной Дакоте спасает ситуацию.       Ну, либо усугубляет её с учётом того, что Хидан становится всё более невыносимым.       Ебучий сюр. Ни одна баба не выносила Какузу мозг так, как это делает Хидан. Может, потому, что тех, в отличие от него, Какузу благоразумно держит на расстоянии.       Попробовать, что ли, эту же схему и с Хиданом…       — Ты, видимо, не расслышал. На встрече ожидают нас — значит, явиться должны оба.       — А я каким боком? Я даже не числюсь среди ваших официально, да и приятель твой меня явно недолюбливает. Ещё и легавый придачу! Вот нахрена мне с ним видеться?       — Вот у него и спросишь. А теперь, будь добр, заткнись и не мешай. И подними это ебучее стекло, наконец!       — А нехер капли забывать! Ты ж их в каждом мотеле на зеркале в ванной оставляешь.       — Тебя забыл спросить.       — Ага, и это тоже.       Хидан отворачивается к окну, складывает руки на груди и делает вид, будто занят пейзажем снаружи. Но стекло всё-таки поднимает.       Какузу только вздыхает.              Вот и поговорили.

***

      За окном расстилается утренняя туманная завеса. Ставни нараспашку, прохлада бьёт в лицо, но не бодрит, равно как крепко заваренный кофе, приевшийся на вкус. Голова гудит, но не слишком сильно, — спасибо таблетке обезболивающего, хотя и она не убирает ощущение давления где-то глубоко под воспалёнными глазами. Лёгкая боль возникает, даже если просто перевести взгляд в сторону, будто глазные яблоки стремятся вылезти наружу. Руки малость дрожат, но непонятно, от слабости или от холода. Может, от всего сразу.       Мангетсу толком ничего не ест. Его тошнит от постоянного стресса. Аппетит отбивает на корню. Приходится кидать по два кубика сахара в каждую чашку кофе, чтобы хоть как-то повышать уровень глюкозы. Мангетсу любит сладкое, но и оно теперь вызывает рвотные позывы. Он блюёт минимум по паре раз на дню, но кроме желчи и скудных крох насилу проглоченной пищи в нём ничего нет.       Мангетсу нужно поспать, но он не может. Перебивается кратковременным дневным сном раз-два в сутки, каждый — едва ли дольше полутора часа. Ночью не спит совсем. Наступает нервная депривация.       Не засыпается даже под таблетками. Мелатонин — пустышка, никогда ему не помогает, а тащиться к платному медику за рецептурными седативными, во-первых, слишком дорого, во-вторых, рискованно. Мангетсу давно шагает по пути исправления, однако люди свято верят в то, что бывших наркоманов не бывает, а посему подозревают тех в возвращении на кривую дорожку при любом удобном случае.       Забавно, Мангетсу ведь даже не нюхал…       Спать страшно. Проспать звонок от следователя или долгожданные вести, будучи под седативными — проще простого. Мангетсу помнит ощущение полной изоляции от внешнего мира, когда кетаминовая яма засасывает в себя без остатка и дарит блаженный покой. Лишь изредка эти воспоминания вызывают едва ощутимую ностальгию — чаще же всего досаду, а с недавних пор и нарастающую ненависть к себе.       Ведь всё могло бы обойтись, не сиди он на этом дерьме.       — Мангетсу, ну, приезжай, пожалуйста… — братский голос дрожит. Суйгетсу не пытается разжалобить, взаправду вот-вот разревётся в трубку. Он звонит в энный раз за неделю. Дважды присылает СМС с просьбой приехать, а сегодня, наконец, дозванивается и умоляет забрать его.       До этого он пытается достучаться до брата лишь по выходным, всякий раз укладываясь по меньшей мере в двенадцать гудков. Но…       «Абонент не может ответить в данный момент. Пожалуйста, перезвоните позже».       Крайний раз Мангетсу звонит ему сам в день рождения. Суйгетсу исполняется одиннадцать.       Тремя днями ранее Мангетсу стукнуло двадцать один. Брат звонил, чтобы поздравить, но Мангетсу не смог поднять трубку, потому что ширнулся ещё с утра в честь красной даты и продолжал догоняться, пока не вырубился под вечер. Так и отпраздновал.       Мангетсу покидает отчий дом, едва заканчивая школу, с благими намерениями: хочет заработать на учёбу. Маленький брат остаётся с матерью. Уже через пару месяцев у той появляется сожитель, через полгода они расписываются. Теперь мать спивается не в одиночку, а Мангетсу больше не может отбирать у неё бутылку.       Вместо этого он подсаживается на фарму.       Мнимые знатоки любят пускаться в размышления о том, что наркоманы ступают на кривую дорожку не от хорошей жизни. Оправдывают, твердят, что от такого никто не застрахован. Отговорки. Люди ведь не суют пальцы в розетку, зная, что та ударит током, так почему с наркотиками действуют другие правила?       Мангетсу, к примеру, жил вполне сносной жизнью как раз ДО тех пор, пока не подсел. Да, у него не было безусловно счастливого детства: смерть отца, отдаление матери, насмешки со стороны сверстников за излишне субтильный и, если верить им, женоподобный вид, — всё это так или иначе подпортило впечатление о прожитых детских и подростковых годах. Но это не было причиной для падения. Причин вообще не было. Просто в один момент ему вдруг становится интересно, каково это — тыкать вилкой в розетку под напряжением.       Мангетсу не чувствует себя жертвой обстоятельств, заложником детских травм али душевным страдальцем ни в период зависимости, ни теперь. Только идиотом.       