Bruises

      В детстве Том являл собой милое создание, будто не знавшее, что есть боль и страдания. Том был талантлив. И в детстве ещё действительно мил. Но почему-то в итоге все семьи, приходившие и глядевшие на него, как на дикого зверька в зоопарке, вовсе не считали его ни милым, ни хорошим, ни послушным – считали его ни-ка-ким. Будто в свои восемь Риддл должен был стать вторым Ньютоном… Хотя бы вторым Ньютоном. А ведь иначе зачем его забирать? Для чего напыщенным взрослым тратить сокровенное время на обычного приютского мальчишку?       Вероятно, большинство семей или тех самых женщин-одиночек, которым надоело безрадостное или беззаботное существование, всегда приходят в приюты, чтобы найти кого-то. Для потехи больше. Вероятно, они действительно планируют – если не составляют списки – кого одарить домом и людским уютом. Правда только в том, что пройти такой отбор сложнее, чем попасть в магический мир, о котором бесчисленное множество детей мечтает с малых лет, – Том проверил. И конечно его так и не забрали: сколько Риддл себя помнил, по мнению взрослых, ему вечно недоставало «Ну, знаете, одной маленькой штучки, эм, как бы точнее выразиться… Мальчик не похож на мальчика, понимаете, мисс?» — милое выражение украшало лица всех, кто говорил так или иным образом. Но им не было жаль – не было жаль ту сироту, которую они бросали, снова и снова давая надежду на дом, кров и тишину. Впрочем, где-то к десяти Том возненавидел именно её: глухие удары часов в гостиной с коричневым, слегка облезлым диваном, свою же ногу, что покачивалась из стороны в сторону, пока он ждал и

не дождался.

Ни в пять, ни в шесть, ни через полгода после тридцать первого декабря тысяча девятьсот тридцать третьего, когда ему стукнуло восемь, ни в девять и ни в десять. Никто не пришёл ради него – для него.

«Оу, вашему мальчику уже одиннадцать? Мы с мужем сожалеем, но мы хотели взять мальчика помладше. Том очень хороший, правда, но уже

слишком взрослый…

слишком осознанный для ребёнка…

слишком строптивый для ребёнка…

почти подросток…

понимает, что мы ему не семья… А вы ведь знаете, как это тяжело?..

слишком озлобленный для ребёнка…

слишком умный для ребёнка…

слишком скептичный для ребёнка…»

И Том уяснил, что неправильный во всех отношениях очень даже быстро. К тринадцати он перестал праздновать дни рождения, потому что его тошнило от них. Никто в Хогвартсе, кроме одного-единственного друга-приятеля, так и не узнал, когда он родился. Том не принимал поздравлений. Подарков. Пожеланий. В пятнадцать разбил Карлу нос за то, что тот сказал: «Это же отлично, что ты родился прям в середине зимы, это ж объективно самое красивое время года!» — И Риддл практически не сожалел.

///

      К пятнадцати и трём месяцам – Том дотошно считал, как в детстве, – на его руке не комично появился шрам. И он убедил всех увидевших его в том, что он просто напился – ведь именно так поступают нормальные подростки, да? – и вспорол руку о какую-то острую жуть. Как все нелепые и неуклюжие подростки, пробующие подобные напитки в первый раз. И все поверили, так и не узнав, что в тот самый день Том задыхался от страха, который тёк внутри него мягкими, обволакивающими порывами, пожирая и магию, и весь тот стержень из хладнокровия, который он старательно возводил в районе лет двенадцати. Он напоролся на стекло; держал его в трясущихся руках и понимал, что ему нужно, чтобы это прекратилось.       Он помнил себя девятилетним, застывшим, как и прежде, на краю коричневого дивана. Глухие удары часов отсчитывали секунды до грядущего старо-нового разочарования. Воздух в гостиной приюта был густым и спёртым – им невозможно было надышаться. Он пытался вдохнуть полной грудью – как учили, чтобы отвязаться от почему-то паникующего ребёнка, отмахнуться от какой-то там очередной проблемы, не стоящей внимания, – для успокоения, но его лёгкие предательски сжимались, словно их сдавливала невидимая рука. Это удушье, тогда слабое и иногда гнетущее, стало метафорой всей его жизни – вечное ожидание, вечная нехватка воздуха, вечная надежда, обрывающаяся на половине вдоха. Тому было пятнадцать, когда он до смерти начал бояться смерти. Каламбур. Но он умирал от страха перед тем, что было неминуемо. Он правда старался разобраться: даже купил маггловский справочник Фрейда, однако тот не пригодился. Изучать себя оказалось неожиданно тяжело, и Том понял, что просто не хочет. Очевидно, он не относился к тому типу ипохондриков, которые беспокоились и за своё психическое состояние, поскольку он прочно положил на него. С тех пор, однако, Риддл опасался любых болезней и поставил все возможные и пропущенные прививки, даже если они не были нужны ему по ареалу обитания. Даже несмотря на то что был волшебником. Чёртовым созданием, отречённым навеки от любой веры и не способным подхватить простую маггловскую болезнь. Да и неужто он действительно мог умереть от гриппа, пережив двадцатые? тридцатые?.. Однажды, чуть меньше чем через три года, один парень скажет Риддлу, что тот дурак. «Какой врач прописал тебе эту чушь? По показаниям же ясно, что не надо было… Ни хера не понимаю…» — и Том побоится сказать, что поставил её по собственной прихоти. В шестнадцать он отыщет книгу про магию темнее тёмной и попадёт в пучину лёгкого безумия. Провести ритуал на фоне случайного убийства? Без проблем! Лишиться эмпатии? О! Да-а, замечательно! Почувствовать, что начинаешь зависеть от дневника и становишься ебанным параноиком? Вот блин… Никто не помог Тому в пятнадцать, и ему пришлось подумать, что так и должно быть. Он всегда был неправильным, так что пора было соответствовать чужим ожиданиям в полной мере.

Никто не остановил его безумие.

Всем было насрать на то, что у него коленки тряслись при упоминании войны и фронта и что в приюте ходили сборы туда – в горячие точки. Никто не замечал, как с каждым месяцем он становился всё более нервным, даже Розье. Никто не знал, как из-за ужаса созданный крестраж дробил кости и иссушал разум.

Никто не остановил его безумие.

Кроме него самого, кроме Тома.

Когда в шестнадцать он отыскал родственников, чуть позже после создания первого крестража, в нём вдруг разгорелось не виданное ранее чувство ярости. Не той, из-за которой злятся сильнее нормального и кидают в людей предметы, а потом ревут на полу от перенапряжения. Он познакомился с яростью мести – необузданным огнём, который жёг и обжигал уже сгоревшие внутренности, угли чувств и осознанности и грубым басом орал ему:

«УБИТЬ – УБЕЙ ИХ! ТЫ ЛУЧШЕ НИХ, ОНИ НЕ ДОСТОЙНЫ ЖИЗНИ, ОНИ НЕ ЗАБРАЛИ ТЕБЯ!»

— и возможно, лишь оставшийся комплекс взращённой вместе с Риддлом неправильности помог ему выбраться из не начавшегося кошмара. Том выплыл. Задохнулся страхом.

но выплыл.

