Essaie d'être plus calme

Очередной рабочий день подходил к своему завершению, оставляя после себя частичное опустошение и явную усталость, распространявшуюся по всему телу последовательной волной. Как бы Жуковский не дорожил своей обязанностью, как бы сильно не был завлечён воспитанием юного цесаревича, даже такая работа была способна измотать. Не было сомнений, плохое настроение появилось именно вследствие излишней измотанности. И именно поэтому поэт сейчас направлялся к кабинету графа Бенкендорфа, по высоким и протяжным коридорам Зимнего дворца. В душе мужчины теплилась мысль, будто в том излюбленном месте, с тем дорогим сердцу человеком всё может наладиться в один миг. Можно сказать, что сомнений по этому поводу у литератора просто не было. Жуковский залетает в нужный ему кабинет, бурча себе под нос что-то неразборчивое, и исключительно на французском. Пусть он и не мог быть уверен в полноте, что встретит генерала здесь в такое время суток, однако даже завидев знакомый силуэт краем глаза, не проявил явственной радости встречи, лишь поспешил усесться в одно из свободных кресел, скрещивая руки на нервно вздымающейся груди. — Jusqu'à l'horreur jour embêtant. (До ужаса надоедливый день.) — вновь сорвалось бурчание с едва надутых губ. Сейчас Жуковский был не способен сказать напрямую, как он на самом деле изголодался до необходимых душе и телу ласк от желанного графа. Расположение духа просто не позволяло этого сделать. Однако надеяться, что граф сможет распознать его сигналы через призму беспорядочного поведения, а после и оказать знаки внимания, поэт не переставал. — Demander ce qui s'est passé, je suppose, est inutile? (Спрашивать о том, что случилось, как я полагаю, бесполезно?) Ответом в глубокой тишине служит лишь раздражённое, по-детски злое и в некой степени обиженное шипение, словно граф спросил у совсем юного мальчишки сущую глупость, о которой сам должен был знать прекрасно. Возможно, и знал, однако уточнить стоило. Вдруг Василий Андреевич наконец достаточно образумелся или потерял совесть и терпение, чтобы говорить о своих желаниях и переживаниях напрямую? Впрочем, маловероятно, что до этого дойдет в ближайшие годы — придворное поведение давно засело на подкорках разума, что не вытравить, как ни пытайся: ни кнутом, ни пряником — всё бестолку. Бенкендорф методично заполняет последнее распоряжение, неспешно — ситуация довольно ясна, чтобы понимать границы необходимого, но и не медлит: взаимное увлечение — дело тонкое. Важно не перешагнуть ненароком черту обозначенных гордостью каждого из них границ. Последняя страница, конечная строка; перо занимает своё место, как и все бывшие сегодня в потребности бумаги. Работа отпускает, но не обстоятельства. Александр Христофорович покидает стол, проходит к двери; запирает замок, оставляя ключ в скважине, дабы никто даже не пробовал попасть в кабинет, и вновь возвращается, только теперь уже к занятому единственным желанным ныне посетителем креслу, попутно расстёгивая жёсткий воротник мундира. — Tu vas garder le silence? (Продолжишь молчать?) Обращение фамильярное, на грани грубости, слетает с губ само собой, мигом обозначая границы происходящего — нет чинов и заслуг, статусов и почестей — нет никого, кроме них. Здесь, за тяжёлыми дверьми прохладного кабинета они сокрыты от навязчивых Глазов высшего общества, ровно как и от всеобъемлющего ока Государя. Льду голубых глаз достаточно лишь пересечься с плещущимся в чужих, таких родных, огнём, чтобы в миг считать все те немые просьбы и упрёки, что столько дней скрывались под убого-прекрасной, двуличной маской отрады. Александр Христофорович замирает, обдумывает — контроль процесса всегда остаётся за ним, однако же это и не изменяет того, что все действия подвластны чужим желаниям. Приемлемый рост обоих, высокие кресла — даже гнуть спину, вместе с гордостью нет нужды. Губы сливаются воедино быстро, точно, до