Три года по отбытии из дома пролетают, как три дня. Наркотики — очень затратное увлечение как в плане времени, так и финансов. Мангетсу спускает все сбережения и начинает перебиваться подработкой как курьер. Доставляет примерно то же, что принимает, с разницей лишь в группах одурманивающих веществ — «аптека» звучит солиднее, чем «синтетика», хотя что то, что это — дерьмо из одной выгребной ямы в руках торчков. Рисует рецепты благодаря приятелю с медицинского, молится, чтоб не спалили, забывает о проблемах.       Но те настигают его подло, со спины. И настигают в виде братского голоса в телефонной трубке:       «Ну, приезжай, пожалуйста…»       Мангетсу приезжает. Сам не знает, как, но находит и время, и силы. Суйгетсу звучит слишком отчаянно для того, чтобы спокойно проигнорировать его. Кажется, что-то случилось, и это что-то серьёзнее простых детских заморочек вроде двойки по математике или неудавшейся школьной любви.       Так оно и оказывается.       На Суйгетсу побои. Не слишком много, но те, что имеются, нанесены очень грубо. Синяк под рёбрами такой, будто Суйгетсу пинали, ссадины на спине, будто тащили какое-то время по жёсткому ковру, — как раз такой лежит в гостиной, растянувшись почти во весь пол. Всё скрытно. Только там, где не видно из-под одежды.       Сомнений в том, чьих это дело рук, не возникает ни на секунду.       Мать отчима не выгораживает, но и не раскаивается. Кидает что-то о детских капризах, за что Мангетсу и сам едва не бьёт её наотмашь по напудренной щеке. Он сцепляется с отчимом, орёт и кидается, как бешеная псина. Намеревается позвонить в полицию, грозится органами опеки и уже набирает экстренный номер, когда слышит тихий голос матери:       — Его заберут в приют. В лучшем случае определят в наш штат. Ты этого хочешь?       — Ни в какой приют его не отправят! Я сам заберу его!       — Пф, кто — ты?! — отчим смеётся ему в лицо. — Без жилья, без работы? Да тебя даже в зал суда не пустят, щенок!       — Лучше заткнись!       — Нет, маленький! Это ты заткнись и внимай…       Дальше Мангетсу слышит то, что заставляет его обессиленно, точно в замедленной съёмке опустить руку с зажатым мобильником, на экране которого так и остаётся висеть ненабранное «911».       Отчим без спроса вытряхивает содержимое его рюкзака и торжественно демонстрирует блистеры печально известных всем препаратов. Смеётся, говоря, что давно догадывался, и грозится рассказать властям о его зависимости. Говорит, что наркоманов забирают в диспансеры, откуда даже звонить не дают. Наседает, спрашивая, на что он собрался содержать ребёнка, а затем и вовсе даёт затрещину, повелевая проваливать из «его» дома.       Мангетсу ничего не остаётся, кроме как уйти под жалобные всхлипывания Суйгетсу, оставшегося стоять позади матери. Та, кажется, пыталась успокоить его, даже позволила схватиться за подол её домашнего платья, будто малому дитю. Мангетсу даже допускает мысль о том, что, быть может, воспринял всё слишком близко к сердцу из-за принятой накануне дозы, а Суйгетсу чересчур драматизировал.       Но то лишь мера самоуспокоения. Мангетсу видел всё своими глазами — продолжает видеть и дальше.       Он начинает навещать брата по возможности. С отчимом старается не пересекаться, уговаривает мать пойти навстречу и сигнализировать, когда того нет дома. Пару раз ссорится с ней, пытаясь вразумить, тычет в каждый оставленный на Суйгетсу синяк, не трогая того и пальцем, дабы не давить на больное. Но мать не желает ни слышать о разводе, ни даже сжалиться над собственным ребёнком. Эта тупая сука пропивает мозги ещё после смерти первого мужа, родного отца сыновей, — с тех пор в себя не приходит.       Мангетсу начинает раздумывать, как забрать Суйгетсу себе, но натыкается на тысячу и одно препятствие. У него нет и не предвидится сносного жилья, нет денег на содержание подрастающего подростка, нет образования, нет постоянного места работы. Это вгоняет в отчаяние и, вопреки здравому смыслу, заставляет принимать чаще и больше.       Он несколько часов изучает действующее законодательство, после чего с горя закидывает в себя сразу несколько препаратов, которые навряд ли сочетаются. Он консультируется с бесплатным юристом и понимает, что хоть без, хоть с помощью работника государственной конторы у него нет шансов. Вечером того же дня он запивает нормотимики водкой, желая забыться.       Идут месяцы. Суйгетсу уже тринадцать. Его систематически избивают по очевидным причинам: то шумит слишком много, то приходит поздно, то не успевает выкинуть вырванные страницы дневника с плохими оценками. Всё прозаично и пиздец как печально. Настолько печально, что в один из дней, когда они сидят в обнимку прямо на полу их некогда общей детской, Мангетсу накрывает, и он глотает солёную влагу, бесконтрольно бегущую по щекам, вжимая голову Суйгетсу в своё плечо. И это так глупо и жалко: лить слёзы перед младшим братом, которому как раз таки полагалось реветь и сокрушаться в своём незавидном положении.       Чувство собственного бессилия придавливает к земле, втаптывая лицом в грязь. Осознание того, насколько никчемной жизнью все они живут, опускается непосильным грузом на плечи степенно и неумолимо, точно пресс.       Но всё радикально меняется в один на диво погожий день. Мангетсу запоминает его особенно хорошо, потому что золотистое свечение первого за весну солнца, бьющего мощным лучом через открытое окно, буквально выжигает ему сетчатку, пока он валяется на голом полу чьей-то квартиры, мучаясь от судорог и теряя сознание.       Он наконец-то ловит передоз.       