Крича просыпался от боли в ночи, бил руками по ногам и цеплялся за волосы, едва не вырывая их. Сны превратились в кошмары, будни – в серую массу. Ещё более серую, чем серость и рутина, чем одинаково текущие, как присонные вздохи, дни. Том будто потерялся: не понимал, когда просыпался и отчего засыпал, когда ел и был ли у еды вкус – и вообще, почему еда не безвкусная? Почему? – он путался, делал ли домашку к среде или на самом деле к пятнице, путался, спал ли на уроках профессора Бинса или поднимал руку, единственный во всём блядском классе. А может, он всё это время лежал в больничном крыле от изнеможения и выброса?       Однажды в этой серой массе мелькнуло пятно – белое, в нелепой шапочке. Том не помнил, сам ли пришёл в больничное крыло или его приволок Розье – быть может, с Ноттом? – уставший от его загнанного вида. Он помнил только холод диагностических чар и сухое: «Истощение, нервическое перенапряжение… Хрипите, не спите, друзья ваши говорят… Сходите-ка на каникулах к магглам, к специалисту по грудным болезням. Не знаю я тут, что с вами делать: сейчас магия не справится — не примете вы её. Принесёте заключение, тогда и поговорим». Том кивнул автоматизмом, сжимая в кармане уже мятую, мокрую от его ладоней, бумажку с направлением. Он никуда не собирался.

Он не болен.

Но когда через месяц он с тем же ощущением густоты воздуха – агрессивным, напирающим, неперестающим – проснулся где-то на краю кровати, вдруг испугался. Не безумия – смерти. Он обрывками онемения на пальцах чувствовал, как схватился за шею. Мир странно ворочался вокруг него: не то шёл кругом, не то изо всяких сил пытался затормозить, никак не находя управления от кэба. Том помнил и скрип кровати, на которой тогда подпрыгнул, – он был в Хогвартсе, в окружении однокурсников, на которых в последнее время не обращал внимания, и вдруг осознал, что они тоже вовсе не смотрели на него – тот резал уши шумом среди тихого сопенья. Прикрыв веки, Риддл думал, думал… Обрываясь на середине собственной мысли, он с мрачным ужасом признал, что, кажется, не в силах не посмотреть в сторону мальчика, стоявшего за балдахином. Том словно видел его через ткань, словно впитывал взглядом пустоту его зрачков, сузившихся от непролитого разочарования. Быть может, Риддлу всё мерещилось? Мерещилось, как мальчик хмурился, смотрел в пол, из раза в раз хватая ртом воздух. Ребёнок напротив, застывший точно в формалине, был хорошо ему знаком. Как и это выражение лица, как и напряжённость губ и шеи – как и агония внутри лёгких. Кто знал тогда о ней? О нём? Том скрывался от памяти год за годом – хотелось, чтобы это бегство не кончалось. Но той ночью он больше не заснул – он так боялся спать… Когда-нибудь он вновь проснётся, не в силах справиться ни с яростью, ни со ступором собственных лёгких. Этот день обязательно нагрянет, пройдёт мимоходом, и тогда воздух задушит его.

Пожалуйста, пусть он сейчас проснётся от кошмара, тот станет последним и всё вернётся на круги своя: будет, как прежде?

«Как прежде» – вот его новая мантра, мечта. Самая, о Мерлин, сокровенная и интимная. Медленными шагами – шажками – словно инвалид он шёл к восстановлению. И снова никто не знал об этом. Кошмары прекратились за месяц до семнадцатого дня рождения, и, к удивлению, Том даже стал наслаждаться снегом и яркими фонарями улиц. Он улыбался, чувствуя, как потерянное ещё в детстве тепло поселилось в груди, а страхи стали глаже.

Ему стало лучше.

///

      — То есть вы хотите сказать сейчас, что насморк не проходит три месяца? И вы пришли ток щас, мистер Риддл? – пожилой врач маггловской больницы стоял напротив, держа медицинское зеркальце. — Откройте рот, – он надавил на корень языка, всматриваясь помутневшими глазами в миндалины и гортань. — Ещё я… иногда задыхаюсь. – И эта фраза под конец осмотра перевернула жизнь Тома Морганой на голову. Астма. Звучит не так уж и плохо, правда? «Но как оценить трёхкратную вероятность инфаркта? Быть может, ему должна была понравиться невозможность заниматься тяжёлыми физическими нагрузками? А что насчёт хрипов при дыхании? А как смотреть на противопоказание к особо резким стрессам? Или на запрет на употребление продуктов, в которых есть особенно яркие аллергены? Как рассмотреть запреты на курение, на пыль и на, твою-то мать, простуду? Запрет на простуду! Возможно, ему нужно было срастись с показанием не думать о том, что он болен, потому что в случае зацикленности ему могло стать хуже? А если приправить всё это астматическим статусом, который он наверняка испытает хотя бы раз в жизни? К слову, вероятность летального исхода увеличивается раза в два, если жить одному. А что, если в его случае болезнь нельзя вылечить? Как он должен смириться с пожизненной зависимостью от какого-то аэрозоля, если тот может закончиться в любой момент, а он просто сдохнет от удушья? В холодной, найденной где-нибудь на отшибе – дай маггловский бог – квартире, с белыми стенами, на собственной кровати ли, на полу кухни или в узкой душевой кабине?»

Астма.

это звучало как приговор – было им.

