Прядя из соломы золото

— Господин, прошу Вас. Мы начинаем приземление.       Хэ Лун, не поднимая взгляда от лэптопа, чуть подвигает столик, давая пространство для манёвра ловким умелым рукам.        Девушка — юная, образчик классической ориентальной эстетики, чья безупречность подчёркнута строгой простотой тёмно-синей формы, опускается перед ним на колени.       Секунду, пока тонкие, изящные пальцы застëгивают на нём ремень безопасности, Хэ Лун думает, что его член прекрасно и грозно смотрелся бы в этих маленьких ручках. Как и в подкрашенном помадой аккуратном ротике. Но стюардесса занимает его внимание менее секунды, потом мысль вновь переключается на скачущий график котировок РЗМ.              Военный переворот в Боливии и смена действующего режима, устроенные в ночь на воскресенье, развязали на бирже настоящий пир хищников. Подлинная мировая баталия. Трансконтинентальный конфликт, который пошатнёт основы мирового рынка и перемешает фигуры. Прямо здесь, в Volfix и TradindView*.       Не надо собирать армии. Не надо ломать копья. Война теперь проходит позиционно. В комфорте кожаных кресел, на высоте четырнадцати тысяч метров. Хэ Лун тяжело и долго выдыхает. Разочарование настолько острое, что он с трудом справляется с собой. Даже допускает мысль о перепихоне с девкой из обслуги. Имея лучшее, задумывается о том, чтобы искупаться в грязной луже… А не семейное ли это часом?       «Гольфстрим»* заходит на посадку, мягко приземляется, пару раз ударяясь шасси. Ожидание разрешения от службы безопасности занимает минимум времени. Трап к борту подают почти немедленно. Весь мир привык ценить и экономить его время. Весь мир, но не его семья, думает Хэ Лун, посматривая на небольшой кортеж, ожидающий его прямо на взлётно-посадочной полосе. — Я не просил меня встречать.       Сын стоит возле своего коллекционного Мансори литой чёрной фигурой — ферзëм подле своего короля. — Тем не менее, я нашёл время.       Он сдержанно, но почтительно кланяется, и Хэ Лун, вглядываясь в правильные, благородные черты, думает, что судьба всё же к нему благосклонна. Основательно потрепав, отняв любимую женщину и наградив младшим отпрыском — невротиком и слабаком, он подарила ему его продолжение в старшем. Во всех смыслах достойное его продолжение. Можно ли мечтать о большем?       Разговор у них выходит коротким и неприятным. — Итак… Ты обещал мне, что сможешь контролировать ситуацию. Что найдёшь точки влияния и сможешь переменить слабую природу твоего подопечного так, что она перестанет таковой быть… Однако же, ты оказался недостаточно компетентен для этого. Сын…       Хэ Лун говорит мягко, но слова подбирает так, чтобы между ними не осталось и тени недосказанности. Это конец. — Я разрешаю тебе выбрать клинику. Штаты или Европа. Лучше остановись на Штатах, — говорит он, позволяя себе подпустить в интонацию немного сожаления. — Там несколько легче обеспечить приватность… — Отец, прошу… — Кажется, сын только сейчас осознаёт всю степень серьёзности этого разговора.       Да, от своих детских розовых иллюзий приходится избавляться. И чем раньше ты это поймёшь, тем лучше для тебя. — Это всего лишь первая наивная влюблённость. Им только семнадцать. Все эти драки, низкий школьный рейтинг… Это же просто детская игра.       