Радиоприёмник начинает барахлить. Мангетсу морщится, настраивая тот как следует. Скоро должны начаться утренние новости, во время криминальной сводки перечислят имена тех, кому этой ночью довелось стать преступником или жертвой, а затем перейдут к именам без вести пропавших: кого нашли живыми, кого — мёртвыми, а кого продолжают искать.       Имя Суйгетсу крутится среди последних вот уже двадцать семь дней. Сегодня пойдёт двадцать восьмой.       «Отличительные черты: юноша пятнадцати лет, среднего роста, худого телосложения, альбинос, в момент пропажи вероятно был одет в…»       — …светлые джинсы, сиреневую безрукавку, белые кеды бренда «Converse», — шепчет Мангетсу в унисон диктору.       Ровный, равнодушный тон. Бесцветный голос. Диктору совершенно точно нет дела до несчастных из списка пропавших, его задача простая — отчитать информацию и завершить сводку.       Мангетсу хочется вырвать ему голосовые связки за одно только безразличие.       «Местоположение подростка остаётся неустановленным. Если вам что-либо известно, просим обратиться по номеру…»       Цифры, заученные наизусть, повторяются дважды. Номер горячей линии. Мангетсу знает, что каждый день на него поступает множество звонков, но ни один не приводит к долгожданному результату. Людям нечего делать — вот и звонят со всех уголков штата, заливаясь соловьём о подозрительных машинах и одиноких белобрысых мальчиках.       Мангетсу злобно и искренне желает каждому из них хоть раз пережить то же, что и он.       Делу Суйгетсу уделяют довольно много внимания, моментально собирают поисковые группы, расклеивают листовки и даже пускают тревогу по «Amber Alert» в первые двое суток после пропажи, несмотря на то, что прямых указаний на похищение нет.       Мангетсу участвует во всех поисковых вылазках, экстренно учится обращению с псами-ищейками, таскается по округе в компании полицейских и волонтёров, игнорируя уговоры взять хоть небольшой перерыв на отдых, — но всё без толку. Проходит двадцать один день, и активные поиски сворачивают.       Приезжие волонтёры покидают Майнот один за другим: вскоре после Суйгетсу в соседних городках пропадает ещё двое подростков, и полиция начинает подозревать серию похищений. Но одного из пропавших ребят находят практически сразу — всего лишь сбежал из дома, а второго вылавливают со дна Норт-Лейка.       С этих пор выдержка Мангетсу трещит по швам.       Он чуть ли не слёзно просит выделить ему пса, чтобы продолжить самостоятельные поиски, но ему отказывают. Он не раз тащит то пьяную, то страдающую от похмелья мать в полицейский участок сначала для дачи показаний, затем для допроса, потому что начинает подозревать её причастность к пропаже брата. Вмешивается отчим. Оба остаются вне подозрений, заочно обвиняются только в халатности, а Мангетсу получает тонкий, но прозрачный намёк прекратить мельтешить под носом у следствия.       Он им не нравится. Несмотря на все старания, к нему относятся с опаской и, пожалуй, даже с пренебрежением. А всё потому, что…       — Бывших наркоманов не бывает, — морщится коп, прибывший в госпиталь. Врачи ожидаемо сигнализировали о поступившем пациенте с передозировкой, едва тот пришёл в себя.       Мангетсу смотрит на здоровяка в форме с больничной койки и чувствует, как к горлу подкатывает ком. Только не снова. Его и так знатно вывернуло на глазах у этого же копа, ибо тот явился по его душу аккурат к началу очередного приступа рвоты. Мангетсу теряет уйму и без того недостающих килограммов за последние пару дней.       Капельницы, сменяющие друг друга, действуют.       Дрянь из организма выходит.       Его начинает ломать.       — Тебе светит срок, парень.       — Я не храню и не распространяю, — без стыда врёт Мангетсу.       — Поддельные рецепты тоже не ты рисуешь?       — За такое не сажают. А употребляю недавно, попробовал всего раз, — снова врёт. Зачем — непонятно. Ему не тычут под нос повесткой в суд, значит, хотят только поговорить. По крайней мере пока что.       — Судя по рецептам, давно, — хмыкает коп, — и судя по состоянию твоей крови. В курсе, что у тебя печень разрушается?       — Генетика хреновая.       — И ты решил добить себя раньше неё?       — А не моё ли дело?       Коп снова хмыкает. А затем выкладывает всё напрямую, по видимости, поняв, что Мангетсу не намерен ни оправдываться, ни слёзно умолять простить его.       Копу нужна сделка. Мангетсу должен сдать того, кто подделывал рецепты, а вместе с ним и поставщика товара, который Мангетсу доставлял. Оказывается, его давно пасут, но подходящего момента для облавы всё не находилось: из-за морального упадка и плохого самочувствия Мангетсу не брал заказы вот уже месяц, живя и принимая в долг. Его передозировка, как бы иронично ни звучало, сохраняет ему свободу и, быть может, даже жизнь.       Мангетсу без раздумий идёт навстречу и сдаёт знакомого фармацевта. Потому что…       — У тебя ведь ни цента за душой, чем ты расплачивался за рецепты?       — Очевидно же.       — Натурой?       — Нет, только жопой.       С поставщиками сложнее. Сдать крупную шишку — это вам не приятеля кинуть. Но и здесь ему предлагают сносные условия:       — Пройдёшь по программе защиты свидетелей, предоставим конфиденциальность и полную анонимность, — заверяет коп. — Дальше — программа реабилитации. Тебе помогут слезть и предоставят варианты трудоустройства. Может, даже выбьешь себе социальное жильё.       Его мотивы Мангетсу непонятны. По-хорошему, его бы задержать да допросить, а потом бросить в карцер до суда и пришить статью за соучастие. Но нет. Ему зачем-то помогают.       И Мангетсу решает рискнуть.       