///

      В принципе, в принципе ничего ужасного Гарри не сделал, по меньшей мере, он так полагал, а что думал отец – что ж, это было не так уж важно. Среди них не было детей или особо впечатлительных, чего теперь. Они сидели на кухне: Джеймс прямо напротив с гримасой вселенского разочарования. Казалось, он действительно опасался за жизнь и здоровье своего… двадцатитрёхлетнего отпрыска. — Пап, прекрати. Это несерьёзно. Ты прекрасно знаешь, как я нужен людям… — Это глушь, Гарри! Глухая глушь! – Джеймс кипел, и никакие советы про «будьте спокойны, и ваш собеседник потянется за вами» не работали. — Ли́пиц? – со скепсисом переспросил Поттер-младший. — Это замечательный, небольшой городок на юге. Ты работал там – сколько? – пять лет? — И к чему это привело? Никакого карьерного роста, упущенные перспективы, молодость к Церберу под хвост. Гар, – мужчина умоляюще посмотрел на сына, — тебе не нужно это, правда… В чём толк мучиться? — Пап… – Поттер обречённо выдохнул. — Мы уже раз двадцать обсуждали это. Моя жизнь – моя карьера. Я не хочу никакого роста, ты же знаешь – только опыта. Это, блин, тяжело понять? К тому же это всего лишь временная практика. — Я просто хочу как лучше. — Это невыносимо, пап. Мы не будем ссориться из-за временного переезда! Пап, вре-мен-но-го, – по слогам выговорил Поттер-младший, на самом деле едва надеясь получить нечто вроде благословения. После смерти мамы всё пошло под откос: появился контроль, которого в жи́зни у Гарри не было, словно именно в восемнадцать он обязан был стать неуправляемым подростком, а не доживал последний год на этапе перед полноправной и прекрасной юностью в Академии «Целительства»; появились постоянные нотации, разговоры об ответственности. Ну разве не бред? Не глупость заботиться сверх меры, объясняя элементарные истины, о существовании которых Гарри знал с раннего детства? Он был хорошо воспитан – пожалуй, в каких-то моментах слишком хорошо. Поттер-младший не позволял себе беспочвенной ругани, заботился о незнакомцах, улыбался прохожим глазами и никогда не говорил с друзьями о себе. Словом, он делал всё и больше, чтобы быть действительно сыном своих родителей. Так же превосходно, как и чтение на родном английском, Гарри знал, что его родители были специфичными людьми: взрывоопасные гриффиндорцы с горячими сердцами, они были жизнелюбивы, открыты к любому опыту и привязаны к семье больше, чем к самим себе. Именно поэтому Гарри знал, что Джеймсу было нужно это – поругаться, по-отечески пожурить, – даже если он не совсем понимал смысл этого. Джеймсу нужно было позлиться на пустоту, ведь его ребёнок так сильно похож на него. И весь этот родительский фарс, очевидно, не являл собой того, без чего сам Джеймс или даже Гарри были не в силах жить – это как необходимость в памяти: об умершей жене, о том, когда было хорошо и беззаботно. О том, когда любая вспышка Поттера-старшего сводилась к юмору и тёплым перепалкам между супругами, и Гарри был совсем мальчишкой. Ведь помыть посуду, сходить в магазин или стерпеть горящее желание шутливо поругать не было проблемой – ею стала опустевшая постель и холодная квартира. И та обещала стать ещё более пустой в самом скором времени. — Чёрт, – Гарри засмеялся в попытке сгладить углы, но в точности… Он понятия не имел, какой камень брать, чтобы надавить, но не сделаться в чужих глазах жестоким. — Пора что-то менять. Мама была бы только рада, если бы мы перебрались куда-то, где нет суеты и такого дерьма. Отец вскинул голову, и он, виделось, был полон отчаяния настолько, что оно пробежало по стенам лёгкой тенью.

Гарри знал своих родителей слишком хорошо: и он знал, что маска ругани скрывает уставшего и боящегося за него отца, которого больше некому успокоить.

Воцарилась тишина; настенные часы тикали, как единственное напоминание о том, что время всё ещё движется, как напоминание о том, что мир по-прежнему существует. — Хорошо. Я понимаю, да. – Джеймсу тяжело было говорить, он звучал отрывисто и дрожаще, и оттого под столом Гарри сжал руки в кулаки. Короткие ногти впились в ладони. — Понимаю, почему ты хочешь двигаться дальше. Наверное, я просто старик, потому что… Гарри закачал головой резко, до едва ощутимого неприятного хруста шеи, и встал точно так же – резко. От отца, равно как и прежде, пахло знакомым парфюмом и подгорелой яичницей, когда Гаррин нос упёрся ему в плечо, а руки обвились вокруг лопаток. Они любили друг друга, пусть и остались в одинокой прохладе фотографий Лили на комоде, под взглядом её навсегда запечатлённых зелёных глаз – и возможно, эти чувства действительно чего-то стоили.

///

      Комната была промозглой – критично маленькое пространство вмещало в себя кровать, табурет и чемодан (да и тот уже с натяжкой). Ванная, как выяснилось чуть позже, пахла застоявшейся от влажности плесенью. «Замечательно доехали…» — пронеслось мельком, зато убеждённость в надобности переезда всё более укоренилась в голове. Ничего, обустроит со всем уютом, а потом денег поднакопит и… Нормально будет. Должно стать нормально. Не до конца же жизни жить. На стене висела картина неизвестного художника, с вероятностью даже не подписанная на обороте или в уголке у рамы: корзина яблок покоилась на колодце в зимние сумерки, рядом странно пролетали птицы, будто бы грачи, хотя вряд ли это были они. Ихнее время – октябрь да жаркие страны. Не могут же они прилетать? И тем не менее на картине всё равно виделись проблески птичьих крыльев, словно стремящихся к избе, что стояла вдалеке нелепым желтоватым пятном на искрящемся снегу. Между тем Гарри раскладывал вещи, ощущая что-то вроде одухотворения. Не будучи верующим во что-либо, пожалуй, кроме науки и силы эмоциональной близости, он, однако, придерживался мнения, что переезд – есть новая жизнь ровно так же, как и смерть – новое начало. Полагать это было хорошо, банально хорошо, потому что таким образом Поттер отчасти приближал себя к нереальному. Разве может человек начать новую жизнь, просто переехав?..

///

      Он задыхался. Третий раз за последнюю неделю. «Приступы в вашем случае, мистер Риддл, будут не более двух раз в неделю, если вы будете жить по некоторым правилам… Я укажу их на… бумажке…» — мысли уплывали, заставляя вспомнить, насколько Том ничтожен и слаб. Снова, даже в магическом мире, он становился прахом собственного происхождения, не способным сделать что-либо, чтобы вновь обрести власть. Он не знал, что делать, в очередной раз утопая в панике. Он обещал себе не заснуть! Обещал! Руки тряслись и не могли нашарить ингалятор в темноте. Что, если не успеет? Вынести это казалось невозможным: горло сжималось, а кадык давил непонятной, инородной, лишней частью хряща – его хотелось вырвать, а самому спрятаться под пол. Том был проклят, скатываясь по лестнице из боли и ужасной ночи – именно ею в детстве пугали сильнее всего на свете, ночными «подкроватными» монстрами – кубарем. Всхлипы были некстати, впрочем, ничего другого не оставалось. Удушье усиливалось непримиримо с каждым ровным промежутком, а рука возила по тумбочке, отшвыривая на ковёр салфетки, капли для глаз и лампу. Возможно, она сломалась, поскольку глухой треск раздался где-то левее уха. Дыхание свистело с усиленной тяжестью, кружилась голова, и, казалось, покажи Тому два пальца, он скажет, что видит семь. Если вообще сможет выдавить из себя подобие слова. Хотелось оставить самого себя в покое от страхов, мыслей – совершенно глупых и активных в то самое время, когда воздух запирается в грудной клетке на тысячи замков и накидывает крестом цепи, чтобы наверняка ни у кого не получилось ни войти, ни выйти – чтоб никто не трогал, чтоб возможно было успокоиться. Но как забавно выходило…

Том никогда не сможет быть один.

///

      С начала марта прошло достаточно времени для того человека, который считается аллергиком, – цветение прекратилось, однако по какой-то невразумительной причине Том стал задыхаться не только от пыли и песка в воздухе, а от… Всего. Сколько бы врачи – и какие бы врачи – ни убеждали его в психосоматике и в том, что его течение астмы принято считать чем-то средним между лёгкой и средней формами, он почему-то всё равно оказался здесь – на оздоровительном курорте. Ладно, не курорте. Ладно, и даже не на оздоровительных источниках. Его просто отправили бесплатной путёвкой в какую-то далёкую даль, сказав, что воздух вылечит. Тонко намекая, что Том в действительности всех заебал. — Просто воздух? — Он же магический, – и где-то на развороте из кабинета уже колдомедика из Святого Мунго Риддл закатывал глаза. Том был раздражён, скорее даже зол, поскольку в чём толк быть здесь ради воздуха, от которого Риддла попеременно то тошнило, то колотило? От осознания того, как сильно он, блядь, в нём нуждается и не может это изменить. Было бы лучше отправить его в санаторий для душевнобольных – пользы было бы больше, Том был уверен.       Тем не менее реальность оказалась безумной неожиданностью. Риддл не мог сказать, что Липиц был городом мечты, но точно стал небольшой отдушиной. Дышалось на его улочках действительно легче, и Тому в один миг почудилось, что всё действительно пройдёт – неделя! – и он уснёт с одеялом на башке. Зимним, пуховым нахуй одеялом на башке. И проспит так до доброго полудня. Таких чудес почему-то не случилось – случился Гарри.

