ты мимо нот — я невпопад

вечером в холоде в маленькой комнате  в Петербурге лег снег – наверное, не самое необычное для апреля явление и, живи Андрей там, он бы сказал Славе «да почти каждый год весной снег идет, почему, почему все так реагируют», (а Слава бы ответил «а еще каждый год про аномальную жару говорят, а погода такая же, как и обычно»), но Андрей больше там не живет – а кто спустя год вспомнит, как раньше было? – да и Славе пишет редко. открывает чат и понимает, что рассказать ему особо нечего – другая совсем жизнь у Андрея и для Славы там не то что места нет – для лучшего друга место всегда найдется – просто изменилось слишком многое, и Слава про его жизнь теперь мало что знает, как, впрочем, и он про Славкину. поэтому все чаще он смахивает их диалог, так ничего и не сказав; и из раза в раз выбирает зайти в инсту и бездумно листать чужие сториз, чтобы в какой-то момент наткнуться на рекламу бара или кебабной и скинуть Рудбою – попалось случайно в ленте, хочешь сходить сегодня? иногда Андрею везет и Рудбой сразу же соглашается, но чаще он получает в ответ «сорри, уже другие планы, можем в другой раз» или «уже договорились встретиться вечером с парнями, присоединяйся, если хочешь». сегодня Андрею не везет дважды – сначала он битый час пытается найти что-то, что можно отправить Ваньке, а после вместо ответа видит только надпись «просмотрено» и сиротливый лайк на предложение о встрече, поставленный через несколько минут – наверное, совесть проснулась. Андрей хмыкает и продолжает листать ленту. с экрана на него насмешливо смотрит реклама разговорных клубов и встреч для знакомств в Берлине. и красным мигает иконка мессенджера, напоминая о третий день игнорируемых сообщениях от Славяна. ты красив как заря я красив как закат Андрей практически не расстраивается – да, Ваня редко пишет ему первый, Ваня часто отвечает односложно, Ваня раздраженно спорит с ним, или, что еще хуже, говорит, что ему неинтересно это обсуждать, где «это» является практически всем. у Вани свои друзья, свои проекты и у него одного так ярко горящие глаза. Андрей практически не расстраивается – ведь еще Ваня широко улыбается после его шуток, слушает всю музыку, скидываемую Андреем, спрашивает, что на него взять, когда Андрей опаздывает на встречи и легко говорит, что все они порешают, докуривая третью сигарету подряд. Андрею хочется верить, что «все порешать» выйдет хотя бы у Вани. у Вани неоплаченнные штрафы, кассовые разрывы, потерянные все люди, помнящие его менее морщинистым и более веселым, и одна с Андреем огромная тоска на двоих.  Андрей практически не расстраивается – что толку? слезами он горю не поможет, Ванька насильно мил не будет, а, как говорил человек, упоминания которого они с каждым днем все более изворотливо обходят, исправить все можно, лишь вернувшись назад.  раз два три не досчитал до десяти первые месяцы Рудбой практически всегда был агрессивным и нервным – а чаще, чем агрессивным и нервным, только пьяным. планы о покорении Европы все строил и верил, что сможет жизнь заново начать – столько плюсов в этом, Мирон, наконец смогу тем, чем действительно хочу, заняться, да и не один я, у меня ж ты есть, – а после обнаружил себя пьющим в одиночестве в какой-то маленькой комнате и пристально вглядывающимся в пятна на грязно-желтых стенах.  со столькими людьми перезнакомился, все хотел доказать кому-то, что сможет с нуля если и не империю построить, но домик у моря уж точно. ну, или хотя бы не сломать то ценное, что у него уже есть. а смог доказать только себе, что, хоть он и давно уже разменял третий десяток, а все еще до боли часто находит себя потерянным в питерских колодцах где-то между блейзером за двадцать девять рублей и первой встречей с Мироном. Мироном, всегда приходящим без приглашения и всегда покупающим самый сладкий алкоголь, Мироном, который однажды сказал «вы с группой Токио Хотел частенько вспоминаете золотой 2007 год. они тогда получили награду МТВ Мьюзик, а ты – мощнейшей пизды в Калининском», а после от души хлопал по спине чуть не захлебнувшегося приторным вином хохочущего Ваньку, сам чуть не сползая с дивана от смеха. Мироном, чат с которым он отправил в архив пару недель назад, так и не получив ответа ни на один из своих вопросов.  