К моменту его выписки из госпиталя всех главных причастных к делу о торговле наркотиками задерживают. Никто так и не узнаёт имя тайного информатора. Остатки шайки, судя по всему, разбегаются по штатам, — в Дакоте не остаётся никого, кто бы мог заявиться к Мангетсу с претензиями.       Мангетсу регистрируется в реабилитационном центре. За ним наблюдают, таскают по врачам, выписывают лекарства для восстановления печени, рекомендуют набирать вес, заставляют ходить на нелепые психологические тренинги и приватные беседы со специалистом.       Мангетсу начинает работать курьером, на этот раз самым обыкновенным развозчиком жёлтой прессы и почтовых писем. Денег едва хватает на оплату койки в ночлежке и скудное пропитание, но он не жалуется.       Возобновляются поездки в родительский дом. Мать проинформировали о происшествии с передозировкой сразу, но, как оказывается, отчиму и брату она об этом не рассказала. Мангетсу кивает ей в знак благодарности, когда выходит из комнаты Суйгетсу, встретившись с тем впервые за долгое время. У них всё по-старому: брат в синяках, мать — тоже, но по-прежнему бездействует.       Вскрывается, что она беременна.       Спустя какое-то время в реабилитационный центр заявляется тот самый коп. Он встречает Мангетсу на выходе из кабинета психолога и отводит в служебную машину на разговор.       — Я не представился в прошлый раз, — говорит коп, протягивая крупную, мозолистую ладонь. — Меня зовут Забуза Момочи.       — Моё имя вы знаете, — Мангетсу протягивает свою, раза в два меньше, для рукопожатия.       Забуза сообщает, что Мангетсу дают социальное жильё — квартирку в окраинном районе Майнота. Отдаёт ключи, отвозит на старое место, дабы забрать немногочисленные пожитки, знакомит с хозяином новых апартаментов, оплачивает первый взнос за электричество и газ, наказывая начинать копить на следующий.       Мангетсу задаёт мучающий его вопрос:       — Почему я?       И то не только о жилье. То обо всём сразу: о минувшем мимо него судебном процессе, об устройстве в рехаб, о помощи лично этого копа. Тот усмехается, отвечая уклончиво:       — Ну, мы же следили за тобой какое-то время…       — Что с того? — не сдаётся Мангетсу. — Вы бы не сжалились над рядовым наркоманом. Могли просто переключиться на другого курьера, облаву не пришлось бы откладывать так долго.       — А ты умён. То же самое мне твердили коллеги.       — Так почему не послушали их?       — Потому что разглядел в тебе то, чего нет в других «рядовых» наркоманах, — коп кидает в него набором новеньких полотенец и вдруг с усмешкой выдаёт: — Братишке ведь скоро четырнадцать, если я не ошибаюсь?       Мангетсу пробивает насквозь, как молотом по голове. Скручивает пополам. Дерёт изнутри немым криком.       В последнее время он плохо контролирует эмоции: увы, бездумное употребление диких смесей антипсихотиков на протяжении нескольких лет не проходит бесследно. Мангетсу истощен по всем фронтам — физически и морально. Он пьёт витамины группы Б, которые ему приписывают, но они — что мёртвому припарка. Чего-то посерьёзнее пить не дают: опасаются за печень и гормоны.       Обстановка по жизни душевному равновесию также не способствует. Мангетсу так ужасно устал бояться, бороться и падать, что в этот самый момент распадается на куски и собирается заново от одного только упоминания младшего брата. Почему-то именно сейчас до него в полной мере доходит, что умри он от передозировки — и Суйгетсу остался бы один на один с этим миром.       Забуза терпеливо ждёт, пока его отпустит приступ задушенного смеха и рыданий. Дождавшись, продолжает со всей своей полицейской серьёзностью:       — Вот что, парень. Брата тебе не отдадут до тех пор, пока твёрдо не встанешь на ноги. Я мог бы организовать изъятие из семьи, но, как понимаю, такой вариант в вашем случае — перспектива ничуть не лучшая. Других родственников точно нет?       — Никого, кого бы я знал.       — Тогда вердикт, надеюсь, ясен.       Вердикт ясен как день: пахать, копить деньги, доказывать свою социальную ответственность.       Мангетсу занимается этим с троекратным усердием последующие несколько месяцев. Устраивается на вторую работу, находит ночную подработку с графиком два через два, — засыпать каждую ночь всё равно не получается, сказывается долгосрочное влияние психотропных на нервную систему.       Начинает заниматься воскресной благотворительностью ради отметки в трудовой книжке. Проходит повторный медосмотр: результаты утешительные, жить будет. Сдуру приручает бродячую кошку, традиционно скармливает ей остатки ужина по вечерам. Называет её Кляксой, за шерсть цвета чёрных чернил.       В день рождения брата Мангетсу подговаривает мать прикрыть их перед отчимом. Та не против не из доброты душевной, а потому, что полностью занята своей беременностью, — инициатива старшего сына ей только на руку. Мангетсу перехватывает Суйгетсу по пути в школу и ведёт в кафетерий вместо уроков, где они в два рта сжирают с десяток порций кремовых десертов и йогуртов, за которые Суйгетсу готов душу продать.       Любовь к сладкому у них от отца. От него же Суйгетсу перенимает альбинизм, и тем не менее походит на брата, являя собой едва ли не его точную копию. Мангетсу не альбинос, но бледный и светловолосый в мать и в неё же нездорово худощавый, сколько себя помнит. Уже сейчас ему очевидно, что в генетической лотерее из них двоих проиграл именно он. Суйгетсу вырастет крепче и красивее него, даже несмотря на редкий ген альбинизма.       