безумия правильно. Нет ни лишних движений, ни порывов, ни борьбы за главенство — давно все распределили и разобрались, действовали лишь себе в удовольствие, наслаждаясь возможностью параллельно удовлетворять желания другого. Руки близятся к естественному жару, дыхание обоих лишь расправляется. Василий Андреевич более не высказывает обиды на отсутствие практически в месяц, наоборот тянется ближе, ведомый родными руками, а Александр немо благодарит его за это. Хотел бы ругаться — рванул разбирать дела с Чернышёвым, здесь же интерес каждого един, сливается в огне страсти и похабном желании удовольствия. — Arrêtez de perdre du temps! Je ne vais pas attendre. (Хватит тянуть время! Я не собираюсь ждать.) Короткий вскрик срывается с губ неосознанно, звучит громом в тишине, разрываемой лишь тихими, прерывистыми вдохами, однако действует желанным образом, призывая к большей скорости. «Слушать и слышать друг друга» — невероятно простая традиция, что помогала раз за разом получить удовольствие обоим, дойти до пика вместе, срываясь в пучину безумия. Холодные руки сжимают кожу, от ребер к пояснице — и ниже, чуть сдавливая и поглаживая, расслабляя мышцы и забавляя разум. Александр Христофорович отрывается от любимых губ, манящей шеи, опускается на колени, оставляя последний короткий поцелуй близ ключиц. — Essaie d'être plus calme. (Постарайся быть тише). Слова звучат лишь хрипловатой насмешкой, ни один не нуждается в напоминании — долго прожили при дворе, знают по себе, что даже стены имеют глаза и уши. Проворные руки расстёгивают сковывающий движения жилет, вслед за ним спускают брюки вместе с нижним бельём. Жуковский невольно подаётся вперёд, вздрагивает от вечерней прохлады, однако остаётся на месте, крепко удерживаемый сильными руками, что мягко давят на бедра. Ладонь обхватывает член, двигается размеренно, едва надавливает, ласкает, обводит кругом, чтобы через минуту горячие, немного припухшие от поцелуев губы обхватили головку, позворяя руке спуститься к основанию, где уже не было возможности достать языком. Поэт коротко вскрикивает, в то же мгновение закрывая рот собственной рукой и несильно прикусывая кожу. Можно попытаться оставаться тихим, когда все привычно обыкновенно, но совершенно точно невозможно сдержать себя, когда горячий рот за за разом вбирает лишь больше, вновь отпуская, а острый язык обводит каждую вену, оттягивая плоть. Голубые глаза сверкают насмешливо-преданно из под полуопущенных ресниц, а их хозяин словно излучает волны немного удовлетворения от раскинувшейся над ним картины, что побуждает лишь работать усерднее, шаг за шагом разрушая самосознание любовника и вновь восстанавливая в нужном ему одному порядке, с каждой минутой все ближе подводя к черте исступления посредством умелых ласк. — Sacha… (Саша…) Бедра начинают подрагивать, стоит лишь тихому стону сорваться с уст. Александр, чувствуя близость конца, упирает одну руку в таз любовника, отсекая всякую возможность двигаться, насаживается вновь, посылая короткую вибрацию, чтобы в следующий момент оторваться, вновь возобновляя движения рукой. Пальцы скользят просто, быстро, подводя к грани за считанные мгновения. С неприлично громким для служебного помещения стоном, Жуковский откидывается на спинку кресла, даже не осознавая, что все это время держал практически идеальную осанку. Ноги ещё потряхивает, о том, чтобы встать на них в ближайшие пару минут, не может идти и речи. Блаженно откидывая растрепавшиеся, едва мокрые волосы, назад, Василий Андреевич с лёгкой улыбкой тянется к уже поднявшемуся с колен генералу, утягивая в ленивый, прерывистый поцелуй, лишенный всякой грубости и страсти. — Je vais essayer de ne plus partir sans prévenir. (Я постараюсь больше не уезжать без предупреждения). — Ce serait trop cynique de ma part si je disais que ça ne me dérange pas? (С моей стороны будет слишком цинично, если я скажу, что не против?)