Хэ Лун не в силах этого более выносить: он смотрит на сына, выдерживая паузу, поистине достойную греческих трагиков, а после начинает ржать. Хохочет, запрокинув голову, как торговец тофу на базарной улице, которого рассмешил звонкий пердёж обделавшегося в мясной лавке хряка. — Первая наивная влюблённость, говоришь, — продолжает он, вытирая выступившие слезы. — Игра… Ну смотри тогда в какие игры так любит играть твой брат…       Он фиксирует взглядом задёрнутую шофëрскую шору, в пару кликов заходит на личный почтовый ящик и открывает файл. — Малыш Мо… Пожалуйста… М-м… Слишком… Слишком сильно…       Салон Мансори наполняется настолько жаркими стонами, что приходиться давить в себе желание открыть окно. — Знаешь что на нём? Перчатки с электростимуляцией. Я никогда не задумывался, что эта индустрия зашла настолько далеко. Удивительно, — комментирует он происходящее на экране лэптопа. — А это, — пришлось лично справляться у Ванессы, — анальный крючок. Цепляется за тонкую цепь к ошейнику. Можно контролировать натяжение и, тем самым, также дополнительно стимулировать… Вот такой вот ролик про первую школьную любовь.       Хэ Лун закуривает, глядя в лицо своего старшего сына — бледное, потерянное, даже пустое. Похоже, сын расстроен. Даже шокирован. — С тебя достаточно, думаю. Хотя там еще много интересного. Но суть не в этом, — он постукивает кончиками пальцев по кожаной обивке сиденья. — Были сметены более пятидесяти ступеней защиты. Методично. Одна за другой. Ты же знаешь Делла? У него пунктик на этой теме… Так вот, вчера он плакал. Рыдал, как девочка на концерте любимой рок-звезды. Десять лет упорной работы над нашей системой безопасности и всё коту под хвост. Только лишь с одной целью — отправить мне эту несколько вульгарную просьбу о встрече. Что скажешь? — Мы проверяли его… — Наверное, это стоило того, — Хэ Лун улыбается про себя. Увидеть эту безупречную машину растерянной… Даже в глубоком детстве сын не часто показывал свои настоящие эмоции. Всегда пытался держать лицо. Ну, надо же. — Да, бизнес был разрушен, а глава семьи Мо посажен непосредственно при участии нашего северного филиала. Но доказать что-либо невозможно. Все следы были уничтожены ещё десять лет назад. — Выходит, не все, — хмыкает он многозначительно. — Что ж… Ты обещал мне, что у меня будет повод гордиться А-Тянем… — Отец, я… — Но мне трудно отнести в разряд причин для гордости эффектно принятый на лицо камшот, — Хэ Лун хрипло смеется. — Ты недооценил щенка. И он тебя поимел. Нас всех поимел — кого фигурально, а кого и буквально. Или не он, а тот, кто за ним стоит. Что ж, неплохо. Скинул младшенького в качестве «бешеной фигуры», обошёл твои защиты и… Блестящий гамбит. — Я решу эту проблему… — Эту проблему буду решать я, — веско говорит он. — А ты будешь внимательно наблюдать и запоминать. Ты во многом хорош, но не слишком разборчив в людях… Это плохо. Жаль, что рядом нет человека, который выравнял бы этот дисбаланс… Довольно о делах впрочем. Что сегодня готовит Маньяни?       Вот только думать об этом он не перестаёт. Ни во время ужина, где ему подают маринованного осетра и целую батарею устриц под молодое Шабли. Ни в курительной комнате — сын лично готовит ему сигару, наливает бурбон на два пальца.       Они ведут неспешную беседу о делах, о женщинах. Хэ Чэн осторожно справляется о здоровье Анжелы — беременность проходит не совсем гладко. Что тут скажешь? Возраст. Они уже не молоды. И от этого осознания по позвоночнику пробегает колкий холодок тревоги. Нехорошее предчувствие.       Будто чей-то внимательный, пытливый взгляд оценивающим прищуром проходится по нему, по всей его жизни, резюмируя, подводя и итог. И Хэ Лун подозревает, что этот взгляд смотрит с жадностью не на его деньги, чёрт бы их побрал, и не на связи. Что чья-то жадная рука тянется к чему-то гораздо более ценному.       «Встретимся?».       Чего же ты хочешь, мелкий, помойный крысёныш? Что тебе нужно? Месть? Власть? Неужели, за тобой кто-то стоит… — Слишком долго думаешь.       Сын, в раздумье замерший над доской, поднимает взгляд. — Не могу сосредоточиться.       Слон шагает на g2. Сын идёт с6. — Ты попадёшь под «рентген». — Ферзь двигается на b7. — Шах… Король отступает на а8… — Похоже, сегодня достойного сопротивления я не увижу. — Что ты намерен делать?       