///

      Был понедельник, и Том находился в городке уже с два дня, прохаживаясь по тропинкам почти чинно. Он то ли фланировал, то ли шаркался без цели и красиво-пафосных слов. Солнце, несмотря на южную сторону, выглядывало изредка, зато извечно ветреная погода к началу пятидесятого часа пребывания даже переставала бесить. Липиц и вправду радовал более облегчёнными днями, однако обещания про «станет лучше» переставали тешить сердце – лишь вода на глаза да пустые звуки. Лучше не становилось – не то чтобы ни насколько, но те малые крупицы восстановления, что появились, можно было не только посчитать по пальцам, но и пропустить сквозь них – и всё равно бы ничего не изменилось. К собственному удивлению, Риддл думал не про астму – а про переговаривающиеся в голове мысли. Они раздражали, искушали, требовали, плакали, словом, делали всё то, что стерпеть спокойно не представлялось возможным. И где кнопка выключения, Том пока не разобрался. Постоянное лечение носа и бронхов в небольшой больнице утомляло. С непривычки столь много времени уделять собственному здоровью неиллюзорно тянуло голову и клонило в сон. Том ходил на ингаляции, сидел в странных, вроде магических, а вроде самых простых, солевых пещерах и искренне не понимал, как это должно ему помочь хотя бы как-то «успокоить» течение болезни; о! – ещё обёртывание, во время которого он чувствовал себя куском дерьма. Абсолютно тупое, ненужное. За первые дни процедур он посетил не много, но, насколько знал, его должны проконсультировать, просканировать и назначить что-то новое. Может, даже приставят кого-нибудь следить за его хмуростью, кого-нибудь, кто будет наскучивать фразами о позитивном мышлении.       Хах. После школы Тома отчаянно ничего не интересовало: он не мог уцепиться ни за книги, ни за беседы и переписки, ни за изучение чего-то стоящего. Год в «Боргин и Беркс» – одна дрянная пыль, висевшая в воздухе проклятьем, плесень – свёл на нет маггловское лечение. Том всё-таки оказался вынужден сливать добрую половину зарплаты на врачей. Лечение стало порочным кругом: он посещал специалистов, отдавал скопленные гроши на консультации и лекарства, но из всякой вредности лёгкие сжимались чаще обычного. Грязь, старость семнадцатого века въедалась и никак не отмывалась. Спустя четыре месяца работа не приносила ничего, кроме глухого бешенства. Казалось, абсолютно всё его оставило. Вечным гнётом над ним висели только астма и оставшаяся шлейфом агрессия на мелочи – да шрам. Риддл старался не думать, не анализировать – но каждый раз, когда в нём загоралось спичкой такое желание, терпел крах, упирался в пустоту внутри и мысль «Зачем?» Зачем предпринимал попытки жалеть себя, беспокоился за эту грёбаную жизнь? Зачем пытался найти выход из болезни, хотя толком ей не занимался? Неужели просто боялся сдохнуть, – хотя ещё несколько лет назад убедил себя, что ему всё равно?       Внутренне Том правда знал: чего боится конкретно, почему ведёт себя столь непоследовательно, нелюдимо, возможно, он даже задумывался где-то глубоко, что именно ему нужно сделать, чтобы прекратить череду нелепых страданий и «погладить астму по головке» так, чтобы она пропала. Но он не мог заставить себя вынести все эти мысли на поверхность, не мог посадить себя и себя изнутри на стулья напротив и договориться с запертым дыханием, с пустыми глазами и маленькой, едва видимой теплотой.

Том и мальчик внутри боялись.

///

      Том пинал камни у речки, когда произошла их первая встреча. Риддл смотрел на воду, чувствовал в ботинках песок и острую мелкоту, и его совершенно не заботило ничего на свете. Он понятия не имел, как долго стоит здесь так: ощущая, как лёгкая дрожь пробегает по спине от пронизывающего ветра. На протяжении многих лет он искал покой, и вот – наконец не тянулся к нему рукой, а тонул в мягких бороздах южного воздуха где-то на краю мира. В месте, где никто не знал его, не лез с расспросами и не косил глаза в сторону, стоило только появиться в дверном проёме. Мысли не беспокоили уже три дня: они не исчезли, ведь никто не мешал им быть, но стали послушнее, мягче… Размеренное дыхание нарушил сначала запах жжёного – и только потом гулкий ойк уроненной тяжести. Том недоверчиво глянул влево: там стоял парень на полголовы примерно ниже, несуразный какой-то, в очках и потёртых джинсах. У него в руках была не сигарета со спичкой, как Том изначально подумал, а какая-то хуйня. Платочек? Лоскуток? Он пах отвратительной тлеющей тканью. В носу зачесалось. Незнакомец не обращал на него никакого внимания и был словно столько же увлечён своим занятием, сколько и Том, до недавнего времени смотревший в никуда. — Тебе не кажется, что ты нарушаешь неписаные правила пребывания в подобном месте и загрязняешь воздух? – Риддл вальяжно изогнул бровь, смакуя слова с язвительной насмешкой, впрочем, не ожидая внятного ответа от такого типа. И конечно, он прикрикивал, перебивая расстояние и ветер. — Не-а, это традиция. Между прочим, Гарри, – больше не непонятный хер, а «Гарри» улыбнулся ему тепло и совершенно не коротко, но в сторону Тома не посмотрел. Улыбку Риддл видел ямочками на щеках и чужой радующейся магией. — Традиция сжигать кусок ткани на ветру? — Да тут и ветра нет так-то, ха-ха, – Гарри рассмеялся резво, по-ребячески. — У меня в семье так принято было: на новое место съезжаешь и сжигаешь какой-нибудь материал, который, ну, с собой привёз. Как дань новому месту проживания и что добрался живым-здоровым. — Тебе не кажется, что в таких случаях принято кровью на алтарь капать или пентаграмму рисовать? – Том со скепсисом и неуверенным интересом на пару шагов приблизился к странному парню. — Мерлин, да нет же! – Гарри вскинулся весь, брови поднял и наконец повернул голову в его сторону. — Это не жертва – это благодарность как бы за трезвый ум и открытые возможности. Ну и потому что иногда что-то старое нужно не заменить или выкинуть, а позволить развеяться где-то по́ ветру. Даже если ветер не особо дует. То, что говорил этот Гарри, смысл, конечно, имело, но было до того странным и непривычным, что Том нахмурился. Затем он медленно взглянул на упавшую несколько минут назад «тяжесть» – ей оказался небольшой затасканный кожаный чемоданчик. «С такими только законченные деды ходят или…» — Целитель? – уточнил он, почувствовав просыпающийся комок в груди. — Так похож? – Гарри раскрепощённо, широко радовался. — Лечить больных приехал, ты угадал! Откисал вот недолго, обустраивался! В его голосе слышался какой-то удивительный для Тома восторг. Лечить людей? Добровольно? Здесь? Риддл знал, что недоумение отразилось на его лице, и всё же не попытался скрыть его впопыхах. — Думаешь, здесь те, кому реальная помощь нужна? Гарри удивился: вот на его лице это выглядело действительно пятном из покрасневших щёк и вытянутых желваков. — Думаю… везде найдутся те, кому нужна помощь. В Липице есть люди, приехавшие на оздоровление по блату, но обычно… сюда не отправляют тех, у кого много денег или кто может позволить себе качественное магическое лечение в принципе, эм, в разных аспектах, – он махнул рукой неопределённо, — в других местах. Так что да, не представившийся мне молодой симпатичный парень, я уверен, что здесь есть люди, которым нужен хороший врач. И, наверное, ты один из таких, – очередная яркая улыбка украсила лицо целителя, затем он развернулся и побрёл вдоль камней, кажется, напевая какую-то джазовую мелодию. — Я Том, – буркнул Риддл вслед недавнему незнакомцу, поражаясь собственному тону.

