step (on me) mother

Чанбин ещё давно заметил, что что-то не так. Не то чтобы он обладал нереальной интуицией и предчувствовал начало некоторого загадочного конца. Он не ощущал тёмной тучи, нависшей над счастьем всей семьи. Чанбин просто был наблюдательным. С малых лет ему говорили, что он внимателен к деталям. Чанбин видел даже самые незначительные перемены и тонкости. И, как говорится, дьявол кроется в мелочах. Чанбин не знает, кто так сказал первым, но он был чертовски прав. Всё началось с мамы. Чанбин видел, как меняются люди, как годы берут своё. Это естественный процесс, но никогда он ещё так не пугал. И дело было далеко не в стремительно летящих годах. Да, Чанбину уже девятнадцать, и глупо было ожидать, что мама всегда будет молодой внешне. Но душой, сколько Чанбин себя помнит, она была юной, вдохновлённой и самой красивой. Сейчас же мама, красивая, нежная, мягкая и добрая мама, всё меньше напоминает ту версию, какую Чанбин помнил. Ещё зимой она много смеялась и веселилась на общих посиделках в честь Рождества, смело падала на лёд на катке, пританцовывала под какую-то попсу, пока готовила завтрак и ворковала над сыном, мол, такой большой, а всё никак невесту не найдёшь. Потом наступила весна, Чанбин поступил в институт, а Чана взяли в школу. Маме пришлось уволиться с подработки, чтобы помогать Чану с уроками: в его школе родители должны были присутствовать на занятиях — так детям было спокойнее. Папе пришлось работать больше, чтобы обеспечить семью, когда он стал единственным источником дохода. Чанбин часто видел его уставшим, он осунулся, стал раздражительным. Всегда извинялся за свою несдержанность, тёр уставшие глаза, а потом улыбался вымученно и говорил, что надо всей семьёй куда-нибудь выбраться на выходные. Но всплывала дополнительная работа, и никто никуда не выбирался. Сидели дома под детские песни с планшета Чана, мамину суету с уборкой и папино ворчание над отчётами. Чанбин помогал маме чем мог, потому что занятия продолжались даже дома. Рассеянный Чанни слишком часто отвлекался, поэтому мама терпеливо повторяла с ним буквы и цифры, пока тревожные пальцы не сминали листы потрёпанной тетрадки. Тогда мама тяжело вздыхала, откладывала тетрадь в сторону и предлагала посмотреть мультики. Кажется, это единственное, что могло удержать Чана на месте и заставить замереть перед мерцающим экраном с открытым ртом. Однажды Чанбин заметил, что мама перестала краситься. Сначала она сказала, что закончилась помада, которую она выковыривала зубочисткой до самого дна. Чанбин даже думал сходить с ней в магазин и купить ей то, что она захочет. Денег у Чанбина много не водилось, и когда совсем прижимало, он брал однодневные работы. Ради мамы Чанбин был готов провести весь день под палящим солнцем, раздавая дурацкие листовки очередной закусочной. Услышав это, она замотала головой и сказала не придумывать ерунды. — Я всё равно редко бываю где-то, а в магазин и так могу сходить. Улыбка мамы из яркой и ласковой превратилась в извиняющуюся. Почему-то казалось, что мама просит прощения за то, что не может дать больше. Чанбин и не требовал, он же уже достаточно взрослый для этого. Но каждый раз, когда делился чем-то с мамой, видел эту совершенно не красящую её улыбку и глубокую печаль в глазах. Это очень злило. Не сама улыбка, а то, что Чанбин, понимая, что что-то идёт не так, не понимал, как это исправить. Как вернуть маму. Не находя ответов, Чанбин уходил бродить по улицам, гулял с друзьями, пару раз сходил на свидания, но они не перешли ни во что серьёзное. Чанбин был одержим музыкой, но эта одержимость воодушевляла девушек только первый час. Затем они переключались на свои мелочи, проблемы, и Чанбин не знал, как поддержать разговор. И снова возвращался мысленно к маме и к тому, как не мог понять, что у неё на душе. Иногда Чанбин поздно возвращался домой. Он договорился с преподавателем задерживаться в студии, чтобы поработать над сэмплами. Его музыка стала приносить ему какие-никакие деньги, биты иногда покупали сразу или просили что-то на заказ. Второй вариант давался Чанбину сложнее, так как ему было нужно место и время посидеть, потупить в потолок, послушать драфт на репите в течение часа, чтобы понять, что не так. Дома было сложно не только с местом и временем, но и с тишиной. Студия в институте стала Чанбину если не вторым домом, то убежищем. Было немного стыдно, но Чанбин оправдывал себя учёбой и возможностью набрать больше опыта и постоянных заказчиков, чтобы однажды съехать. Мысли о переезде отпадали, когда Чанбин, тихо пробираясь, чтобы никого не разбудить, замечал маму на кухне. В приглушённом свете её профиль казался совсем осунувшимся. Хрупкий силуэт, закутанный в старенький кардиган, выглядел таким маленьким и беззащитным. Она молча сидела, глубоко погрузившись в мысли, а может, и не думая ни о чём вовсе. На столе была её любимая чашка — подарок папы, сохранившийся ещё со студенческих времен. Рисунок на ней со временем стёрся, маленький скол потемнел. Но мама пила только из неё, говорила, что для неё это своего рода напоминание о временах, когда они были влюблены и счастливы, не имея ничего, кроме поддержки друг друга. В один вечер Чанбин опоздал на последний автобус и пошёл домой пешком. Наушники сели, но Чанбин их не снял, наслаждаясь тишиной. Прохладная ночь укутывала его, дарила ощущение приятного уединения и покоя. Домой не хотелось и одновременно тянуло. Дома мама. И это самая тяжёлая мысль. Мама — это любовь. Мама — это апатия. Стараясь никого не разбудить, Чанбин не включил свет, аккуратно снял обувь и поставил её вбок, чтобы в темноте не запнуться. Дома было тихо, поэтому Чанбин прокрался на кухню, но дёрнулся, не ожидая увидеть там кого-то. — Папа уже спит? — Он ещё не приходил. — Мама замолчала, задумавшись о чём-то своём. Она всё чаще уходила в себя, и тогда её взгляд пустел, а потом она морщилась, словно отмахиваясь от чего-то неприятного, и пыталась вернуться к привычным вещам, на которые была едва способна. — Тебе погреть ужин? — Я сам. Иди, пожалуйста, спать. Приобнимая маму за плечи и провожая её в комнату, Чанбин встретил в коридоре Чана. Младший брат, сонный и растрёпанный, морщился, тёр глаза и трогал ладошкой мокрое пятно на пижамных штанишках. Мама старается улыбаться, держит лицо, но выглядит абсолютно беспомощной. — Уже третий раз на этой неделе, — её голос звучал совсем понуро, когда она присела и погладила Чана по голове. — Тебе нужно поспать, мам. Я позабочусь о Чанни. Чанбин стал проводить больше времени с братом. Старался занимать его развивающими играми, придумывал, как сделать школьные задания интереснее, и это дало плоды. Чан быстро научился считать, освоил буквы и писал их на обоях восковыми карандашами. К счастью, смыть их было несложно, и это стало ещё одной игрой для братьев. Стоило