Тоже переживаешь, — думает Хэ Лун. — Хоть и не подаёшь вида.       Под пальцем ощущается тёплая гладкость дерева — пешка, которую он «разменял» на доске на срубленного ферзя, умещается в его ладони полностью — прячется там, как маленький, гордый блестяще выполненной задачей солдат. — Я? — Он разыгрывает приторно-тягучее изумление. Всё же поддевать сына — это совершенно отдельный вид удовольствия. — Встретиться и поговорить. А ты о чём подумал? — Я переживаю за Хэ Тяня. — Слабость — это грех, сын, — говорит он, захлопывая «ловушку». Ферзь окончательно блокирует белого короля. — Скажи-ка, «Наутилус» сейчас в порту?       Провести встречу с сопляком на яхте кажется ему неплохой идеей. Своего рода психологический трюк. Давление замкнутого пространства, вода, внушительное количество охраны — всё это если не выведет из равновесия маленького ублюдка, то самоуверенность слегка пошатнёт. Он начнёт нервничать и неизменно проколется.       Было несколько досадно тратить на эту кусачую вошь такое количество ресурса, но цена ошибки слишком высока. Речь идёт о семье, в конце концов. Речь идёт о семье… Прежде, чем раздавить зарвавшегося сопляка, посмевшего его так унизить, Хэ Лун выжмет из него всё. А потом можно подумать и о приятном. Благо, фантазией он не обижен, а идей хватает — от борделя «с особенностями» в Макао до чёрной трансплантологии, от пыточной вебкам студии у торговцев «брёвнами» до любимых акул сына… А если ему будет этого не достаточно, то ублюдку можно организовать компанию. Кажется, малыш испытывает нежную и трепетную привязанность к матери… — А, вот и ты, — он поднимается, поправляя полы тяжёлого халата, накинутого поверх домашнего костюма.       Никакой встречи «в пиджаках». Крысёныш не достоин лицезреть его даже голым. — Проходи, проходи. Не стесняйся…       Но сопляк и не думает стесняться — уверенным шагом, чуть согнувшись, он проходит вслед за хостесс в капитанскую каюту, учтиво кланяется.       Хэ Лун рассматривает его и отмечает про себя, что в принципе А-Тяня можно понять. Нет. Подросток перед ним не мог спорить в красоте и свежести с лепестком лилии, или с молодым вишнёвым деревцем в изяществе. Светлое остроскулое лицо в патчах пластырей выглядит до того бесхитростно просто, что от мысли, что придётся колоть этого фактически ребёнка вдруг становится даже несколько неприятно.       Чистый, высокий лоб, изломанная линия светлых бровей, глаза — огромные, светло-карие, как жжёный сахар… Парень неловко переминается с ноги на ногу, снимает капюшон толстовки, поправляя огромные наушники…       Рыжий. И взгляд побитого уличного кота. И стройное, гибкое, плотно сбитое, точно стебель камыша, тело — с тонкими запястьями, острыми коленями в синяках в прорезях модных джинсов. Жертва. Идеальная жертва. — Так вот на что ты его купил, — кивает Хэ Лун. — Сыграл в догонялки?       Щенок усмехается краем рта, и магия идеально провокационного образа плывёт, ломается, как отражение в потревоженной водной глади. Сквозь неё вдруг проступает что-то жестокое, чуждое. То, чему он не может дать названия… — Ваш сын не слишком притязателен, — сопляк медленно обходит каюту — разглядывает корешки книг на полках, трогает пальцем алебарду нефритовой статуэтки Гуань Юя. — Но у всех нас разный уровень. Приходится подбирать ключи ему соответствующие.       А вот это ловко. Унизить, не сказав и слова грубости. — Что же, винить тебя в изяществе образа действий я не могу, — Хэ Лун жестом предлагает мальчишке сесть. — Но просьба твоя — довольно внятная, стоит заметить, была мной услышана. Итак… Чего же ты хочешь?       