///

      В приёмном кабинете тикали часы. «Раз… два… три… — Поттер качал ногой в такт, совершенно уставший от ожидания. Он сидел тут битых двадцать минут, чувствуя, как голова всё-таки едет от давления. Переутомление брало явный верх, и всё же Гарри заставлял себя ждать. — Ещё один пациент на сегодня». Он выдохнул. Последним гостем должен был стать некий Том Риддл… Восемнадцать лет, бронхиальная астма, лёгкая персистирующая. Однако вот уже – Гарри поднял голову на настенные часы над дверью – на двадцать пять минут тот опаздывал. Или задерживался. Или игнорировал. У Поттера, пусть и за небольшой срок практики, были и такие «клиенты». Он не винил их, вовсе нет – не всем везло с родителями, а принудительно куда-то ходить, он знал по себе, совсем не хочется.       Гарри заполнял медкарты за прошлые приёмы, когда дверь приоткрылась на треть и через дверной проём протиснулся, очевидно, Том Риддл. «О, тот парень с речки!» — Гарри обрадованно улыбнулся и поздоровался. — Я заждался вас прям, проходите. Та-ак, – и не давая Тому возможности остановить его или сделать что-нибудь неосмотрительное, Поттер тут же завалил его вопросами о состоянии, жалобах и всём том, что всегда спрашивали у Риддла, но никогда с таким живым интересом.       Риддл сперва молчал, не находя слов и стимула отвечать. Он блуждал глазами по стенам за стулом, на котором сидел его врач, и воспринимал всё вполуха. Мысли собирались в кучу, готовые обрести форму в виде слов, но так же быстро передумывали. Этот юнец – Гарри явно был не многим старше самого Тома – не скажет ему ничего нового. Не то чтобы Риддл не доверял молодым специалистам, но специалистам, жгущим ткань у речки?.. Гарри казался легкомысленным, заводящимся с полпинка и скорее умеющим обольстить, чем вылечить. Риддл вспомнил его шальную улыбку, белые зубы и светящиеся зелёные глаза… Отражающие солнечные блики и оттого сверкающие втройне. Вспомнил в действительности эту странную привычку при переездах – разве всё это тянуло на «нормальный»? Но, кажется, вопросы принятия в обществе того совсем не беспокоили. Зато волновали больные – те, «кому действительно нужна была помощь»: таких Гарри не разделял по категориям, явно не водил любимчиков, как многие, кто лечил исключительно за гонорар, – целителя интересовала лишь безвозмездная помощь и лечение, раз он приехал в Липиц работать… — Мистер Риддл? Голос прорвался сквозь плотину размышлений. Он явно что-то требовал. Или требовал раньше, Риддл понятия не имел – не слушал. Был ли Том готов довериться такому специалисту? Внутри него боролись два чувства: острое, едкое раздражение от этой назойливой заботы и… что-то ещё, что тянуло к этому светлому, нелепому человеку, что-то, что явственно напоминало ему о тех греющих моментах детства, когда разрешали погулять по Лондону и купить цветные карандаши. Том хотел бы, чтобы Гарри ушёл и оставил его в покое, и в то же время отчаянно боялся, что тот действительно уйдёт и этот луч странного тепла погаснет.

///

      Он следил за ним на обеде. Ещё несколько дней назад ненавидя общую едальню, сейчас Том не мог отвести взгляда от чужой фигуры и задуматься о былых чувствах. Что-то в этом Гарри было такого, отчего он просто физически не мог перестать смотреть. Может, целитель привлекал внимание, потому что одевался слишком броско под халатом? Там то какой-то свитер красный мелькал, то аляпистые футболки. Или всё дело заключалось в том, что смеялся в открытую, над видимо шуткой коллеги? Отвратительно громко – вся столовка это слышала, на Гарри поворачивались и казалось, что цыкали. Или, вероятно, это было из-за… – из-за чего, твою мать? Из-за этой крошки хлеба на щеке, которую Риддл сжирал глазами? Или из-за пролитого на стол чая от излишне отрывистых и широких жестов? Том поджал губы, кладя ложку с супом обратно в тарелку, так и не донеся её до рта. Грудь сдавило знакомой, ещё не удушливой – предупреждающей тяжестью опасения. Вдох получился короче, чем тому следовало бы быть; руки ощущались кашей из пальцев и немеющих связок. Том выдохнул, утопая в резкой вспышке злости. «Просто успокойся, идиот, не устраивай сцен. Ничего не произошло», — твердил он себе, не двигаясь, но уносясь мыслями прочь.       Он был старше. Смелее. Наглее. Много более расслаблен, чем сам Том. И вовсе на него не смотрел – Риддл для него пустое место, тот знал это наверняка. «Зачем он вообще здесь появился?» Но сейчас Том не был способен закатить глаза – он не чувствовал собственного тела, он умолял небо, чтобы что-нибудь случилось. Чтобы его забрали. Но вновь и вновь пахнувший несвежим салом диван приземлял его. Часы в том месяце ходить перестали: какие-то мелкие идиоты разбили циферблат и вытащили стрелки; мисс Дженни сказала, что те хотели поиграть в ножики – на новые денег у приюта не хватило. Время текло в груди прострелами, лёгкими шкварчками отрывая вдохи изнутри. Ему всё равно, что он должен взять себя в руки, показаться с наилучшей стороны – не имеет значения, что ещё какой-то месяц назад он хотел этого, как мелок в кармане. Он вперивался взглядом в чужую спину, и мысленно она больше не принадлежала ему – никогда не принадлежала.

Тому было десять.