Alternative für Deutschland а потом появился Ванечка. нет, сначала появился Андрей. Андрей, на сообщения которого Ванька на первых порах глаза закатывал и в диалог с выключенными уведомлениями по несколько дней не заходил, только чтоб потом отмахнуться дежурным «ты о чем нам общаться предлагаешь? где ты и где я?», а после сдался – из альтернатив все равно он только популистских ультраправачков видел. а Андрей, что-то все время напористо доказывающий Андрей, всегда был рядом, на любое предложение Ваньки соглашался и смотрел глазами улыбающимися, стараясь как бы невзначай его приобнять и за руку взять – такое отношение бы польстило Рудбою, если бы он не знал, что Андрей просто очень одинок. наверное, даже больше, чем сам Ваня.  Рудбой целует Андрея первым. хотя, разумеется, в каком-то смысле первым был Андрей – сначала на стримах, а после и при личных встречах, где из камер были только камеры городского видеонаблюдения, стал трепать волосы Рудбоя и смазано целовать в щеку, смотря как-то виновато – знаю, что терпишь, знаю, что меня. Рудбой не терпел, Рудбою просто все одно было – ведь никаких альтернатив, кроме тех уже порядком остопиздевших неонацистов, на горизонте все еще не наблюдалось. Рудбой целует Андрея каждый раз, когда они остаются наедине, с упорством, достойным лучшего применения, игнорируя бьющие в набат мысли о том, какую ошибку он совершает, и только сильнее сжимает поло Андрея в мозолистых ладонях. «хули так ебануло», Рудбой сам не понял – вроде не такой он и истосковавшийся по близости был. по крайней мере, так ему казалось. казалось ровно до того момента, как уже порядком выпивший Ваня – Ванечка – приобнял его за плечи и задержал руку на доли секунды дольше, чем требовалось для приятельского похлопывания по спине, и ровно столько, сколько было нужно Рудбою, чтобы у него, спустя несколько часов после первой в жизни встречи (все по классике квир-традиций), появилось желание то ли стянуть с Ванечки очки и поцеловать его, наверняка смешно близоруко моргающего, запустив руку в волосы и накрутив локоны на пальцы, то ли, по каким-то неизвестным до сегодняшнего Рудбою традициям, сползти с компьютерного кресла, уткнуться лицом в Ванечкины колени, да так и застыть. еще где-то года на полтора.  Андрею обнимать Ваню – как обнимать статую. он каждый раз себя ужасным дураком чувствует – и задумывается иногда, что, наверное, ему хуже не было бы, даже если б он в одиночестве остался. и стеклянный взгляд Вани Андрей замечает, конечно – не заметить сложно. при других обстоятельствах он бы перестал гальванизацией трупа их так рано и так бесславно погибшей дружбы заниматься, не бередя душу ни себе, ни Ваньке, только… только не было никаких других обстоятельств, а в этих Андрею только и оставалось, что цепляться за Рудбоя, как за последнюю соломинку.  Ване обнимать Андрея – просто не так. а с Ванечкой все «так», хоть Ванечка Рудбоя не обнимает, обвивая обеими руками за шею, куда после целует неловко, первый практически не пишет, да и позвать никуда не может – только тиктоки с глупыми шутками про дружбу на расстоянии отправляет и на Рудбоевское «это еще метамодерн или уже зумерская хуета?» отшучивается еще более по-глупому. Рудбою нравится. и метамодерн ему нравится, и зумерская хуета, и все Ванины заминки в кружочках в телеграме, и практически ежедневное «угу» в ответ на «занят? я наберу ненадолго?», и это самое «ненадолго», затягивающееся на часы. не нравится ему только расстояние. такое же, как в тех глупых тиктоках.  напоследок буду выть вокруг аватарки Рудбоя горит зеленый кружок, при нажатии сменяясь на опубликованную четырнадцать секунд назад фотографию крыла самолета. через еще четырнадцать секунд Андрей обновляет ленту, ожидая ответа на свой постоянный вопрос «куда сейчас?», а зеленый кружок снова загорается и Андрей видит фотографию вещей на кресле в салоне – знакомая кепка – «Ваньку привет». тебе тоже привет помнишь я говорил что из бюрократоублюдии думаю уезжать? вот хотим Сербию посмотреть может понравится Андрей невидящим взглядом смотрит на сообщения, которыми впору было гвозди забивать в крышку его, Андрюхиного, гроба, прикидывая, можно ли уже начать перечислять плюсы насиженного места или стоит выждать пару минут. у него будто землю из под ног выбивает и он остается совсем один в открытом пространстве – такое и раньше