Ему не отвечают. Плавный, почти крадущийся шаг. Несколько неестественный «птичий» поворот головы. Щенок замирает напротив полки, где стоят несколько фотографий и кубков, рассматривает внимательно. — Сын был стратегом в университетской команде по поло, — улыбается Хэ Лун, заметив, что взгляд крысёныша прикипел к маленькому полароидному квадратику, запаянному в стекло — кажется, Хэ Чэн стоит там вместе с Кенийцем, — где-то после третьего чаккера*, — взмокший, с совершенно безумным взглядом. Давно это было. — Но после травмы пришлось бросить.       Мальчишку странно передёргивает. — Травмы? — Да, перелом запястья. Крайне неудачный, — Хэ Лун начинает терять терпение. — Но ты здесь не ради этого, не так ли? — Вы играете? — интересуется щенок, кивая на столик с шахматной доской рядом с креслом, и глаза его — яркие, но мёртвые, как у древнего старика, вдруг полнятся живым интересом. — Я лет шесть как не играл…       Тебе так хочется потянуть время?.. — Цвет? — Белые, — пацан забирается в кресло, скинув на пол видавшие виды кеды, потирает руки. — Отлично, — он быстро расставляет фигуры. — Сам научился или был учитель? — Дедушка… — Белая пешка ступает на d4. — Он превосходно играл.       Хэ Лун ходит пешкой на e6. Дедушка… О старших родственниках семьи Мо не было никакой важной информации… Белые идут конём на f3. Он отвечает пешкой на f5. — Забавно… — Конь на c3. Хэ Лун двигает коня на f6. — Не припоминаю, чтобы у твоих родственников были выдающиеся математические способности. Как и у тебя, впрочем. — А я и не говорил, что мы были родственниками.       На поле боя выходят слоны: мальчишка вклинивается на g5. О-о, как смело. Он отвечает слоном на е7. Сопляк немедленно рубит коня и тут же теряет слона, которого снимает его чёрный оппонент. Слабовато.              Ни мало не расстроившись, мальчишка ходит пешкой на е4, которая снова попадает под удар своего чёрного собрата. Белый конь съедает её следующим ходом. Надо потянуть время… Чёрная пешка шагает на b6. Белый конь — на е5… Ах, ты маленький ублюдок… — Заметили, — сопляк улыбается неприятно тонко.       Хэ Лун быстро рокирует своего короля и ладью. Белый слон идет на d3, его чёрный — на b7. Мальчишка, до этого споро переставлявший фигуры, чуть притормаживает, а потом широко шагает ферзём на h5. Он двигает своего ферзя на е7. Белый ферзь неосмотрительно рубит пешку на h7 и попадает под ход короля. — Жертвуешь ферзя? Не слишком ли легко.       Шкет чуть посмеивается, утирает совершенно детским жестом нос. И срубает его слона на f6. — Шах. — Неплохо, — впервые за долгое время Хэ Лун получает от игры настолько чистое, концентрированное удовольствие. Короля приходиться увести на h6. — Но ты продуешь. И я имею ввиду не шахматы. — Неужели… — Белый конь шагает на g4. — Шах.       Король уходит на g5 и его тут же ловит шагнувшая на h4 белая пешка. Его умело и ловко загоняют в тыл. Срубить одного из вражеских коней и уйти из-под атаки он не может, так как попадёт под удар его собрата. Единственный возможный ход короля — на f4, но здесь ему уже грозит ударом пешка, вставшая на g3. Он шагает на f3. Зар-раза. Шкет ставит своего слона на е2. Его король, полностью блокированный «конной лавиной» противника и подпирающим диагональ слоном, шагает на g2, где его уже встречает встающая на h2 ладья. — Мат*, — констатирует Хэ Лун и аплодирует. — Красиво сыграно. Я впечатлён… — А вот я не очень, — сопляк поднимает на него взгляд, и Хэ Луну вдруг становится не по себе. — Печально, когда противника не воспринимают всерьёз. Я долго думал, как размазать тебя…       Тонкий палец медленно скользит вдоль золочëной линии разметки доски. — Как унизить так же, как ты унизил мою семью… Бизнес? Здесь, увы, я был бессилен. Даже демонстрация впечатляющих возможностей моего зама в it, которому твой сынок пробил башку, — это всего лишь демонстрация. Твой