Риддл зажмурился в попытке выдохнуть напряжение и выгнать образ Гарри и другого взрослого из головы, но чужой смех, почти рядом, продолжал раздаваться в голове колышущейся пшеницей странного внутреннего спокойствия. Несмотря на то что Том остановился на одном крестраже – и что-то случилось после, что-то, чего Том не понимал, – всё же когда он злился, то становился слишком громким, непредсказуемым. Пока ему не удалось разобраться: для себя или для других. В любом случае это было не важно. Хотелось просто убраться от шума куда подальше, запереться где-нибудь, где будет тихо, где никто не будет звать его и настойчиво трясти за чёртово плечо! — Том! – Когда мир обрёл краски, Риддл осознал, что по-прежнему сидит в столовой, но больше не один. Он нахмурился, голову пронзила вспышка боли. — Слышишь меня? – Гарри над ним обеспокоенно… сканировал его магией? Том, кажется, нахмурился, частью сознания отмечая, как чужая палочка невесомо обуряет воздух рядом. «Как он… Блядь». Мысли слабо двигались в голове, а шум столовой окружал вновь: как и прежде, никто не обращал на Тома внимания, даже те, кто сидел по ту сторону стола. Он поднял голову, по-прежнему чувствуя власть прошлого над ним – Гарри… На него смотрел Гарри, что прекратил любые сторонние вмешательства. Чужие глаза выглядели обеспокоенными – или Тому так сильно этого хотелось? Яркая лыба украсила лицо целителя. — Покормить? Вместо ответа Риддл закашлялся: ему казалось, что от его силы и боли в груди стошнит, но, по всей видимости, организм в кооперативе с Гарри собирался мучить его ещё какое-то время, поэтому краткий приступ лёгкого удушья – исключительно удивления – прекратился и опустил Тома обратно на скамейку в общей столовой санатория. — Только если с ложечки, – покашливание вырвалось вновь, и Риддл на секунду опустил глаза. Неясный стыд окрасил горло. — Ну-ну, дорогой, чего вы, – Гарри резко перешёл с фамильярности на формальность, и Том не мог понять, благодарен ли за это, когда поднимал голову в отчаянной нужде не выглядеть слабым. Но, в конце концов, он мог лишь пялиться в чужие зелёные глаза и полушокированно молчать. — Пойдёмте я провожу вас до комнаты. Или… Или хотите отведу к ингаляциям? – Целитель странно-взволнованно моргал, словно ему было страшно за него. «Или неловко», — произнёс голос в голове. — Кх-м, – Том кашлянул (или издал этот ужасный смущённый звук?) ещё раз, прежде чем поднял глаза на лицо целителя, — всё в порядке, Гарри, – и сам позволил себе улыбнуться. Жалко, слабо – Гарри вдруг отчего-то улыбнулся в ответ, и ямочки, как в их первую встречу, вновь украсили его щёки.

Не астма на этот раз лишала его дыхания – он сам.

///

      Следующий день ознаменовался ливнем. От прогулок по внешней территории корпуса их попросили воздержаться. Том пялился в окно; по стеклу струились крупные капли, и лёгкий шум гладил уши теплом тлеющего полена. Форточка – совершенно маггловская – была приоткрыта, и изредка на Риддлов лоб попадала влага. Он находился в комнате отдыха один. На часах было где-то два, и пациенты разбрелись кто куда: в основном, конечно, по комнатам; кажется, кто-то пил в столовой чай.. Дремота – размеренная, безопасная в своём одиночестве – словно кошка топталась рядом. Том полулежал на подоконнике, закутав ноги в плед; вид снаружи напоминал ему внутренний дворик Хогвартса. На краткие мгновения ему начало казаться, что он снова в школе, слушает бубнёж Карла под носом, прерывистое в тишине листание книги… Возможно, спустя месяцы Том скучал. Быть может, он напишет Розье, когда вернётся из Липица.       Дождь барабанил по крыше, отбивал сам себя по лужам – в воздухе пахло сладким и травой. Нос цеплялся за тепло сырого лета. Риддл мягко скользнул взглядом по собственным коленям и подумал, что всё не так уж плохо. Речка, выстроенный наподобие пирамидки оздоровительный комплекс, в основном спокойные взрослые и весёлые, словно совсем не больные, дети… Пожалуй, отличаясь своей неспешностью, Липиц действительно был не самым плохим вариантом – как Том уже прежде думал, он никому здесь не был нужен, не мешался и не вызывал опасений… Ожиданий. Быть никем здесь было вполне сносно. Он чувствовал, что вновь не должен; порой работать, соответствовать построенному им же самим образу, сражаться отнимало слишком много сил.

Сейчас он позволял себе раствориться.

Звуки отдалённо обнимали уши, и Том ощущал себя в гамаке – когда-то давно, в спокойную от войны неделю осени, они с ребятами сделали настоящий из сплетённой из белья верёвки и в паре мест порванного пледа – они качались в нём по очереди. Глаза закрывались сами по себе, а зевок теплился в районе шеи. Том опёр голову на холодное стекло.       Сперва в комнате появился новый аромат. Том хорошо знал человека, которому тот принадлежал, – Гарри. Он пах спирто́выми салфетками, странным отголоском пенициллина и кожей. Вошедший в комнату, он был тихим внутри – не создавал шума и снаружи. Том не открыл глаз и погрузился в гамак немного глубже. Послышался лёгкий стук: наверняка Гарри поставил рядом с собой неизменный, потрёпанный чемоданчик. Целитель плюхнулся на пол – Риддл слышал это хрустом чужого колена и стуком головы о стену. Гарри молчал. Слышно было только, как он тёр лицо ладонями, как вздыхал, упираясь затылком в, как знал Том, вздувшиеся от южной влажности обои. Дождь продолжал барабанить по другую сторону окна, и дремота-кошка, чуть поколебавшись, снова свернулась у Тома на груди.

Кто знает, быть может, у них обоих были плохие дополуденные часы?

Гарри сопел в ладони – Том струйкой выдыхал в потолок. Расслабленность никуда не утекала из тела, но засыпать он больше не хотел. — Погожий денёк, да? — Не то слово, – прошептал Гарри, кажется, съехав чуть ли не на спину по стенке. Они больше ничего не говорили – лишь изредка поворачивали головы или поочерёдно вздрагивали, когда гром неожиданно прерывал их дремоту. В конце концов молчаливая, компания друг друга устроила их до самого вечера, когда дождь утвердил завершение.