подумать раньше о том, чтобы забрать на себя часть заботы о Чане, чтобы маме было легче. Но лучше поздно, чем никогда. Однако с каждым днём мама угасала всё больше. Она перестала укладывать волосы, её мягкие руки иссохли и покрылись мелкими морщинками, когда-то румяные щёки стали худыми и бледными, а под глазами не исчезали тёмные припухшие мешки. Чанбин старался не обращать внимания. Он даже не смотрел на неё, потому что боялся выдать во взгляде жалость, а это, он полагал, последнее, что хотела бы видеть мама. Её было действительно жалко. Возможно, будь папа рядом, ей было бы лучше. Но он много работал. Брал работу на дом, всё чаще задерживался в офисе, а порой и ночевал там. Чанбину стало казаться, что отец превратился в призрака: лишь изредка он слышал его ночные появления дома, видел его одежду в корзине для стирки, замечал, что оставленный для папы ужин наутро исчез, напоминая о себе лишь помытой пиалой, а иногда на счёт падала пара сотен тысяч вон с сухой припиской «купи что-нибудь домой». У отца это понятие было довольно растяжимое и включало в себя, как правило, вкусности, которые никогда не покупала мама. Чанбин покупал только необходимые продукты, чтобы мама лишний раз не тревожилась, а остальное откладывал. Через какое-то время скопилась сумма, на которую Чанбин после долгих уговоров записал маму к психологу. В шкафчике с лекарствами появились блистеры с бело-зелёными капсулами. Чанбин знал, что это, часто видел в сериалах, но никогда не сталкивался лично. Мама принимала их каждый день, и это, кажется, дало свои плоды. Она стала меньше плакать и больше спать, немного прибавила в весе и больше не выглядела такой болезненно худой. А ещё она совсем перестала улыбаться. Чанбин понял, что был рад даже вымученной улыбке. — Знаешь, я сегодня готовила салат, — зачем-то сказала мама, и Чанбин понял, что уже давно не слышал её голос, — и случайно порезала палец. А Чанни все пластыри расклеил в свои альбомы. Он сказал, что лучшим ученикам мадам Пак клеит наклейки, а Чану ни разу не наклеила, вот он и… — Давай я схожу в аптеку? Ты же обработала рану? — Чанбин подорвался с места, но мама положила ладонь на его колено, останавливая. — Всё хорошо, я нашла бинт. Они провели какое-то время молча. Мама просто сидела на диване, откинувшись назад и положив голову на мягкую спинку. Чанбину было слегка неловко. От этой тишины хотелось уйти, но что-то останавливало. Он смотрел на перебинтованный палец и не мог понять, что же он упускал во всём этом рассказе. Зачем-то мама, отстранённая и молчаливая в последнее время, поделилась с ним этим случаем. — На самом деле, я специально это сделала, — мама оставалась неподвижна, её глаза были закрыты. — Мне показалось, что я сплю, поэтому ничего не чувствую, вот и решила проверить. Я не хотела умирать, если ты подумал об этом. Но я обрадовалась, когда почувствовала боль. Я убедилась, что я всё ещё живу. Это был первый раз, когда мама заговорила с Чанбином о своём состоянии. Она никогда не жаловалась, только пряталась и поддерживала иллюзию, что всё идёт как надо. Она позволяла себе слёзы только при папе, но с лекарствами она утратила даже эти эмоции. Чанбин рад, что оказался тем, кому она доверила свои мысли в тяжёлый момент. Вероятно, ей хотелось поделиться с кем-то, облегчить душу от самоистязания, и факт, что она посчитала Чанбина, своего сына, достойным этой правды, заставлял его сердце сжиматься. — Не говори папе, ладно? — мама протянула мизинец. С самого детства они скрепляли так самые сокровенные обещания, и Чанбину было стыдно, что это обещание он не сдержит. — Я скажу, — признался Чанбин, еле сдерживая слёзы. Он не протянул мизинец в ответ. Мама только слабо улыбнулась и невесомо потрепала кудрявую макушку. Чанбин рассказал всё отцу тем же вечером. Он встретил его по пути от остановки домой. Хотел дождаться у подъезда, но сложно было оставаться на месте, поэтому пошёл навстречу. — Я очень хочу ей помочь, но… — папа запнулся, ковыряя бумажную этикетку на влажной от конденсата банке пива, — мне кажется, что я не справляюсь. Как будто всё, что я делаю, бесполезно. Я так облажался, Чанбин. Чанбин лишь кивал головой, тихонько покачиваясь на цепочной качели и рассматривая детские следы на песке. Они вились, закручивались в петельки, разбегались в разные стороны. Чанбин даже подумал, что в его голове всё так же закручено: хаотично, по-детски и бесцельно. Мысли просто бегут куда-то, цепляются за первую попавшуюся цель и перебежками двигаются, не зная, куда прибегут. Только детские следы всегда ведут домой к маме. Мысли Чанбина хотели обратного. — Мне стыдно об этом говорить, — отец потёрся виском о цепочку качели и отпил из банки, — но мне хочется быть где угодно, только не дома. Мне проще заночевать на диване в моём кабинете или у кого-то из коллег, или… — он запнулся, встряхнул головой, залпом осушил остатки пива и встал, сминая банку в руке, — неважно. Это всё глупости. Идём? — Я ещё посижу тут. Звенья цепочных качелей изредка скрипели от мерных раскачиваний. Чанбин вдруг вспомнил, как на этой же качели папа раскачивал его высоко-высоко, а мама смеялась и записывала на камеру. Где-то на верхних полках кладовки должны быть коробки с кассетами, документирующими всё его детство. Чанбин помнит некоторые видео оттуда. Они все блёклые и с помехами, но ощущаются намного ярче, чем серое настоящее, в котором они оказались. Папа сводил маму к другому врачу. Они пробыли на сеансе два часа, чтобы не только скорректировать лечение, но и получить рекомендации по уходу. Чанбин возлагал большие надежды на этот сеанс. Чанбин нервничал, сидя на диване. Приём уже давно закончился, а родителей всё не было. Они бы позвонили, если бы случилось что-то серьёзное, верно? Как только пропищал замок входной двери, Чанбин подорвался с места, встречая родителей. — Чанбин, приведи Чана, пожалуйста! Голос мамы звучал почти так же звонко, как раньше, на её щеках вдруг проступил румянец, должно быть, от мороза, а припухшие от слёз глаза обрели блеск, который Чанбин уже и не ждал увидеть. Мама суетливо свернула жакет, небрежно закинув его на пуф, и решительно прошагала к дивану. Если это эффект после первого сеанса у нового психотерапевта, то он оказался чертовски хорошим специалистом. — Хёнджин, позволь мне всё исправить, — следом за мамой, запинаясь за собственные ботинки, шёл папа. Он кружил у неё, пытался взять за локоть, но тут же сам отнимал руку и жалобно смотрел на неё. — Я не злюсь, милый, я понимаю, как тяжело тебе было. А Минхо… — мама сама берёт папу за руки и улыбается. — Тётя Минхо? — Чанбин слабо улавливал, при чём тут она. — Да, она так много поддерживала папу. Поддерживала так, как не справилась я, — мама заметно погрустнела, говоря это, но даже так её эмоции были куда живее, чем раньше. А в голове в это