У Суйгетсу характер отца. Он вырос открытым и миролюбивым мальчиком с пробивным духом, несмотря на неблагоприятную среду, и легко пойдёт с этим по жизни, в отличие от своего брата.       Мангетсу же идёт характером в их странную, местами даже чудаковатую мать. Возможно, и склонность к разрушительным зависимостям передаётся ему от неё, кто знает. Он не затворник и не ханжа, но ни разу не компанейский. Его социальный заряд быстро истощается. Так было всегда: в раннем детстве, когда он держался особняком от массовых игрищ на детской площадке; в школе, когда садился в угол класса, лишь бы быть незаметным для одноклассников и учителей; и даже в притонах, где личное пространство могло только сниться, где все спали как попало друг на друге, он старался выкроить себе хоть немного обособленности.       То было раньше. Сейчас, оставшись один на один со своими проблемами, Мангетсу нет-нет, а порой жалеет о том, что не обзавёлся кем-то, кто мог бы разделить с ним эти невзгоды. Он, может, и озлобленный на весь мир ублюдок, но всё же человек, а посему минимальные мирские нужды ему не чужды. От мыслей стать зависимым вновь, на этот раз от кого-то, его воротит, но, ей богу… Он так заебался вывозить всё в одиночку.       И тем не менее, унывать нет времени. Брат нуждается в нём куда больше, чем он — в эфемерной сторонней поддержке. К тому же Мангетсу всё же не столь тотально одинок, как порой кажется, о чём он старается напоминать себе почаще.       Ему помогает Забуза. Его делами интересуются на благотворительных встречах, несмотря на его неизменную холодность и отстранённость. Люди — дерьмо в большинстве своём, но среди них встречаются и хорошие. Например, тот же Забуза. Или соседская старушка, брошенная родственниками на попечение социальных работников, с которой Мангетсу каким-то образом сдружился. Она таскает ему выпечку, причитая о его худобе, и он, к своему же удивлению, не находит желания отказываться хотя бы от такой помощи.       Время идёт. Мангетсу двигается по намеченному пути шатко и неуверенно, но только вперёд.       По весне Клякса рожает троих котят в коробке из-под обогревателя. Двое остаются, один умирает.       Месяцем позже у матери случается выкидыш.       «Слава богу», — думается Мангетсу. Судьба нерождённого выродка была бы незавидной при любом раскладе: мать долго пила, а папаша — большой любитель поднимать руку на детей. Удивительно, что, судя по скринингам, ребёнок таки не был инвалидом.       Жизнь продолжается.       Мангетсу меняет работы, откладывает деньги, рассчитывает, сколько уйдёт на адвоката, сколько — на съём нового жилья, уже нормального, а не социального (хотя мысль отсудить у матери отцовский дом плотно заседает в сознании до лучших времён). Заручается поддержкой Забузы для будущих заседаний. Планирует взять учебный кредит. Готовит речи для суда.       В один из дней Клякса уходит и не возвращается. Мангетсу заставляет себя поверить в то, что её просто кто-то подобрал. Котят он раздаёт на очередном благотворительном сборе.       Суйгетсу исполняется пятнадцать. Уже совсем большой. У Мангетсу не получается отпраздновать вместе с ним из-за выпавшей на ту же дату смены в общепите. Созваниваются, долго болтают, несмотря на то, что Суйгетсу звонил ему всего тремя днями ранее — поздравлял с двадцатипятилетием. Обещает приехать, как только выпадет свободный день. Тратит часть отложенных денег на подарок: отправляет на адрес коробку новеньких конверсов, про которые брат прожужжал ему все уши.       Мать снова пьёт, теперь уже беспробудно. Потеря ребёнка добивает в ней остатки адекватности.       Отчим лютует. Очевидно, не рад тому, что так и не получит наследника: матери констатировали бесплодие. Отрывается на Суйгетсу. Тот больше не плачет брату в трубку — научился терпеть. Синяки теперь можно увидеть и на видных местах. Учителя задают вопросы. Суйгетсу врёт, что дерётся со сверстниками — ему как раз по возрасту. Вопросы на время отпадают.       Мангетсу гордится им.       Наступает лето. Пора каникул для Суйгетсу и прибыльного рабочего сезона для его брата. Мангетсу долго не приезжает, потому что ему каким-то чудом отдают вакансию стаффа при отеле близ Бисмарка. Отъезд переживает тяжело. Тревожится за брата, судорожно вспоминает, перекрыл ли газ в квартире, надеется, что Клякса не вернётся, пока его нет.       Возвращается под конец августа, уставший как собака, с деньгами, которых хватит на первое время жизни двух братьев под одной крышей. Твёрдо решает подаваться на опеку в сентябре. На радостях звонит Суйгетсу, оповещает о том, что вернулся, и договаривается о встрече следующим же днём. Судя по звуку на той стороне провода, Суйгетсу гуляет с друзьями: шумят машины, слышатся фоновые голоса. Главное, чтоб не задерживался, иначе отчим опять найдёт повод приложить сильнее обычного, о чём Мангетсу напоминает брату сквозь зевок, прежде чем положить трубку.       С тяжёлой головой, но поющей душой Мангетсу ложится спать.       Через пять часов его разбудит громкий стук в дверь. То придёт Забуза, чтобы сообщить о том, что его брат не вернулся домой.       Противная трель рингтона нарушает утреннюю рутину, перебивая радио. Мангетсу морщится от резкого звука, ударившего болью по вискам, но резво удаляется в глубь квартиры. Сегодня выходной, раннее утро, а значит, звонить могли только из полиции.       