///

      Ещё через четыре дня в Липице они завтракали у той самой речки. Это нарушало правила и, по правде говоря, стреляло в голову субординации, но впрочем, дружба между пациентом и врачом напрямую не была запрещена. — Хах, да ладно? Никогда бы не подумал, что ты учился на Гриффиндоре, – Том закатил глаза, его волосы колыхал лёгкий ветер. — Ну, почти пять лет прошло. Или шесть, я как-то не концентрируюсь на годах. В общем, э-эм… Я вообще в авроры хотел попасть, а потом перемкнуло и решил последовать примеру отца. Том взглянул на Поттера – о да, теперь он знал его фамилию! – по-новому. Пример отца… То, чего у него никогда не было. Без собственного на то желания он увёл взгляд в сторону и жалостливо нахмурился. Такая перемена просто не могла остаться не замеченной. — Я сказал что-то не так? – «О да, блядь, ты сказал!» — хотелось прокричать Тому, но он просто покачал головой, в то же время не чувствуя в себе сил изобразить, что с ним действительно всё в порядке. — Извини, я… – Том осёкся от того, как надломленно звучал его голос. — Просто не люблю обсуждать родителей, – он всё-таки заставил робкую улыбку появиться на лице. — А, понимаю, – Гарри смотрел настороженно, но вроде бы поверил. Поверил же? — На больные темы больше не наступаем. И он увёл беседу куда-то в русло его приключений в Хогвартсе, когда был вовсе дурным ребёнком. И Том позволил себе не думать о том, как глаза самого Гарри погрустнели и выглядели, кажется, более понимающими, чем должны были.       Ещё через несколько часов Гарри провожал его на процедуры, обещая заглянуть вечером, а на следующий день они обсуждали уже Гаррину маму. Тому было тяжело передать весь спектр боли, который он ощущал, когда Поттер минуту за минутой всё глубже посвящал его в историю своей семьи. Раньше казалось, что быть круглым сиротой, брошенным на попечение приюта без единого пенса, – проклятье, вынуждающее страдать больше всех остальных, особенно тех, у кого есть семья. Сейчас ему казалось, что он был полным придурком: их боль не сравнится – они вдвоём знали об этом – и всё же, слушая о Лили Поттер, Том не мог не отметить, какой важной частью жизни она была для Гарри, каким примером вечной доброты и лёгкости стала для него, даже несмотря на то, как тяжело уходила. Том не мог выкинуть образ чужой матери из головы всю ночь: он вертелся с боку на бок, беспрестанно цыкал и отягощённо думал. Думал о чужой судьбе, о чужом детстве, о чужом страдании

– и всё сильнее осознавал, что чужими они перестают быть очень быстро.

///

      Он сломался ночью. Сломался, как поржавевшая цепь, как рухнувший из рук магнитофон, как кукла, соломенную голову которой оторвали и высыпали под ноги. Сначала всё было нормально. Сначала думалось, что так уже было: ночные приступы всегда рано или поздно настигали его. Потом он вспомнил, что должен был, кажется, что-то вспомнить, но не мог ухватиться ни за одну мысль, кроме той, что вопила: «Я умираю!» Этой мысли не верилось возможно оттого, что она была всего лишь в голове, а Том пребывал где-то у ножки кровати между тумбочкой и дверью из узкой комнаты. Окно было закрыто, и он не мог встать и открыть его – если бы всё в мире было так просто, он бы не оказался в Липице вообще. Том мотнул головой, пытаясь сбросить навязчивые образы, как наскучившую шапку, отбить, как комаров или моль. Реальность размывалась: кто-то фотографировал её на очень плохую камеру или нещадно мылил глаза, старающиеся воспринять пространство. Сначала всё было нормально – и только через несколько минут до Тома вдруг дошло, что всё совершенно иначе, чем обычно. Мысль, до этого бившаяся в границах головы, резко выскочила наружу: ингалятор – ебаный аэрозоль! – он не пользовался им в последние несколько дней. Впрочем, мысль эта не была достаточно важной, поскольку осталась незамеченной. Риддл метался, сидя на месте, не различая собственного тела. Его лёгкие, и без того узкие проходы которых были сжаты спазмом, теперь будто отекали, заполняясь густой, вязкой мокротой, не поддающейся обычному ингалятору, – он знал это, мельком, трясясь вдыхая остатки воздуха. Каждый вдох был коротким, свистящим – бездыханным хрипом, не приносящим облегчения. Грудь горела, голодание вызывало ужас –

Он хотел дышать.

– тело билось в истерике, требуя то, что отчаянно не могло получить. Грудная клетка была стальным обручем, рёбра – ловушкой. В ушах звенело, в висках стучало, а кончики пальцев холодели и немели. «Пусть всё закончится, — пронеслось в сознании ясно, холодно. – Просто… перестать бороться». Сладость капитуляции манила, как тёплая вода, как редкая приютская ванна. Сдаться. Перестать быть этим вечно неправильным, вечно задыхающимся существом. Это было бы так легко. Том больше не чувствовал тела, принимая волны апатичного жжения лёгких. Не знал, где он, не чувствовал приступов кашля. Голова становилась кристально чистой – он был так близко, так близко к свободе, которой жаждал все восемнадцать лет. Ему не придётся бороться, исправляться, видеть свет, который по-настоящему никогда не был способен оценить… Для чего в памяти вспыхнуло лицо Гарри? Его улыбка. Тёплые, неуместно заботливые глаза. И этот образ, точно якорь, вызвал в Томе нечто новое – яростный, как месть знакомый, животный, вопиюще живой протест.

Нет.

Мерлин, нет.

Он не мог уйти сейчас. Не тогда, когда в его жизни впервые появилось нечто, ради чего стоило дышать. Старый, извечный страх – потерять контроль – был вытеснен новым, куда более весомым: потерять его. Потерять возможность видеть, слышать, дышать с ним одним воздухом. Эта мысль пронзила удушье, как удар тока. Он должен бороться. Должен. Быть может, ради невесомой, хрупковатой не по-приятельски связи, что витала в воздухе, когда они становились рядом. Или ради очередного неуместного ощущения в груди. Ради щекотки в голове и нелепого движения рукой в сторону Поттера. Том зажмурился – глаза пекло почти так же, как грудь. Он шарил руками по полу, в панике не зная ни где ингалятор, ни поможет ли он, – темнота комнаты пугала его. Тринадцатое июня, его тошнит, голова плывет, он один один один На какие-то жалкие секунды казалось, что вдох получается полноценным, – что совсем тихонько состояние улучшается.

Тело обманывало его.