время складывался пазл. Чанбин начинал понимать, почему отдалялся папа и куда он пропадал всё это время, почему маме становилось хуже, так что даже помощь по дому и с братом не работали. Удивительно, как тесно это было взаимосвязано. Настолько тесно, что все механизмы, что хоть как-то претендовали на работоспособность, тоже постепенно выходили из строя и приводили к ещё большим поломкам. Чанбин посадил брата к себе на колени, но Чан вырывался и хныкал. Его отвлекли от мультфильма, и он хотел продолжить. Он нервничал и раскачивался, постоянно бросая взгляды в сторону планшета. — Чанни, послушай меня… — мама села напротив, сложив ладони между бёдер. — Раз, два, три, четыре… — с тех пор, как Чанни выучил цифры, он лепетал их, если чувствовал себя неспокойно. — Ты умница, ты научился считать, но, пожалуйста, послушай… — мама закусила губу и жалобно свела брови. — Пять, шесть, семь, восемь… Чан продолжал считать и покачиваться. Он будто понимал, что мама скажет ему что-то неприятное, и оттягивал этот момент, отвлекая семью и успокаивая себя. Чанбин ощущал его тревогу и сам перенимал её. Он прижал брата к себе, словно мог защитить его от надвигающейся страшной неизвестности. Тогда мама переместилась поближе к Чану и взяла его ладони в свои. Брат перестал буравить узор на ковре и нахмурился, увидев слёзы мамы. — Чанни, я тебя очень люблю, ты знаешь? — мама перевела блестящий взгляд на Чанбина. — И тебя я тоже очень люблю. Поразительно, мой старший сын уже такой взрослый… Я совсем не заметила, как ты вырос. Чанбина не отпускала мысль, что всё это ужасно похоже на прощание. — Сынок, позаботься, пожалуйста, о брате, — мама смотрела так, словно извинялась, а потом снова вернула внимание Чану, обнимая его лицо ладонями. — Чанни, я скоро уеду. Ты останешься с папой, но вы сможете приезжать ко мне, я буду у бабушки с дедушкой. Помнишь их, мы ездили к ним на море? Чан болтал ногами, пинался и мотал головой, мычал, готовый расплакаться. Чанбин видел, как тяжело даётся маме этот шаг, и сам еле сдерживал слёзы. Папа встал рядом с мамой, положил руку на её хрупкое плечо и сказал то, что уже горечью прощания витало в воздухе: — Мы решили развестись. Чуть позже, когда родителям удалось успокоить Чана и уложить его спать, папа позвал Чанбина прогуляться. Он закурил сразу, как только они вышли из подъезда, и тяжело затянулся, выдыхая сизый дым в воздух. — Ты имеешь право злиться на меня, — отец зачесал отросшие волосы назад. — Хёнджин святая, я должен был лучше беречь её, но оказался слабаком. Чанбин ничего не ответил. Он и правда злился на отца, но какая-то рациональная его часть понимала, что тот и сам себя сильно винит за произошедшее. Винит за слабость, за то, что оказался недостаточно надёжной опорой для семьи. И больше всего за то, что искал утешение на стороне, вместо того, чтобы позволить себе проявить эту слабость и показать, что ему тоже тяжело. — Давно вы с тётей? — Чанбин не решился озвучить хотя бы одно скверное слово, крутящееся в голове. — Где-то месяц. Я думаю, Хёнджин подозревала, но признался я только сегодня, — отец впервые за вечер смотрит на Чанбина. — Только не злись ещё и на Минхо, пожалуйста, она просила рассказать всё сразу. Но если бы не сегодняшний визит к психотерапевту, я бы ещё долго врал. Обида за маму разрасталась сильнее. Даже в этой ситуации папа думал не о ней, а о другой женщине, защищал не маму, а Минхо, которая не нуждалась в этом. С другой стороны, зачем маме тот, кто не может о ней позаботиться? Зачем ей слабый мужчина, который не справился с ответственностью, которую взял на себя? — Чувствуешь облегчение? — Стыдно говорить, но да, — отец горько усмехается. — Я не справился, а, возможно, даже усугубил ситуацию. Я очень люблю Хёнджин, но не сделал её счастливой. Было тяжело это слушать. Злость снова закипала. Папа мог хотя бы попытаться, а не, опустив руки, плестись в чужой дом. — Чанбин, знаешь, она впервые сегодня улыбнулась. Так робко и тоскливо, — отец снова закурил и присел на забор. — Она предположила, что, наверное, ей станет лучше, если она уедет на пару месяцев. Сказала, что родители о ней позаботятся. И я понял, что, сколько бы ни пытался, я не дам ей то, что ей нужно. Я просто не в силах этого дать. И тогда я всё рассказал. Последние слова дрожали, как хрупкие бусинки. Несмотря на жаркую летнюю ночь, Чанбин ощущал холод и одиночество. Наверное, папа ощущал то же самое. Вдруг подумалось, что злиться бессмысленно. Уже ничего не исправить. Папа сам отлично справляется с обвинениями в свою сторону. Наказание совестью лучше любого другого. — А ты? — отец поднял красные глаза на сына. — Тебе стало легче? — Удивительно, но… — Чанбин задумался, пытаясь понять, что он чувствует, — наверное, да. Мне было сложно видеть маму такой. И сейчас, когда всё вдруг разрушилось, она выглядит куда спокойнее.

***

Мама уехала на следующий день после получения свидетельства о расторжении брака. Папа сам вызвался отвезти её к родителям. Весь предшествующий месяц Чанбин сублимировал в учёбу и подготовку к экзаменам, лишь бы не думать, как предотвратить неизбежное. Его утешала мысль, что так будет лучше для мамы. Под опекой родителей и в отсутствии своих забот она быстрее оправится и начнёт жизнь заново. Было обидно. Чанбин держал плачущего брата за руку, когда мама села в машину. Автомобиль медленно тронулся, выезжая с парковки, и Чанбин отчётливо ощущал, как их с братом оставили в неудавшейся жизни. Он понимал, что так правильно, так лучше, но чувство брошенности не оставляло даже его, что уж говорить про Чана. И именно поэтому Чанбин решил, что останется. Весь этот месяц он думал о том, как съехать. Но он пообещал маме заботиться о брате. Мама звонила раз в неделю, и Чанбин охотно рассказывал, как у них дела. Рассказывал о каждой новой наклейке у Чана, о собственных успехах в учёбе и музыке. Даже о прогулке с тётей Минхо рассказал, хотя было неловко. Но мама задавала вопросы и даже попросила отправить фотографии племянницы Ёнбоки. Чанбин делился не только хорошим. Рассказывал, как сложно заниматься уборкой, и как у них вечно копится гора посуды, и что пару раз папа опаздывал на работу, потому что гладил рубашку. Мама над этим смеялась, а Чанбин был рад. А потом говорил, как ему жаль, что они не ценили это. Но он не хотел жаловаться, просто хотел лишний раз сказать маме, что она всё делала хорошо и в достаточной мере, просто это они не смогли правильно поблагодарить. Тяжелее всего, кажется, пришлось папе. Чанбин не раз видел его корящим себя за случившееся, шепчущим извинения и слова раскаяния. Он сидел до поздней ночи, а потом уходил. Чанбин предполагал куда, но не смел обвинять. Каждый ищет свой покой. Покой папы был рядом с другой женщиной, и, как бы ни хотел Чанбин, его в этом упрекнуть — не получалось. Лишь бы не пил.