ресурс несоизмеримо выше…       Хэ Лун точно парализованный смотрит, как бледный острый язык нервно, по-змеиному мелькает вдоль линии ровных зубов… — Ты оправишься от этого шлепка, если вообще его заметишь, — шкет в два наклона разминает шею, хрустит выгнутыми пальцами, как пианист, готовый блестяще исполнить этюд. — А вот семья… Здесь есть пространство для воображения. Малыш Тянь был настолько уверен в своём моральном превосходстве, что не сыграть на его убогом эгоизме было бы просто непростительно… — Я утоплю тебя, как щенка. Ты не выйдешь отсюда живым, Мо Гуаньшань. — Как грубо. — На его угрозу фыркают почти снисходительно. — Допустим. И к вечеру с серверов в Сингапуре и Вьетнаме, где твои связи не слишком хорошо работают, на почту отдельных партийных деятелей, придёт несколько хоум-видео. С твоим сыном в главной роли.       Маленькая тварь закатывает глаза, предоргазмически сладко потягивается. — Стоны этой потаскухи способны вызвать у старичков обильное слюноотделение. Быть может, даже стояк… в отдельных случаях. Ты, кажется, собирался в политику, господин Хэ? Наверное, даже метил в состав политбюро? Как думаешь, после этого, на какой пост ты можешь рассчитывать?.. А сколько твоих, скажем, откровенных недоброжелателей захотят воспользоваться скандалом и утопить тебя?       За дверью каюты слышится возня, крики. — Спасибо за интересную беседу, — Хэ Лун встаёт. — Думаю, запись уже подготовили. И сейчас мы вместе с Хэ Тянем её посмотрим, а потом вместе решим, что с тобой делать. Он как раз…       Монстр в кресле напротив, что умело прикидывается подростком, лениво оборачивается на дверь, прислушивается. И внезапно вскакивает.       Хэ Лун готов ко всему — ко всему, но не к этому: паршивец делает резкое движение и с размаха бьётся лицом о стол. Влажный хруст отдаёт в ушах эхом. Кровь заливает узкий подбородок, льёт на футболку, на кашмирский ковёр…       Он шагает вперёд, чтобы остановить этого сумасшедшего. В руки что-то летит — Хэ Лун опускает взгляд. В ладонях у него зажата статуэтка Гуань Юя… Распахивается дверь. — Малыш Мо… Это всё неправда, я знаю… Он всё лжёт…       Тянь застывает на пороге — бледный, как полотно. Почти серый. И Хэ Лун вдруг со всей отчëтливостью понимает, что именно сейчас видит его сын: свою рыдающую, харкающую кровью пассию, ползающую в ногах его жестокого тирана-отца. Который вот-вот добьёт беднягу нефритовой статуэткой. — Пожалуйста… Умоляю… — пищит чудовище. — Я сделаю всё… всё, что скажете…       Ах, ты ж сукин, ты, сын… Разыграл как по нотам. — Уведите его отсюда, — орёт он, понимая, что не сможет контролировать потерявшего всякое человеческое подобие сына и не навредить ему. — Запереть на нижней палубе и врача! Срочно! — Ах, чёрт… Перестарался…       Желание пустить статуэтку по мнимому назначению прямо здесь, на глазах прислуги, становится почти невыносимым. Он смотрит, как маленький засранец, скрестив по-турецки ноги на его ковре, аккуратно трогает языком острый белоснежный клычок. — Кстати… В наушниках у меня стоит подавитель, — упоминает он вдруг. — Поэтому на видеозаписи тоже рассчитывать не стоит. — Чего ты хочешь?       И вот тут маленький выродок удивляет его ещё сильнее: он поднимается в одно движение, подходит к Хэ Луну непозволительно близко, почти касаясь его. — Да, я хочу. — От подонка несёт свежей кровью, мятной жевательной резинкой и дешёвым пластиком. — Но планы поменялись. Вот мои условия: ты бодро продвигаешься по партийной линии, и здесь я могу тебе помочь, потому что слабая генетика — не только твоя проблема. Статус от этого не спасает. А моя небольшая, но крайне успешная команда как раз специализируется на компромате сладких богатых деток. А взамен… Взамен я хочу самый ценный твой актив. Нет… То, что не имеет цены…       Тварь тяжело сглатывает, по-животному голодно облизывает губы, а Хэ Лун изо всех своих душевных сил сопротивляется внутреннему импульсу отступить, попятиться, чтобы хотя бы спиной ощутить безвозвратно утраченное чувство опоры. От хрупкого мальчишеского тела веет холодом, как от трупа, а неподвижный тяжёлый взгляд янтарных глаз ощутим почти физически. О каком активе идёт речь? Чем он таким владеет, что для этого психопата так важно? Важнее денег, важнее семьи… Что? Или… кто?       