Имя Забузы на экране вводит в секундный ступор и вырывает краткий панический вздох. За последние недели тот звонил лишь раз, дабы сообщить, что принимает участие в поисках, и попросить Мангетсу не дурить на эмоциях. Обо всех дальнейших продвижениях по делу его оповещал кто-нибудь другой и только со служебного номера, так что Мангетсу даже не знал иных прямых контактов.       — Молю, скажите, что у вас хорошие новости, — выпаливает он вместо приветствия.       Терпения нет. Затишье слишком затянулось. От его расспросов неизменно отмахиваются, отвечая дежурными фразами без подробностей. Его частые визиты в участок раздражают представителей органов. Его просьбы и инициативы отвергают. Его имя часто путают с именем брата, что указывает на всеобщее отсутствие какой-либо вовлечённости в дело. Для них его трагедия — лишь очередной номер на страницах архивных документов.       — Не возьмусь утверждать то, в чём не уверен. Хорошие или нет, но новости есть, — голос Забузы чуть сиплый, явно уставший. Судя по времени, он только с ночной смены, значит, звонит либо по дороге домой, либо из дома перед тем, как лечь отсыпаться, и это малость обнадёживает. Забуза, наверное, единственный, кто реально заинтересован в том, чтобы помочь. — Нужно встретиться.       — По поводу?       — Появились зацепки.       — Какие?!       — Пообещай не паниковать раньше времени.       — Хорошо, не буду. Говорите же!       — Это пока не точно, но вероятность того, что мы имеем дело с похищением, возросла.       Дыхание снова перехватывает. Мангетсу до крови кусает нижнюю губу, чтобы не плыть мозгами. Воспалённое сознание отказывается подчиняться и выдаёт неясную смесь из порывов закричать и зарыдать в голос, но Мангетсу подавляет это и, прикрыв веки, хрипло спрашивает:       — Почему вы так решили?       — Я не даю никаких гарантий, но… кажется, у нас есть свидетель.       Мангетсу подскакивает с места и начинает мерить комнатушку шагами. Взгляд упирается наружу в поисках поддержки у мутного утреннего неба. В глаза почему-то бросаются иные детали: подоконник весь в пыльце, влетевшей через открытое окно, разводы на стекле складываются в небольшие следы кошачьих лап ближе к низу, — видимо, остались с тех пор, как Клякса «стучалась» снаружи, — плесень под откосами разрослась: окна нещадно текли в период ливней.       Картинка плывёт. Горло сдавливает. Воспалённые, иссохшие склеры наконец-то смачиваются.       — Нам нужно встретиться, — повторяет Забуза, не дождавшись реакции. — Есть шанс подключить к делу больше людей, у меня есть план, но требуется обсуждение.       — Что за план?       — Не по телефону.       — Я приеду хоть сейчас, только скажи, куда, — Мангетсу сам не замечает, как переходит на «ты», но Забуза, кажется, и не замечает.       — Сейчас — никуда. Через два дня я сам заеду за тобой, час уточню позже.       — Два дня?! Да за это время может случиться, что угодно!       — Людей, которые нам нужны, нет в городе, ближайший срок их прибытия — два дня.       — Что за люди? И кто свидетель? Что именно он видел?       — Хозуки, — голос Забузы ожесточается. Разбираться с чужой истерикой, да ещё и по телефону, ему сейчас вообще не улыбается, а потому он спешит бескомпромиссно пресечь: — Это не телефонный разговор — раз, свидетель находится под защитой и заговорит только при личной встрече — два.       Опрометчиво говорить с Мангетсу в таком вот тоне, но других вариантов нет. Забуза прекрасно слышит, как того ломает, и знает, что тот днями и ночами донимает участковых своими визитами. Он наверняка нихрена не ест и не спит, испытывает угрызения совести и постоянный страх за судьбу младшего брата.       Коллеги пренебрежительно шепчутся о том, что «тот торчок», похоже, снова на что-то подсел, основываясь на одном лишь его внешнем виде. Забуза понятия не имеет, когда и где эта зелень умудрилась проебать последние крупицы эмпатии. У парня рушится жизнь, и это нихрена не повод обвинять его в потере контроля, но именно её сейчас никак нельзя допустить. Когда всё закончится, Мангетсу точно нужно будет пройти добротную психологическую реабилитацию, с терапией и медикаментами, — Забуза даже может это устроить.       Ну, а пока, не встретив ответных возражений, он продолжает мягче:       — Возьми себя в руки и, будь добр, не отсвечивай. Если всё действительно так и пропажа Суйгетсу — дело чьих-то рук, тебе стоит убавить пыл и быть осторожнее. Твой чрезмерный интерес может привлечь ненужное внимание.       — Я понял, — отзывается Мангетсу. И вправду берёт себя в руки, как и кучу раз до этого. Умом-то всё понимает, несмотря на съезжающую крышу.       — Чуть что случится, я позвоню. Не ходи больше в участок.       — Ладно.       — И не суйся за пределы Майнота. Я знаю, ты ездишь по соседним городам.       — Не буду. У меня не осталось денег на прокат.       — Тем же лучше. Постарайся отдохнуть, ладно? Светлая голова сейчас нужна как никогда.       — Ладно.       — До встречи.       Мангетсу не прощается. Забуза сбрасывает сам, тогда как у него будто из тела вынули все кости разом. Становится невыносимо сидеть, стоять, находиться в квартире, в городе, в штате, в этой грёбаной стране, где людей похищают на каждом шагу. Уровень преступности в США достигает кошмарных отметок, конкретно в Дакоте — из-за пограничного положения. Его брата давно могли вывезти из страны. А могли прикончить в паре десятков миль от дома.       — Господь, блядь, всемогущий… — Мангетсу не выдерживает и, сдёрнув ветровку со стула, выходит из квартиры. Эти стены задавят его раньше, чем бездействие.       Ему срочно нужно на воздух.