***

Спустя несколько месяцев отец явно оправился. Совместные походы в парк стали регулярными, а сам Чанбин смог чаще уделять время себе, хотя это было странно и как будто неправильно. Чанбин понимал, что, сколько бы ни пытался, не сможет перестать винить себя в том, что был недостаточен. Домашние дела и забота о брате стали для него своего рода искуплением за бессилие. Теперь, когда папа забрал часть обязанностей на себя, чувство утраты заглушить было сложнее. На самом деле, Чанбин был за папу рад. У него была тётя Минхо, и она явно оказывала на него положительное воздействие. Папа часто приносил от неё домашную еду, и Чанни даже начал просить принести ещё кимчи, хотя раньше его не ел. Но вместе с едой папа как будто приносил с собой частичку уюта, и привычно серые комнаты окрашивались тёплым белым светом. Однажды папа привёл тётю Минхо в гости. И с её приходом это свечение охватило и согрело так, что Чанбин ещё долго вспоминал это чувство. Тогда, на прогулке, было не так. Но теперь, видя тётю в их доме, Чанбин отчего-то глупо улыбнулся и подумал, как хорошо она тут смотрится. Тётя пришла не одна, с ней была Ёнбоки. Ещё в первую встречу малышка так хорошо поладила с Чанни, что сомнений в том, что они уживутся, не было. «Уживутся, да?» — Чанбин усмехнулся своим мыслям. Удивительно, как быстро он принял тётю и двоюродную сестру в их семье и как хорошо они вписались. Но ещё более удивительно было ловить себя на мыслях, что так вот всё и будет. И эти мысли не вызывали отторжения. Чанбин давно принял факт, что однажды, возможно, тётя станет им с братом мачехой. И какое-то внутреннее чувство подсказывало, что это случится совсем скоро. Правда, Чанбин не ожидал, что так скоро. — Мальчики, мне нужно ваше благословение, — папа нервно посмеивался, вытирая рот салфеткой. — Тётя Минхо очень помогла мне, и я надеюсь, что вы позволите принять её с Ёнбоки в нашу семью. Папа взял тётю за руку и повернул ладони так, что Чанбин увидел кольцо. Минхо опустила глаза. Кажется, ей было очень неловко, оттого она и сжала руку папы крепче. — Я хочу жениться на Минхо. Папа выглядел одновременно беспокойно и решительно. Будто был готов дать взвешенные аргументы, убедить в том, что тётя Минхо достойна этого. Будто был готов отстоять своё право быть не с мамой. Чанбин лишь улыбнулся. Почему-то у него даже не возникло мысли перечить. И, видя смущённую улыбку будущей мачехи, Чанбин не мог перестать улыбаться, желая показать, что всё хорошо и ей нечего стесняться. — Я не претендую быть вашей мамой, — Минхо заговорила впервые за вечер, — но позвольте мне позаботиться о вас. — Всё хорошо, тётя. Спасибо, что поддерживали папу. — ответил Чанбин, смутившись оттого, как странно и, возможно, невежливо звучало такое обращение. Тётя попросила не устраивать пышную церемонию, поэтому они с папой просто расписались и собрали гостей дома. Папа позвал только самых близких, и Чанбин удивился, увидев дядю Сынмина. Несмотря на давний развод, он ещё долго не оставлял попыток вернуть Минхо. Однако на празднике он выглядел спокойным, много общался с братом, если, конечно, отвлекался от Ёнбоки. Мама тоже приехала. Чан не отлипал от неё весь вечер, и Чанбину, озабоченному организацией, так и не удалось с ней поговорить. Однако со стороны было видно, что ей намного лучше. Она почти напоминала свою прежнюю версию, и Чанбину стало досадно, что так всё получилось. Если бы они раньше заметили, если бы они вовремя оказали заботу и поддержку, возможно, этого всего бы не случилось. А потом Чанбин видел папу с тётей и понимал, что всё так, как должно быть. Они все сильно изменились за эти полгода, но сильнее всех изменился отец. Та серая фигура, тот полтергейст теперь обрёл плоть и кровь. Он веселился, смеялся и не стеснялся своих проявлений чувств к тёте. — Джисон и Минхо выглядят хорошо вместе, правда? — мама подкралась как-то незаметно, и Чанбин дёрнулся, испугавшись. — Как будто да, — слегка смутившись, Чанбин посмотрел на маму. — Ты как? — Скучаю, — просто ответила мама, обняла и положила голову ему на плечо, — но стараюсь не думать о том, что я плохая мать. Наверное, это просто не моё. Жаль только, что вас с Чанни в это впутала. Она усмехнулась так, что не было даже обидно. Главное, что мама могла спокойно об этом говорить. Главное, что мама в порядке.

***

Первое время тётя вела себя очень скромно. Чанбину было неловко, когда она тихо и нерешительно звала ужинать, или перемещалась на цыпочках, стараясь не шуметь слишком сильно, или когда она шикала на Ёнбок, если та увлекалась мультфильмами. Минхо разговаривала бархатно, мягко, совсем не как мама. И от этого голоса было даже спокойно. Чанбин позволял себе чаще оставаться дома, променяв одинокую студию на тёплый свет рабочего стола в углу гостиной. Уходя в работу с головой, он не замечал, как на свободном от проводов месте появлялся кимпаб или холодный кофе. Чанбину было странно осознавать, но он впервые за долгое время ощущал домашний уют. И создала этот уют женщина, которая даже не стремилась заменить маму. Она просто пришла в их дом и начала делать то, что ей казалось правильным. Отец стал реже задерживаться на работе. Он объяснял это тем, что проект уже на финишной прямой, многие процессы работают без его активного участия. Но Чанбин понимал, что папа и сам хотел вернуться домой вовремя. В этом они были похожи. Чанбину было стыдно признавать, но когда дома его ждала болезная мама, казалось более простым задержаться в студии, чем находиться в одном помещении с ней. Она, безжизненная и вялая, будто высасывала жизнь из всего, что её окружало. А теперь даже сухая орхидея на его столе зацвела. Тётя действительно была другая. Мама была хрустальной, многогранной, но только когда вокруг неё струилась жизнь. Она была соткана нежнейшими нитями стекла с полупрозрачным бисером, поэтому тускнела, погружённая в мутную застоявшуюся воду, куда солнце не доставало. Тётя Минхо сама была плюшевым солнцем, излучающим радость; воздушной пряной сдобой, от которой слюнки текли. Чанбин и в этом понимал отца: к такой женщине тянуло, в неё хотелось закутаться, как в мягкий плед, уткнуться носом в её тепло и греть замёрзшую душу. — Тебе, наверное, некомфортно жить с нами, — сказала как-то тётя, пока Чанбин помогал накрыть стол. — Тебе бы с друзьями гулять да с девушками флиртовать. — Мне не сложно, даже наоборот, — Чанбин не поднимал взгляд, лишь бы не растерять уверенность в голосе. — Тем более я обещал заботиться о Чане. Наглая ложь. Чан не без усилий, но научился самостоятельности. Ёнбоки хорошо с ним ладила, они стали чаще играть, и даже капризы в еде стали реже. Чан подтянул оценки, сам делал домашние задания, и учительница предложила перевести его из спецкласса в обычный, потому что он имел большие шансы справиться с программой. Чанбин не хотел это принимать, ведь это значило, что он больше не нужен. Здесь больше не нужен. А уходить не хотелось. И проблема, на самом деле, была не столько в собственной ненужности. Здесь тепло, здесь кормят, здесь уют. Здесь Минхо. На подобных мыслях Чанбин ловил себя часто. Становилось стыдно: перед мамой за то, что предал, перед Чаном за то, что использовал его как предлог остаться, перед папой за то, какая зависть пробирала. Но больше всего было стыдно перед тётей Минхо. Чанбину казалось крайне неуважительным то, как он порой смотрел на неё, и какие образы возникали в голове, стоило Чанбину задержаться взглядом на её бёдрах или мягком животе. Выше Чанбин не смотрел. Боялся, что глаза могут выдать его. Отвлекался на игры с Ёнбок и Чаном и горящими ушами чувствовал чужой тёплый взгляд. Когда