В открытую дверь каюты ленивым бризом задувает звук далёких шагов, обрывки тревожных фраз. Тварь бросает в дверной проём один единственный взгляд. Светлые ресницы чуть вздрагивают, и Хэ Лун, поражённый чудовищной силой голода в этом взгляде, оборачивается.       На палубе, словно вычерченный тушью на опаловом вечернем небе, стоит Хэ Чэн. Встревоженный, бледный он о чём-то беседует с доктором, жмёт протянутую руку… — Никогда, — хрипит он. — Я не спрашиваю твоего разрешения, — ублюдок похоже злится, сильно злится. — Просто констатирую факт. И предлагаю тебе достойное приданое. А то засылать сватов как-то… старомодно. Подумай, господин Хэ. А, кстати…       Он оборачивается уже на выходе. — Рассказывать о нашей сделке не советую. Малыш Тянь может серьёзно пострадать. — Кто может пострадать?       Сын, призраком возникший в дверях каюты, пристально смотрит на замершего соляным изваянием сопляка. — Кто может пострадать, — снова спрашивает он и мягко касается покрасневшей, уже начинающей отекать скулы.       Маленький ублюдок шумно втягивает разбитым носом воздух, пятится, неловко переминаясь с ноги на ногу. Если бы Хэ Лун не видел безукоризненно разыгранное только что шоу, если бы не видел скупые, до нанометра рассчитанные жесты и пустое безразличие во взгляде, за единственным исключением, то подумал бы, что подонок, чёрт побери, … смущëн? — Что с лицом? — Споткнулся о ковёр, — врёт мальчишка, глядя себе под ноги, — и без того явная ложь становится ещё более очевидной. — Иди в машину, — сын чуть подталкивает мешкающего подростка, закрывает его спиной. — Цю тебя проводит. Давай… — Я жду объяснений, — говорит Хэ Лун, когда дверь за сопляком и бодигардом закрывается.       Сын — взмокший, в пропахшем потом рашгарде и бриджах для верховой езды, быстрым шагом пересекает кабинет. Хэ Лун смотрит, как он поднимает нефритовую статуэтку, что до сих пор лежит на полу, осматривает внимательно… — Думаешь, я до такого опустился? Чтобы лично марать руки об это ничтожество? Скажи-ка мне, — Хэ Лун тяжело садится в кресло — казавшийся всего лишь пикантной приправой к жизни возраст в этот момент вдруг давит чудовищной тяжестью, оседает на губах пеплом. — Действительно ли это у нас семейное — копаться в выгребной яме, будучи до отрыжки пресыщенным жизненным благом? — Помнится, на моё совершеннолетие ты велел мне не забывать, что наш род поднялся из этой самой ямы. — Сын садится напротив. — И я помнил. И когда служил, и когда работал с наëмниками, или на Цзяней… — Всё это послужило к твоей пользе. Но какую же пользу ты нашёл в этом вшивом щенке? — Гу Цзиньтао.       Хэ Лун выпрямляется. Имя старого врага звучит как щелчок кремня по кресалу, как сигнал к смене декораций. Так вот оно что… Если у щенка есть хоть какая-то зацепка… Песчинка, способная перевесить чашу весов в их пользу… — Что у него есть? — Обещай мне, что не тронешь его. — Ты торгуешься? После всего, что он сделал? Всё действительно серьёзно…       Хэ Чэн досадливо дёргает бровью. — Терпение — не его сильная сторона. — Ты никогда не умел просить, — Хэ Лун наконец улыбается — шах и мат в один ход. — Даже с той псиной, которую ты от меня так старательно прятал… Иронично вышло. Передай своему злобному Пикси, что его предложение принято.