***

      Кисаме сворачивает на узкую улочку, еле протискивается между стоящими вдоль тротуаров машин, смахивает пепел с тлеющего кончика сигареты за опущенное стекло и, заприметив знакомую вывеску, принимается выискивать свободное место, куда можно втиснуться на крузаке. Он сейчас вне рейса, на личном транспорте, но даже так чувствует себя гигантом среди кажущихся карликовыми машин на дороге. Любовь к крупногабаритным авто не оставила ему и шанса на приобретение какой-нибудь рядовой машинки для передвижения в нерабочее время. Кисаме «чувствует» этих дорожных великанов, должно быть, потому что и сам был сродни великану. Помнится, он и в годы службы отказывался водить обычные патрульные машины, вместо них предпочитал всеми нелюбимые пазики.       Воспоминания о прежних годах одолевают его с самого утра, — спасибо Забузе с его внезапным звонком. Кисаме не удивился, когда увидел входящий с номера бывшего коллеги. На границе недавно перехватили трак, нелегально перевозивший детей. Водилы свалили, детей спасли, виноватых ищут. Кисаме, как обычно, выступил голосом переговоров с полицией от лица «Акацуки». Условились, что отныне перевозчики будут следить за обстановкой на дорогах и чуть что подозрительное увидят, сигнализируют Кисаме, а он — непосредственно Забузе. Всё по старой схеме: Забуза помогает им, они — Забузе.       Но в этот раз одним разговором не обходится. Кисаме только усмехается, когда, сдуру обмолвившись о том, что вернулся на родные земли, получает приглашение на личную встречу. Видимо, пришла пора обсудить дела. Ему не сложно, от Бисмарка, где живёт он, до Майнота, где служит и обитает Забуза, рукой подать. Просто лениво до ужаса, да и он рассчитывал провести время куда интереснее, — ну, да не беда, отдохнёт позже, у него впереди отсрочка благодаря недавно закрытому крупняку. Яхико к своим подчинённым относится по-человечески, чередует рейсы и перерывы между ними по справедливости, в зависимости от величины поставок и маршрута.       Знакомый трактир встречает его запахами жаренного мяса и пива, пахучей смесью парфюмерии и самую малость пыли. Внутри царят духота и полумрак. Из середины небольшого зала слышатся голоса первых за вечер выпивох. За баром время от времени звенит посуда.       Всё, как всегда. Кисаме нравится.       Воспоминания о былых деньках, когда он, в форме и при исполнении, ездил сюда по вызову, дабы прервать очередной пьяный дебош, настойчиво лезут в голову, оседая тянущим чувством ностальгии в груди. Сейчас бы на десяток лет назад да со знанием дела… Может, оно бы и по-другому всё получилось. Впрочем, на нынешнюю свою жизнь Кисаме жаловаться не смел, а посему спешит отбросить минутную сентиментальность и направляется прямиком в конец зала — туда, где за столиком возле небольшого окошка сидит тот, кому Кисаме за эту свою жизнь по гроб обязан.       С Забузой они не то чтобы друзья или хотя бы приятели, скорее, верные, пусть и бывшие, сослуживцы и люди схожих на мир взглядов. Когда-то Забуза очень Кисаме помог, и Кисаме, поступая по совести, по сей день за помощь ту расплачивался без лишних напоминаний и какого-либо принуждения. Работать нелегально в связке с копом — звучит нелепо, однако ж. Мир не делится на безупречно белое и беспросветно чёрное. Всякое зло способно способствовать добру, покуда то способствует ему. Лично для Кисаме так и вовсе понятий однозначного добра и зла не существовало. Были мораль и закон, были совесть и принципы, а также была человечность, и всё это — по большей части его субъективное мнение и ощущение мира, коим он доверял куда больше, чем пространным однобоким рассуждениям о том, что есть хорошо, а что — плохо.       Тем он и руководствуется, назвав дело, в которое норовил втянуть его Забуза, дрянью.       Очередной пропавший ребёнок, вернее сказать, подросток. Вероятно, похищение, хотя гарантий того, что пацан попросту не сбежал из неблагополучной семейки, нет. Почти месяц поисков без результатов. Вопрос напрашивается очевидный: причём тут Кисаме и с чего вдруг такая срочность? Детей похищают давно, с каждым годом всё чаще. Кисаме и его новые коллеги-перевозчики с его же подачи не раз помогали полиции с отслеживанием и, порой, с перехватом очередной партии «молодой крови» — детей, украденных с целью пересадки органов, — а в последние годы ситуация обострилась ещё и за счёт участившихся случаев продажи малолетних подростков в целях сексуальной эксплуатации.       — В стране не первый год орудуют ублюдки, охотящиеся на детей, — начинает Кисаме, оглядываясь по сторонам, всё никак не желая полностью отделаться от навязчивой тоски по минувшему, — но ты решил привлечь меня именно сейчас. Неужто что-то личное? Надеюсь, никто из твоих близких не пострадал?       — Будь это так, я созвал бы всю вашу контору разом, — Забуза усмехается без злобы. Семьи у него нет, а близких можно пересчитать по пальцам одной руки. Кисаме об этом осведомлён, посему и не стесняется размениваться на безобидные колкости.       — В чём дело? Пропал сынок какой-нибудь местной шишки?       — Отнюдь. Подросток из неблагополучной семьи. Мамаша пьёт, отчим бьёт, братец — бывший наркоман.       — Ну, и на кой хрен тогда? Малец либо успешно сбежал, либо сгинул где-то в местных лесах. Ищите останки.       — Давно ты разучился слушать до конца?       — Тогда же, когда ты разучился обходиться без предисловий.       Они обмениваются усмешками. Хватку не растерял ни один из них, это радует.       — У меня есть наводка, но недостоверная. А ещё есть свидетель, способный помочь накрыть точку торгашей.       — Свидетель? Очередной лопух, видевший «кого-то» и слышавший «что-то»?       — Жертва и невольный соучастник.       — Ха?..       — Проституция, Кисаме. Детская проституция, — Забуза красноречиво смотрит исподлобья, будто говоря без слов: «То-то и оно!».       Кисаме мрачнеет, смотрит сквозь мутное стекло давно немытого окна. Дождь собирается…       — Чем я могу помочь?       — Мне нужен один из твоих нынешних коллег. Бывшая проститутка, работает в связке с Какузу, если я верно осведомлён. Знаешь такого?       — Как не знать… Бедовый малый. Позвать — позову, но не жди от него много пользы. Парень треть жизни на трассе жопой крутил, ни к каким крупнякам отношения не имеет.       — А это уже второстепенный вопрос. Ты, главное, позови, но без лишнего трёпа. Лучше через Какузу.       — Да понятно, куда он без него… Позову, и дальше что?       — Встреча. Приведу свидетеля и брата пропавшего мальчика. Последний активно занимается поисками, но, боюсь, надолго его рвения не хватит. Нужно придать хотя бы видимость прогресса, тем более, что тот взаправду намечается. Кто знает, может, и поможет свидетель…       — А этот твой свидетель не мог сразу указать на место?       — Программа защиты, Кисаме. Головой отвечаю за парня. К тому же, доказательств — ноль. С виду там всё ровно и гладко, бордель в Неваде, деятельность легальна, шлюхи совершеннолетние. Брать надо либо по факту, либо собирать доказательства, но второй вариант нежелателен, если мы хотим вовремя вытащить оттуда украденного мальца.       — Либо пропавшего. Ещё не факт, что эти дела связаны, — вставляет Кисаме, постукивая пальцами по столешнице.       Перед Забузой лежит закрытая папка — очевидно, бумаги с делом о пропаже искомого ребёнка. Тянет резину, зараза… Кисаме уже давно не у дел легавых, однако природное любопытство и наработанную с годами чуйку никто не отменял. Шестым чувством Кисаме заранее знает: дела мало того, что связаны, так ещё и требуют его прямого вмешательства. А по старой работе Кисаме нет-нет, а таки скучал…       — Смотри уже, — милостиво кивает Забуза и, пока Кисаме резво перебирает скупую стопку листов, продолжает: — Если иных зацепок не появится, будем разрабатывать версию с проституцией. Мальчика запросто могли выкрасть и увезти — одно, что свидетель так же запросто мог ошибиться.       — У тебя на границе детей перехватывают, а ты хочешь тащиться в Неваду, — задумчиво хмыкает Кисаме, не отрываясь от бумаг.       На первый взгляд, дело — голяк. Мальчишку видели в день пропажи и более никаких признаков его присутствия не было обнаружено. С одной стороны, благо: это указывало на вероятное похищение, и тогда версия Забузы имела шанс на жизнь. А с другой, нихрена хорошего: ежели ребёнок мёртв, останки давно гнили на дне местных озёр либо сгинули в пасти диких зверей. Кругом леса, рядом — граница… То либо дело рук людских, либо жестокое вмешательство природы. Сколько раз их, таких мелких и смелых, собирали по всей округе по частям — не сосчитать. Городок мелкий, семьи небогатые, многие из них далеки от понятия благополучия — вот и результат.       Пролистав описание и детали дела, Кисаме натыкается на прилагающиеся снимки, один из которых цепляет его внимание. Двое белокурых мальчишек, один — совсем зелёный, другой — заметно старше, обнимает младшего за плечо и едва заметно улыбается в камеру. Вне сомнений, на фото родные братья. И старшего Кисаме не без удивления признаёт.       — Знаю вот этого, — тычет он пальцем в снимок, на что Забуза удивлённо ведёт бровью, — встречал его летом. Парень работал при отеле в Бисмарке.       — Было дело. Так вы знакомы?       — Никак нет. Так, общались пару раз… У меня был отпуск, а пацан как раз крутился на баре по вечерам.       — И как, есть, чем поделиться?       Кисаме отводит взгляд, маскируя смущение за внезапным интересом к проезжающему за окном авто. Поделиться с Забузой ему нечем. Разве что тому будет интересно послушать, как Кисаме питал пустые надежды склеить белобрысого мальчика-бармена на одну-две весёлые ночки… Впрочем, безрезультатно. «Мальчик» не то что не дался, а вовсе не замечал попыток подступиться к нему. Кисаме умел отличать игры в нарочитое игнорирование от настоящего, а посему был вынужден признать: паренёк совершенно никем и ничем, кроме работы, не интересовался. На том и смирился, оставив того в покое.       Как тесен, однако, мир…       — Нечем. Как я и сказал, мы толком не пересекались.       — Что ж, — Забуза вздыхает, жестом просит вернуть бумаги и, собрав те обратно в папку, заключает: — значит, мы договорились. Просить поторопиться, надеюсь, не нужно?       — Считай, я уже позвонил Какузу. Сколько у нас времени?       — По-хорошему, его у нас нет. Пусть разворачиваются, где хотят, и едут прямиком сюда. Сроку в пару дней достаточно, чтобы добраться?       — Долетят, куда денутся. Уж кто-кто, а Какузу нас не подведёт.       Забуза удовлетворённо кивает:       — С боссом вашим, если нужно, переговорю отдельно.       — Не парься. Одно упоминание твоего имени — и вопрос решён.       — Значит, решай. А я, с твоего позволения, смею откланяться.       — Что, отсюда сразу на ночную? — с пониманием кивает Кисаме. — Ты же давно главный, к чему столько напряга?       — Сам знаешь. По темноте происходит всё дерьмо, тех же уродов, перевозивших детей, перехватили ночью. Не люблю оставаться в стороне, особенно когда не на кого положиться.       — Никакой жизни с этой службой, а?       — Как обычно, — Забуза пожимает плечами, в миг снимая с себя маску серьёзности. — Мне бы в отставку, да только кто тогда делами заниматься будет? Молодняк — сплошь опездол на опездоле, толку с них — ноль.       — Ну, ты всегда можешь восстановить меня в должности, — в шутку предлагает Кисаме, с саркастической горечью усмехаясь Забузе.       Забуза качает головой, усмехаясь в ответ. Оба знают: не быть Кисаме более полицейским. Не с судимостью и громким скандалом за плечами.       Оставшись в одиночестве, Кисаме заказывает чашку кофе, проигнорировав желание выпить чего-то покрепче, и, смакуя идеально горький напиток, думает. Думает о потерянной карьере, о том, что мог бы сейчас возглавлять дело заместо Забузы. Вспоминает суд. Прокручивает в голове дни, проведённые за решёткой в ожидании приговора. Замечает за окном пару белых горлиц, круживших в догорающем закатном небе, и заново переживает прилив радости от лёгкости свободы. В голове вдруг рисуется пара бледных лиц до жути похожих друг на друга братьев. Месяц без зацепок… Старший всё ещё ищет… Грустно это. Кисаме, опираясь на опыт, поставил бы на то, что младшего братишку парень больше не увидит, — по крайней мере живым. Однако надежда, как ей и полагается, умрёт последней и в этот раз. А Кисаме постарается продлить её недолгий век, как полагается хорошему копу.       Выйдя из трактира, Кисаме прикуривает и не медля набирает Какузу. Гудки идут. Сигарета тлеет. На языке уже крутится заготовленное: «Приезжай».