Чанбин видел нежную ладонь, треплющую Ёнбок по голове, он хотел, чтобы эта рука вцепилась и в его кудри тоже. Когда затёкшее в неудобной позе тело тянулось вверх, разминая мышцы, он хотел, чтобы оно так же изгибалось под ним. Минхо прекрасная мать и очень хорошая женщина. И Чанбин понимал, что ему нравятся обе её роли. Чанбин восхищался женщиной, что заменила ему мать. Чанбин хотел женщину, что принадлежала отцу. Он очень боялся своих мыслей. Внезапно мимолётный уют стал приносить ещё больше страданий. — Сын, у меня для тебя важная миссия. Чанбин закрыл фломастер, которым раскрашивал с Ёнбоки какую-то раскраску, и заинтересованно повернулся к отцу. Папа вышел из комнаты с растопыренными в стороны руками, на каждой висело множество различных галстуков. — Какой лучше? — Все варианты хорошие, — Чанбин растерянно осмотрел всё разноцветье. — Конечно, их подбирала Хёнджин, а у неё глаз намётан, — папа осмотрел пёстрые лоскуты. — Может, ориентироваться на наряд Минхо? Дорогая, ты всё? — Сейчас! Только туфли надену! Чанбин услышал звонкий, но размеренный стук каблуков и тут же опустил глаза, возвращаясь к раскраске. Что-то ему подсказывало, что он не готов. Непонятно к чему, но не готов. В поле зрения показались тонкие лакированные мыски. Взгляд невольно пополз выше, к тонкому капрону, к слегка широким щиколоткам и икрам, на которых местами просвечивала сеточка вен, к струящемуся подолу сиреневого платья. Лицо тут же опалило стыдом, и Чанбин отвернулся. — Мама, ты как плинцесса! — воскликнула Ёнбоки, захлопав в ладоши. — Возьми фиолетовый, пап, будет парный лук, — Чанбин буркнул под нос, чиркая фломастером по одному месту и рискуя протереть в бумаге дырку. — Дорогая, ты… Какая же ты красивая! — Чанбин не видел отца, но точно знал, что тот стоял с открытым ртом и звёздочками в глазах. — Скажешь тоже, — Минхо фыркнула, а потом присела к Чанбину и положила руку на его плечо. — Спасибо, что согласился посидеть с детьми. Мы с твоим папой давно никуда не выбирались. — Мне не трудно. Чанбин так и не посмотрел на Минхо, продолжая увлечённо раскрашивать. От неё так приятно пахло чем-то пряным и одновременно цветочным, что Чанбин бы не выдержал, посмотри он на неё. Пришлось даже дыхание задержать, чтобы не вдыхать отравляющий разум аромат. А потом в макушку уткулась мягкая щека, а где-то у виска оглушительно поцеловали. Чанбин так и замер. Он понимал, что Минхо точно так же попрощалась и с Ёнбоки, и это не должно было значить ничего такого. Просто проявление заботы. Просто поцелуй в висок. Минхо поцеловала его, с ума сойти можно. — Хочешь, включу мультик про Эльзу? — тихо спросил Чанбин, как только дверь закрылась. — А ты сделаешь поп-колн? — Ёнбоки оживилась, бросая фломастеры и забираясь на диван. — Ага, да. Чанни, иди смотреть мультики! Привычно кликая по кнопкам пульта, Чанбин всё ещё с трудом слышал звуки извне. В ушах звенело. Минхо красивая, ужасно красивая. Как принцесса, да? Чанбин бы хотел сделать для этой принцессы всё. Он хотел бы принести к её ногам весь мир и следом упасть к ним самому. Он хотел бы целовать её колени и благодарно ластиться под руки, не смея коснуться, пока не позволят. Он бы умер за неё, даже если бы она самолично втоптала бы его в землю. Ох, Минхо была такая красивая, когда ворчала или злилась. Чанбин хотел бы оказаться по уши в самой зловонной грязи, лишь бы её ноги в этих самых чёртовых туфлях давили на него. — Оппа, а поп-колн? — Ёнбоки похлопала маленькой ладошкой по колену, и Чанбин дёрнулся. — Да, прости, задумался. Поп-корн в микроволновке хлопал в такт разогнавшемуся сердцу и мечущимся мыслям. Обрывки воспоминаний мельтешили, перекрикивали друг друга, заполняли голову. Чанбин не понимал, как это произошло, как он в принципе допустил подобные мысли. Дело принимало очень серьёзные обороты, и Чанбин не понимал, что ему делать. В одном Чанбин был уверен: ему нужно уехать. Оставив Ёнбоки и Чана, он ушёл в свою комнату. Нужно было сложить основное в спортивную сумку, чтобы уехать сразу. Потом Чанбин вернулся бы за оставшимся, если бы потребовалось. Быстро набрав сообщение одногруппнику, он отбросил телефон и начал закидывать вещи. Ноутбук, несколько футболок, носки, бельё. Наденет сразу несколько худи и унесёт на себе, хотя жарковато будет. Неважно. Провода, зарядки, документы. Зубную щётку купит новую, всё равно пора менять. Деньги! Чанбин откладывал на новый ноутбук, но сейчас придётся отложить эту покупку. Сейчас есть дела поважнее. Телефон пиликнул уведомлением о новом сообщении, и Чанбин тут же подорвался. Одногруппник готов был вписать на какое-то время. Чанбин вздохнул с облегчением. Значит, сегодня он отсюда уедет. Дождётся возвращения папы и мачехи и под покровом ночи оставит этот дом. Выбросит из головы все ненужные мысли и начнёт новую жизнь. Чанбин осмотрел свою комнату. Вот за этим плакатом он когда-то спрятал дырку в обоях. Шкаф к окну передвинул, потому что случайно прожёг там линолеум, когда тайком покуривал в окно. Старый комод они вместе с мамой перекрашивали, а коврик этот ему никогда не нравился. Чанбин вечно за него запинался, но почему-то не убирал, а лишь ворчливо поправлял. Стало так тоскливо прощаться со всем этим. Но пути назад нет. Из гостиной доносилось детское пение: неуверенный голос Чана и звонкий Ёнбоки подпевали Эльзе. Чанбин горько усмехнулся. Отпустить и забыть, да? Пожалуй, это и правда было единственным возможным для него вариантом. Он здесь был лишний, ненужный и абсолютно не уместный. Будет лучше, если он уйдёт. Обещание маме заставило усомниться в своём решении. Чанбин должен был заботиться о Чане, но на деле он только и делал, что подтирал собственные слюни, стоило тёте Минхо показаться в поле зрения. Он предал данное им слово с самого начала и героически прикрывался ответственностью за младшего брата. Позорник. Чанбин вернулся в гостиную. Чан уснул, накрытый одеялком Ёнбоки. Девочка сама сделала звук на телевизоре тише и прошипела что-то в указательный пальчик. Даже дети заботятся друг о друге лучше, чем Чанбин. А его, похоже, только одно и волнует. Стыд пробирал Чанбина, вызывая тошноту от самого себя. В этом удушающем чувстве он провёл вечер, пока по экрану не побежали титры. Комната погрузилась в сумрак, и лишь тепло настольной лампы пронизывало холод и пустоту, томящиеся в сердце. Это тепло тоже было не для него, он этого не заслужил. Выключив лампу, Чанбин поднял задремавшую Ёнбоки. Она обняла его и уткнулась тёплым носиком в шею. Горечь подбиралась к горлу. Он ведь мог ничего этого не терять. Мог заботиться о младших, играть с ними, как раньше. Но он предал даже этих детей. Он предал всех. Чанбин подоткнул Ёнбоки одеяло. Она причмокивала, тянула сонное лицо и слала ему воздушные поцелуи из мира грёз. А может быть, она уже вовсю там ела мороженое, которое ей позволяли нечасто. Чанбину хотелось верить во второй вариант. Вернувшись в комнату за Чаном, Чанбин увидел, что тот уже проснулся и прибирался. Минхо хорошо научила его следить за порядком. Вот бы мама это видела. — Я сам умоюсь, — сказал Чан. И от этого тоже стало тоскливо. Чан ведь и правда был уже таким взрослым. Это Чанбин вечно видел в нём большого малыша, который без него ни на что не способен. И вот перед ним стоял всё тот же Чанни, но с каплей серьёзности во взгляде. Чанбин не замечал этого раньше. А может, просто игнорировал. Возможно, Чанбин много чего игнорировал, ведомый собственными целями, в которых он смог признаться себе только недавно. Дьявол в мелочах, да? Этих мелочей в багаже Чанбина столько, что, кажется, они полностью заполнили душу. Словно песок, который заполнил