в вечно именуемой Ванькой Бюрократоублюдии частенько было, но раньше он знал, к кому здесь пойти, кто скажет ему «все порешаем», протягивая сигарету, зная, что тот не курит. а сейчас ему остается только глубоко вдохнув ответить: Да и правильно – (ты точно решил уезжать?) Тебя в Берлине ничего не держит – (как же я тут один останусь?) Хорошо что такая возможность у вас есть – (может, передумаешь?) Ваньку напомни что я от него все еще куплет жду – (я жалею, что вас познакомил) И рад за тебя :) – (пошел ты нахуй, Ваня Рудбой) годов потеряно немало наверстаем  Рудбоя первым целует Ванечка – дядь, хули мы мнемся, понятно же все. некоторые сомнения в Ваньке только подрагивающие руки выдавали, но с его уверенным тоном поспорить бы не вышло, даже если бы хотелось – у них действительно все было понятно и до какого-то странного экстаза привычно. мы тонем в этой игре – че, презервативы купишь, раз выходишь все равно?  – да у меня есть… – от Андрюхи остались? – прыскает Ваня, но осекается, видя мгновенно потемневшее лицо Рудбоя. об Андрюхе они обычно говорят как о мертвом – либо ничего, либо… либо ничего. потому что каждый раз при любом «Андрей, кстати…» они из взрослых мужчин в нелепых школьниц превращаются, которые сначала по очереди с третьей одноклассницей за одну парту садились и друг друга недолюбливали, а потом в один кружок записались и… в общем, третья подруга больше не была у них в графе «Лучшие друзья» во ВКонтакте.  – мы ни разу.., – качает головой Рудбой, ставя жирную точку в висящем в воздухе вопросе, – надо ему написать…  – хуевастенько вышло, конечно. и при встрече сказать только здравствуй-пока Андрюха больше не чувствует себя вынужденным напоминать Рудбою о себе – теперь, хоть и изредка, но всегда первым пишет Рудбой, аккуратно обходя упоминания Ваньки, так, будто он стал вторым императором (и так, будто бы Андрей не знает, что он сидит где-то рядом и, быть может, заглядывает в телефон через Рудбоевское плечо). но каждое прочитанное и отправленное слово теперь ощущаются тяжелым грузом для обоих и только одному из них хочется это исправить.  немного мешает перерыв на секс Рудбой никогда столько не писал – не хотелось, потому что не получалось ничего. над каждым куплетом с ним часами друзья сидели, писав за него добрую половину текста, а сейчас, когда рядом сидит Ванька, громко смеется, показывает идиотские плагины, глупо шутя – ебанат, какой нахуй пиратский саундгудизер на аблетон? и потягивает газировку из закрученной трубочки, слова льются лавиной и он, с огромным трудом сдерживая смех, объясняет Ваньке, что еще он придумал. а Ваня в какой-то момент совсем перестает слушать его и просто напористо целует, одной рукой заправляя порядком отросшие светлые пряди за уши, а другой нашаривая завязки домашних шорт.  справа в тому що в мене немає дому тепер я ніколи й нічого нікому – я к Грише хочу… и к Шоне.., – ни с того ни с сего произносит Светло. произносит таким голосом, будто сообщает Ваньке о смерти их лучшего друга, которого они в четыре руки с того света вытаскивали, а тот повесился на следующий день, – заебало… когда ж, блядь, кончится это. Рудбой отвечает уже болезненно привычным тяжелым молчанием. таким же, какое повисает в воздухе и после редких Рудбоевских «ну, не знаю даже, буду ли возвращаться. возможности здесь пиздатые, конечно», означающих «хуй пойми, будет ли у меня когда-нибудь дом», и еще более редких «да и так уже давно было понятно, что мы прекратим общаться… сейчас просто… как вышло, так вышло», означающих «иногда я так по нему скучаю».  Андрей, наверное, нашел бы слова. Андрей вообще удивительно талантливо всегда умел находить нужные слова. «и нужных людей», – добавляет вредный внутренний голос, указывая на сидящего поджав ногу под себя Светло, – «и чем ты ему отплатил?» в кои-то веки Рудбой готов согласиться с доводами совести, тянясь за телефоном, чтобы, наконец, набрать своей тяжестью напоминающее свинец «Андрей, привет. я извиниться хотел. хуйня какая-то вышла. сможешь сегодня поговорить?» – у меня никаких животных не было. хорошо, наверное… только Мирон, – взяв телефон в руки, пытается пошутить Ваня, но сам понимает – смешно никому не станет, – воссоединитесь еще…  «со всеми, по кому скучаешь» остается не озвученным. как и ответное «да я в это уже не верю».