половину банки и не даёт уместиться чему-то большому и важному, оставляя вторую половину банки пустовать. Когда квартира погрузилась в тишину, Чанбин осмотрел её ещё раз. В последний раз? Нет, он точно будет заходить в гости, когда освоится на новом месте. Когда будет уверен, что может нести ответственность за себя и свои желания. Чанбин поправил лямку рюкзака. Дверной замок пропищал, и свет из коридора разрезал темноту прихожей. — … я тебя уверяю! — отец говорил громко, как всегда. — Да тихо ты, дети уже спят, — тётя Минхо зашипела на него, мило хихикая, а потом заметила в дверях Чанбина. — Чанбин-и, милый, ты куда-то уходишь? Так поздно? Минхо очаровательная до невозможного. Брови в удивлении скрылись под чёлкой, а глаза, слегка подёрнутые игристой поволокой антракта, хлопали пушистыми ресницами. Тушь немного осыпалась на мягкое нижнее веко и забилась в мелкие морщинки. Пришлось крепко сжать кулаки, чтобы не растереть следы макияжа большими пальцами. — Я, ну, на самом деле… А что говорить? Чанбин вдруг разом растерял всю свою решимость. Уйти тихо, не попрощавшись, не вышло, а теперь, глядя в глаза тем, кому стоило бы сообщить о таком решении, Чанбин не находил ни одного весомого аргумента. — Давайте не будем говорить на пороге, — папа вошёл в квартиру и небрежно скинул слегка запылившиеся ботинки, — чур я первый в душ! — Зачем ты надел сразу два худи? — Минхо вошла следом и тут же сняла туфли, облегчённо вздыхая. — Сегодня вечером очень тепло, зря ты так вырядился. Ребята уже спят? И Чанбин снова не смог найти ответ. Смотрел совершенно глупо, как Минхо прижимала единственную пару туфель к груди и улыбалась ему. Она улыбалась ему, совершенно не подозревая, какие ужасные мысли кроются в его голове. Доверчивая, искренняя, так сильно желавшая если не заменить маму, то хотя бы быть значимым взрослым. Она оказалась слишком значимой. Пора с этим заканчивать. — Я ухожу, — голос звучал тихо. — Хорошо, я закрою, только не гуляй слишком долго. Минхо подошла ближе, но Чанбин не сдвинулся с места. Он посмотрел на неё и повторил снова: — Я ухожу. Так, чтобы она точно поняла, что он имел в виду. Почему-то для него это было важно. И она поняла. Брови дрогнули, и над переносицей тут же появилась складка. В глазах — блеск недоумения и интереса. Она хотела что-то сказать, но лишь набирала в лёгкие воздух и снова смыкала красивые губы. Чанбин покивал, отводя взгляд, и взялся за дверную ручку. — Это из-за меня, да? — Минхо смотрела так, словно вот-вот расплачется. Может, и правда будет проще, если он ей сейчас всё выскажет? Вывалит ей всю свою душу, чтобы она осознала, как много в там грязи и какой он ужасный человек. Чтобы больше так на него не смотрела. Тишину нарушал лишь шум воды в ванной. Чанбин надеялся, что он достаточно громкий. — Да, — Чанбин прохрипел пересохшими связками и прокашлялся, — Да, из-за вас. С тех пор, как вы, тётушка, появились здесь, всё пошло наперекосяк. Я чувствую себя в дурдоме. И всё действительно из-за вас. Я не могу смотреть на вас с отцом, я не могу играть с Ёнбок, зная, что она ваша дочь, я не могу… не могу понять, как женщина, которую я называю мачехой, может вызывать во мне столько противоречивых эмоций. Чанбин толкнул дверь и вышел, так и не сумев сказать самого главного. — Чанбин, прошу, подожди! — Минхо выбежала за ним и упёрлась туфлями в руках в грудь Чанбина. — Прошу, давай поговорим? — О чём? — Чанбин хмурился, но голос его дрогнул, когда он сжал мягкие запястья Минхо в своих ладонях. — О чём поговорим? О том, как я с вас глаз не свожу? Или о том, как тайком нюхаю ваши духи? Или как борюсь с желанием облизать след вашей губной помады с каждого стакана и каждой кружки? Или, вот, тоже интересная тема: я хочу искусать ваши бёдра так, чтобы никакие юбки вам не светили ближайшие несколько недель. Поговорим об этом? Или о том, как сладко вы бы стонали в мой поцелуй? Как голодно я бы вылизывал вас всю, если бы вы только позволили? Как я хочу, чтобы вы позволили… И как я хочу, чтобы вы наступили на меня в этих грёбаных туфлях. Чтобы они на ваших очаровательных ножках втоптали меня в грязь всех моих желаний. С каждым своим словом Чанбин сжимал её запястья сильнее, и с каждым озвученным желанием Минхо сильнее отстранялась и отворачивалась, отводя испуганный взгляд. О да, она была напугана, и это было именно то, чего Чанбин добивался. Он разжал руки и сделал шаг назад: — Не стойте, пожалуйста, босиком на бетоне. Простýдитесь.

***

— Это я, Чанбин! С пакетами наперевес Чанбин чуть не упал, пока балансировал на одной ноге, закрывая дверь второй. В квартире было непривычно тихо, но тётя Минхо вышла его встретить. На ней было платье, похожее на длинную рубашку. Они так давно не виделись, и Чанбин был этому рад. Ещё больше он был рад тому, что, кажется, он больше не испытывал те эмоции, что томили его раньше. Для профилактики он не приходил бы вовсе, но Минхо написала сама. Сказала, что Ёнбоки захотела увидеть его на день рождения, да и папу поздравить надо. — Я принёс всяких вкусняшек для мелких, а ещё там торт, аккуратнее с ним, — Чанбин протянул пакеты Минхо, снял куртку и ушёл мыть руки. — А что так тихо? — Джисон с детьми в парке аттракционов, — Минхо убирала сладости в холодильник. — Мы одни. — О… — Чанбин удивился, они же собирались все вместе поужинать. — Скоро они придут? — У нас есть пара часов. Минхо смотрела в упор. Казалось, она на что-то решалась. Её неуверенность почему-то волновала, хотелось коснуться её, успокоить, обнять. Рано Чанбин радовался. Рано решил, что со всеми чувствами справился и всё пережил. Он всё ещё в неё по уши. Минхо взяла его за руку и повела в комнату. В их с Джисоном комнату. Ту самую, где когда-то спала мама. Обстановка там слегка изменилась. Ничего грандиозного, просто другой плед и новые подушки. А ещё там стало больше вещей: они были накинуты на дверцы шкафа, на спинку стула, кое-где валялись игрушки Ёнбок. Мама была одержима порядком и ужаснулась бы тому, во что превратилась её комната. Но отсутствие привычной стерильной чистоты придавало этому месту уюта, которого Чанбин не ощущал давно. Минхо усадила Чанбина на край кровати и отошла, чтобы вернуться с обувной коробкой. Чанбин припоминал эту коробку, поэтому его ладони вспотели, когда Минхо попросила открыть её. Вытерев руки об шорты, Чанбин приподнимает крышку, боясь заглянуть внутрь. В коробке была не просто обувь. Там были туфли. Те самые туфли, о которых Чанбин сгоряча сказал в их последний разговор. Чанбин вздёрнул голову в удивлении, он хотел понять, зачем мачеха их принесла. И действительно ли это то, о чём он думает. Минхо была смущена, отводила взгляд и постоянно теребила в руках локон. — Я согласна на то, о чём ты говорил, — её плечи поднялись, Минхо как будто вся хотела спрятаться. — Но только один раз. Минхо покосилась на Чанбина, краснея, но не отводя взгляд. Она сама вложила в его руки оружие и дала ему право вынести приговор. Чанбин задержал дыхание. Он неверяще всматривался в её лицо, искренне надеясь увидеть хотя бы намёк на шутку, хотя бы тень отказа, хотя бы один мельчайший шажок отступления. Минхо, смущённая собственным согласием, не была намерена отступать. Решение оставалось за Чанбином. Только он в этой комнате был голосом разума. Только он был в силах оттолкнуть ещё раз и отталкивать столько, сколько потребуется, лишь бы не совершать фатальную ошибку. Чанбин кивнул и вынул одну туфлю из коробки. — Можно? — спросил, стараясь сдерживать трепет в голосе. Мачеха кивнула. Чанбин неуверенно огладил её бедро, обхватил под коленом и потянул на себя, чтобы надеть туфлю. Он не видел лица Минхо, но чувствовал, как неотрывно она наблюдала за его неуверенными и трепетными действиями. Чанбин обхватил щиколотку, поглаживая косточку, приподнял стопу и аккуратно надел туфлю, мазнув напоследок пальцами над пяткой. Убрав обутую ногу, Минхо перенесла вес на каблук и сама закинула босую ступню на бедро Чанбина. Он вздрогнул, глаза случайно уставились прямо. Туда, где подол платья задирался, открывая вид на чёрное бельё под ним. Не в силах отвести взгляд, он надел вторую туфлю на ощупь. С ума сойти, они действительно собирались это сделать. Мысли в голове метались, когда тело просто сковало. — Как ты хочешь, чтобы я это сделала, Чанбин? — голос Минхо слегка дрогнул. Чанбин поднял глаза на Минхо и переставил ногу в туфле, что всё ещё была на его бедре, на свой пах. Его член ещё был мягкий, но такая стимуляция заставила Чанбина вздрогнуть и прикрыть закатившиеся глаза. — Тебе не больно? — Минхо неуверенно двинула ногой, чувствуя слегка нарастающее под подошвой сопротивление. — Мне… — Чанбин лишь мотнул головой, пряча лицо в мягкой коже на внутренней стороне бедра, — мне хорошо… Давайте побудем немного так. — Хорошо. Можно я обопрусь на тебя? — получив согласие, Минхо положила руки на плечи Чанбина. Чанбина мелко потряхивало. Давление на возбуждающийся член было такое идеальное, что казалось, он кончит просто так, подгоняя себя мыслями о том, в какой ситуации и с кем он находится. Хотелось податься вперёд, чтобы давление усилилось, но Чанбин боялся напугать своей нетерпеливостью, поэтому сидел неподвижно. И всё равно, даже с этой недостаточностью, особенно с этой недостаточностью, всё ощущалось лучше, чем в фантазиях. Он не был уверен, позволено ли ему больше или их встреча ограничится лишь этим странным пьянящим положением. В голове по-прежнему расстилался туман, обволакивая всё разумное, заглушая трезвые мысли и питая абсолютно безумные идеи. Чанбин потёрся щекой о мягкую кожу бедра и невесомо коснулся губами. — Хочешь потрогать меня? — не дожидаясь ответа, Минхо потянула ладонь Чанбина к себе и резко выдохнула, стоило ладони коснуться её промежности сквозь кружево белья. — Какие у тебя горячие руки… Минхо продолжала стоять неподвижно, но стоило Чанбину согнуть пальцы и слегка нажать, как она подалась вперёд, усиливая давление подошвы на его член. Их выдохи на грани стона прозвучали одновременно. Чанбин почувствовал, как Минхо качнулась назад, и подстроился, на секунду теряя рассудок от стимуляции, когда Минхо снова двинулась вперёд. Удивительная синхронизация, переходящая в инстинкт. Слушать своего партнёра, ловить каждое движение, предугадывать следующий шаг. Чанбин боялся, что растеряется, но этот страх исчез с первым стоном Минхо. И с каждым новым она всё смелее седлала его руку, тёрлась и двигала стопой, а Чанбин увереннее её ласкал. Там, внизу, Минхо была мокрая даже сквозь бельё. Чанбин отодвинул ткань, чтобы пройтись по гладкой скользящей от смазки Минхо коже, задеть чувствительные точки, что прятались в мягких половых губах, и как бы случайно мазнуть самым кончиком пальца по входу влагалища. Минхо резко выдохнула, широко распахнув глаза и отодвинувшись назад, а потом приблизилась к лицу Чанбина, коснулась его лба своим и прошептала: — Сделай так ещё раз. Только глубже. Если ранее Чанбин думал, что кончит лишь от туфли, то спустя время он понял, что вся эта женщина — его слабость. И если бы не это идеальное давление на грани боли, что позволяло ему держаться, он бы не протянул так долго. Чанбин собрал её смазку, размазал по пальцу и проскользнул им внутрь. Минхо выдохнула в его лицо и прикрыла глаза, концентрируясь на ощущении наполненности. — Ты можешь добавить ещё один палец? — Минхо двинула головой, касаясь кончиком носа щеки. Чанбин кивнул и выполнил её просьбу. Он двигал рукой медленно, пальцы выходили полностью и обязательно касались клитора, прежде чем войти внутрь. Минхо уже полностью опиралась на его плечи и тыкалась носом в лицо, тяжело дышала и облизывала губы. Он ловил каждый её вздох, пытался заглянуть в её лицо и уже давно забыл и о собственном возбуждении, и о туфлях. Всем, о чём он мог думать, была Минхо, такая нежная, такая ласковая в его руках. И внезапно Чанбин пожалел, но лишь о том, что это их первый и последний раз. — Минхо… Чанбин не знал, зачем позвал её. А может быть, из головы вылетело. Потому что сразу после этого, ведомая эмоциями и возбуждением, Минхо прижалась к нему в поцелуе. Рука на её бедре тут же метнулась к талии, а пальцы выскользнули и сжали ягодицу. Чанбин простонал почти благодарно в этот поцелуй, потянул Минхо на себя, и она, потеряв равновесие, повалила их обоих на кровать. Резкая боль в области паха немного отрезвила рассудок. — Прости! — Минхо тут же отодвинулась, стаскивая туфли, и испуганно посмотрела на Чанбина. — Тебе больно? — Всё хорошо, — Чанбин, стараясь не сильно морщиться, сел и неуверенно положил руку на её бедро, — вы как? — Почему ты всё ещё мне выкаешь? — Минхо оседлала его и придвинулась ближе, совсем вплотную. — И называй меня просто Минхо. — Простите… Прости! — тут же исправился Чанбин. — Хорошо, Минхо. — Умница. Чанбин замер, в восхищении глядя на женщину, что возвышалась сейчас над ним. Он не мог не восхищаться ей априори, словно это что-то естественное и обязательное для него, словно больше он в этой жизни ни на что не годился. Только покорность и восхищение. — Скажи это ещё раз. — Ты умница, Чанбин. На этот раз он поцеловал её первым. Он обнял Минхо, обхватив за талию, и прижал так крепко, что она пискнула от неожиданности, но быстро включилась в его настроение, путая пальцы в его кудрях. Она скребла коротким маникюром по его плечам, пытаясь собрать футболку наверх, пока Чанбин, сжимая ягодицу в одной руке, боролся с пуговицами на её рубашке второй. Они целовались жадно, голодно, а руки хаотично мяли всё, что попадётся: плечи, бока, грудь. Минхо приподнялась на коленях и проехалась волной по крепко стоящему члену. Мурашки, кажется, добрались до самого затылка, и Чанбин ахнул, тут же приникая губами к острой челюсти, без разбора целуя в шею, ниже в ключицы и в мягкую кожу у подмышки, что вела к красивой груди, скрытой лишь полупрозрачным лифом. Подхватив грудь снизу, он лизнул тёмный крупный сосок сквозь кружево, и Минхо задержалась на дрожащих коленях, вжимая его голову в себя. Чанбин не унимался. Он накрыл грудь ртом полностью, насколько мог, еле сдерживая себя, чтобы не укусить так, что остался бы след. Как жаль, что в этой тёмной комнате у них так мало времени. Он бы с радостью провёл тут вечность. Ласкал бы её тело взглядом, руками, ртом, любовался бы её мягкостью, её растяжками на груди и животе, целовал бы, вжимаясь в тёплую кожу, пока не забудет, как дышать, сделал бы всё, о чём она попросит. Умер бы, если бы она попросила. Чанбин обхватил её талию одной рукой и резко перевернул их, вжимая в плед. Минхо тут же отняла руки и потянулась к собственным трусам, приподнимая бёдра и подтянув колени к себе. Чанбин сообразил быстрее, снял их одним движением, оставив болтаться на щиколотке, и сполз вниз. Широким движением языка он облизал её промежность и промычал, чувствуя её вкус на языке. Сладкая, почти медовая горечь. Задержавшись там, где начиналась линия роста коротких жёстких волосков, он устроился удобнее, обхватывая бёдра обеими руками, и провёл языком ещё раз медленнее, напрягая его и ведя змейкой, но не доходя до клитора. Минхо начала ёрзать, она так хотела, чтобы он снова коснулся его, и Чанбин не мог ей отказать. Он аккуратно лизнул бугорок. Не так настойчиво, как ранее, а куда более аккуратно, чтобы удовольствие не граничило с болью. Он хотел, чтобы Минхо было хорошо с ним; и даже если потом Минхо пожалеет, пусть это сожаление отдаётся приятным теплом воспоминаний. Чанбин посмотрел наверх. Как же красива была Минхо. Она притихла, уставившись в потолок и пьяно хлопая ресницами. Казалось, она медленно сжималась, как пружина, чтобы в нужный момент вытянуться струной, подрагивая от удовольствия. Чанбин видел, как хорошо этой женщине с ним, и его самого пробивал трепет. Бороться с желанием было сложно. Хотелось прижаться всем лицом, пройтись по вульве носом, губами, подбородком, потереться щеками и лбом, но он держал себя в руках, сжимая их на бёдрах Минхо. Она снова запустила пальцы в его волосы, надавила на затылок и простонала, притираясь к его лицу сама. Её ноги дрожали, грозились оглушить пышными бёдрами, разбить череп коленками. Чанбин был бы не против. Он облизал половые губы, справа и слева, а потом приник к влагалищу, упираясь кончиком носа в клитор и двигая головой, чтобы стимуляция была ярче. Он чувствовал, как Минхо ускоряется, подаваясь ему навстречу. Она хныкала, всхлипывала и шипела, кусала губы и костяшки пальцев. Ей было мало. — Чанбин, мой хороший, пожалуйста… — она не могла сказать больше, поэтому щипала за плечи, пытаясь потянуть на себя. Чанбин выпрямился и, тяжело дыша, навис над ней, не решаясь поцеловать. Она сделала это сама, сжимая его волосы одной рукой, пока второй стягивала с него шорты и трусы разом. Когда её аккуратная ладонь обхватила тяжёлый и давно возбуждённый член, Чанбин почти растерял свою концентрацию. Он уткнулся в шею Минхо, неожиданно громко для себя простонал и замер, лишь бы не толкаться. Пара фрикций в кулак, что и без него умело справлялся, — и Чанбин бы точно кончил. Он почти забылся, когда мягко движущаяся кисть, плавно подталкивая его к грани, направила член ниже и упёрла головку в клитор. Дыхание Минхо снова сбилось, Чанбин почувствовал это щекой. С ума сойти. Он уже касался её там и пальцами, и ртом. Но это ощущалось иначе. Не так интимно. Минхо срывалась на выдохе, жмурилась и двигала бёдрами. Чанбин, наконец, осмелился открыть глаза. Она лежала под ним и призывно смотрела, продолжая двигать рукой и стимулируя их обоих. В её глазах не было ни искр, ни пляшущих чертей, ни пламени страсти. Там была тёмная глубокая бездна. Чанбин выпрямил руки, приподнимаясь над ней, и толкнулся, соскальзывая по влажной дорожке вниз. Тяжёлый, но парадоксально облегчённый вздох раздался в унисон. Чанбин двинул бёдрами ещё раз, входя в Минхо на всю длину. Двигаться в ней было приятно легко. Она не стискивала, не сжимала, но обволакивала мягким и просторным теплом. Она действительно была не такая узкая, как все его предыдущие девушки. Но ощущалось это куда приятнее. Она словно дразнила, не позволяя получить всё и сразу. Чанбин знал, что так он протянет дольше. Так он дольше пробудет с Минхо. Без труда наращивая темп, он во все глаза смотрел за Минхо. Как она коротко дышала через рот, как подпрыгивала её мягкая грудь, всё ещё сдерживаемая кружевным бюстгальтером, как подрагивали складки на её животе, как старательно она двигалась под ним и подстраивалась под темп. Чанбину хотелось всё сделать самому. Остановившись, он выпрямился совсем и подхватил широко расставленные ноги под коленями, приподнимая её бёдра. Она ойкнула и тут же вжалась лопатками в кровать, когда Чанбин снова толкнулся. Сначала она хотела дотянуться до рук Чанбина, но беспомощно сложила ладони на прыгающей от каждой фрикции груди. Толкаясь в неё, Чанбин отпустил одну ногу, положив освободившуюся руку на живот Минхо. Ладонь погрузилась в мягкую и немного дряблую после беременности кожу, и Чанбин не смог удержаться, чтобы не сжать пальцы, утопая глубже и направляя тело Минхо себе навстречу. Тело Минхо возбуждало с каждым новым маленьким открытием. Каждая деталь выдавала в ней зрелую опытную женщину, хорошо знающую себя и собственное тело. Она не стеснялась ни своих желаний, ни своих несовершенств, появившихся с возрастом и опытом. Как же это заводило… Шлепки собственных бёдер о мягкие бёдра Минхо усилились, а сама Минхо с каждым толчком стонала всё громче. Она постоянно облизывала губы из-за частого дыхания, а её брови сложились домиком, отчего она выглядела просто очаровательно. Минхо подхватила свою ногу, раскрываясь ещё больше, а второй рукой сдвинула ладонь Чанбина с живота ниже, на покрасневший и окончательно показавшийся наружу клитор. Чанбин понял её без слов, ухватился ладонью за лобок и надавил большим пальцем на чувствительную точку, ускоряя толчки. Он тоже был уже на пределе и хотел поскорее кончить. — Кончи в меня, — словно читая его мысли, попросила Минхо. В конце фразы её голос дрогнул, и Чанбин почувствовал, как она кротко сжалась вокруг него в приближающемся оргазме. Её глаза закатились, а губы расплылись в предвкушающей улыбке. Двигая большим пальцем, Чанбин старался не сбиться с темпа, хотя собственные бёдра его не слушались, гонимые удовольствием. Ещё пара толчков, ещё несколько секунд пульсирующей мягкости, ещё один её протяжный вздох. Чанбин навалился на Минхо всем телом, всё ещё рефлекторно двигая бёдрами и шипя от того, как хорошо обхватывают его член сжимающиеся стенки. Кажется, он выпал из жизни на какой-то момент. Кажется, он действительно кончил внутрь. Кажется, Минхо тяжело дышала, гладила его взмокшие плечи и целовала его в макушку. Кажется, она благодарила его за что-то. На тумбочке зазвонил телефон. — Да, милый? — голос Минхо почти не дрогнул, когда она ответила мужу. По ту сторону связи папа что-то весёлым голосом говорил о том, что Чана вырвало на карусели, а Ёнбоки выбила зуб, но в целом всё в порядке, и они скоро будут дома. Минхо накручивала влажные кудри на макушке Чанбина всё время их разговора, трогательно хихикала и закончила разговор привычным «люблю тебя». Чанбину было ужасно стыдно. — Сходи в душ, я приберусь тут, — он нехотя выбрался из тёплых объятий и, наконец, вышел из Минхо. — Спасибо. И поменяй, пожалуйста, постельное. Кажется, он никогда не забудет, как вытекала из Минхо его собственная сперма. Это будет его проклятием. Миг волшебства прошёл, и всё завертелось. Уборка, проветривание, задорное звучание настроек стиральной машины. Радость Чана от встречи со старшим братом, ужин, свечи на торте, «никому не говори, что загадала, сестричка» и по секрету на ушко хихикающее «я загадала младшего блатика», что отзывалось насмешкой в сердце, покрытом пеплом горечи и сожалений.

***

— Наверное, вам не терпится узнать, зачем мы здесь собрались! — торжественно объявляет папа, зачем-то звеня десертной вилкой по бокалу. — Милый, тебе незачем так нагнетать. Это всего лишь мой день рождения, — Минхо прячет довольное лицо в стакане томатного сока. — Не всего лишь! И я знаю, о чём я говорю, — Джисон сидит гордо, грудь колесом, а в глазах искры, словно он и правда знает больше, чем остальные. Чанбин, честно говоря, не очень понимает, зачем его сюда позвали, но раз тётя Минхо действительно хотела видеть его в такой значимый для неё день, значит, он не может отказать. Ему кажется, что с их последней, той самой, встречи она преобразилась. Чанбин не может сказать, что именно в ней изменилось, но она будто светится изнутри. Минхо, заметив его взгляд на себе, улыбается и опускает глаза, закусывая губу. — Так вот! — Джисон бегает восторженным взглядом по всем присутствующим и прочищает горло. — Не буду вас долго томить. У вас будет братик! Или сестричка! Не знаю, мы ещё не решили. Сердце, что до этого мерно разгоняло слегка хмельную кровь, обрывается вниз с резким выстрелом тёмных бездонных глаз.