Без всякого сочувствия в следующее мгновение призывало кашель в сжатые в ужасе кулаки. Том чувствовал, что сидит и его голова приставлена к железному каркасу кровати, но, в общем-то, это не имело особого значения, когда он пытался в темноте нашарить глазами дурацкую огромную грушу ингалятора. Он же был где-то здесь! Он попеременно сгибался; тяжесть в рёбрах, лёгких неподъёмным грузом легла на грудь плитой. В конце концов, на ватных ногах, держась криво за кровать, тумбочку, стену, Том прошаркал в угол комнаты к комоду. В голове шумело, уши были заложены, а изо рта вылетали свисты. Но единственное, о чём Риддл заставлял себя думать, – это ингалятор. Его руки возились в скудных клочках одежды, и вскоре он нашёл его. Трясясь, встряхнул: «Мерлин, жидкость…» — облегчение прокатилось комом. Ему не пришлось тратить силы на сборку – он поднёс прибор ко рту и вдохнул лекарственную горечь ртом и резину носом. С пару секунд напряжение всего тела, казалось, окончательно задушит его, но расслабление гулким ритмом сердца расстегнуло страх. Том рвано выдохнул, выступили слёзы, а сам он обессиленно сел на пол; кашель был грязным и мокрым, что не волновало истинно. Он не умрёт сегодня. Из тела растворялся ужас, и ему на смену приходила слабость: руки, как и всё тело, дрожали от усталости, но Том, не веря собственному облегчению, не разжимал пальцев. Он по-прежнему цеплялся за ингалятор, зная, что из-за ярости напора пропахнет резиной, – ему было всё равно. Всё равно и на металлический привкус лекарства, и на грызущий кашель, и на переполох внутри, который сам же и устроил. Том прикрыл веки, наконец ощущая дерево затылком. Сердце отдавало за грудиной, словно нестройно маршировало, то прогоняя тревогу, то призывая её вернуться. Было душно, но Риддл не мог встать: лишь думал о том, что будет утром. Должен ли он из будущего признать слабину, описать приступ словами? «Гарри наверняка захочет объяснений», — о да, тех самых о том, почему Том предпочёл не попросить помощи, почему не сказал о состоянии днём, ведь наверняка чувствовал. Знал ли сам Риддл? Пожалуй, но он настолько утонул в упёртом нежелании беспокоить тех немногих, кому и без того было начхать, что ему не удалось выплыть. Том прислушивался к звукам вокруг: из закрытого окна они доносились тускло, ночь знаменовала продолжение. Риддл медленно втягивал воздух, словно тот снова мог ужалить. Он смотрел на едва видные в мраке комнаты часы и видел стрелки только по привычке, знанию, где именно они должны быть. Но, несмотря ни на что, минуты шли. Том, истощённый, позволил телу съехать дальше по комоду. Перед закрытыми глазами мелькали белые точки, а голова кружилась – это мерзкое чувство взлёта внутри черепа нервировало. Вскоре он положил ингалятор рядом: если он вдруг будет снова нужен, то никуда идти больше не придётся. «Что скажет Гарри? — Эта мысль почему-то вопила над ним грузом. – Почему я вообще должен говорить? — Том нахмурился, дёрнув плечом. – Он может даже не заметить, что со мной что-то не так», — Риддл напряжённо выдохнул; открыв глаза, он раздражённо пялился перед собой, борясь с желанием закатить их. Шансов, что Гарри не увидит, честно говоря, не было – иногда Том думал, что Поттер видит какие-то вещи быстрее него. Быть может, то влияла Академия. Или общая насмотренность. Так или иначе, с каждым днём Риддл всё более открывался чужому вниманию, шуткам; Гарриным глазам. Порой он вовсе не желал этого: сдаваться под власть, признавать, что склизкое одиночество наскучило и что он больше не находит в нём потехи. Они были знакомы действительно недолго – Том вновь дёрнул плечом и нервно почесал шею – но с Гарри в самом деле можно было поговорить. В нём сочеталось удивительное переплетение интеллекта и нелепости, бессонницы и бесконечной творческой идеи, расслабленности и профессионализма. Том всё ещё помнил, как непонятные маггловские уколы из чемоданчика пришлись кстати пару дней назад. Быть может, они пригодятся и ему… Том вовсе не нагнетал – да и не то чтобы вовсе не замечал – грудь саднило, дыхание посвистывало, будто звало его куда-то. Мысли роились, пинали друг друга, и под их аккомпанемент вдохи укорачивались, уверенность в завтрашнем дне постепенно пропадала. Он должен был пойти и попросить помощи – колдомедики дежурят по этажам, почти как профессора в Хогвартсе, – а не сидеть на месте, оправдываясь усталостью. Но что до неё сейчас, когда Риддл хмурился, пусто смотрел на ингалятор у бедра и не планировал брать его? О нет, это совсем не являлось для него актом самоубийства – Том просто знал, что не выберется. Он гипнотизировал резиновую грушу, прекрасно понимая, что в этот раз распыление аэрозоля в глотку будет бесполезным. Лёгкие сжимались сильнее, чем прежде, Том ощущал, как к горлу подступает вязкая мокрота, и изо всех сил старался не закашляться. Возможно ли, что ему достаточно того, что он наметил простой план жить дальше? Хватит и того, что нашёл, за что зацепиться? Неужели ему правда не нужно больше…

«…А если приправить всё это астматическим статусом, который он наверняка испытает хотя бы раз в жизни?..»

Том знал, что с ним – он не мог быть готов. Книжки, медицинские буклеты – всё это не стоило и пенса, когда сталкиваешься вживую с тем, что пугало по ночам и в особенно тяжёлые приступы. Кулаки сжались точно сами по себе; Том, честно, пытался бороться, но перед кем храбрился, признать, он знал, был не готов. Он отчаянно начал хвататься за любые сторонние звуки, сгибаясь всё-таки пополам от кашля, страшась до дрожи скованности в груди, – она была камнем внутри него. Шумело над башкой, в ушах, надрывное дыхание, кто-то шаркался в коридоре, ветер свистел в окно, снова скрип на кончающемся вдохе, снова скрип, что-то бесило – в ушах звенело, холодная рука трясла за плечо. «Всё пиздец», — Том раскачивался, может, бил руками по коленям, шея, чёртова – дрянная – шея болела. Страшно страшно страшно — Том, эй, ну же, ну на меня смотри, – что-то настойчиво трясло его за плечи. Потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что касаются его чьи-то руки, что это вовсе не озноб. Гарри? Это действительно был он – он, чьё лицо было прямо перед носом. Гарри… Риддл зажмурился. — Ты… кха-ха… чего… — Рот закрой! – Поттер прикрикнул, впрочем не пытаясь молчать. — Береги силы. Я зашёл просто, услышал кашель, знаешь, – пока он говорил, стараясь контролировать громкость, по звукам, перебирал что-то. И всё же звучал взвинченно. — Смотри на меня, давай, не улетай. Ты же вроде не умеешь летать, да? – Том едва заметно кивнул, пытаясь сфокусироваться на голосе Поттера. — Я сделаю тебе укол, хорошо? Такой теперь спокойный, ровный тон, обращённый в профессионализм, доходил до Риддла головокружением, он почти не мог держать глаза открытыми, но очень хотел не беспокоить Гарри ещё больше. Чужое лицо плыло, было смазанным будто в жиру. Кашель вырывался снова. — Ну-ну-ну, постарайся не хвататься за шею, всё в порядке; сейчас пройдёт, – прикосновения были такими же холодными, как и прежде. Том чуть отстранился, но Гарри, кажется, протянул его по полу ближе к себе. За ноги, что ли? Рукав футболки приподнялся. Через качающееся на грани сознание в нос ударил запах спирта, а затем снова холод. — Я тебе плечо спиртом помазал, всё порядок, не бойся, хорошо? Маленький укольчик, очень быстро… – игла была острой, а плечо вдруг стало жечь, и Риддл издал какой-то звук. Он сам не знал, какой. Гарри рядом задержал дыхание. Жар распространялся импульсами под кожей: Риддлу на секунду показалось, что ему больше не плохо. Но приступ, конечно, не мог прекратиться, он вновь и вновь тянул его: лёгкие пекло́, глаза слезились, странный металлический вкус во рту нарастал – рука Гарри почему-то никуда не исчезала и лежала чуть выше запястья. К ощущению непонятного рода агонии добавилась головная боль. Она сковывала виски, заставляла глазные яблоки болеть; Тому хотелось выковырять их к чёртовой матери, но Поттер снова что-то говорил. Том пытался отмахнуться. А ещё дышать, но из него по-прежнему выходили только свисты. Страх, до того замерший в присутствии Гарри, разил галопом – как и сердце. Оно брыка́лось в горле, словно кульбитами выворачивалось за грудиной. Риддлу казалось, что он подпрыгивает, хотя точно знал, что сидит на заднице. Что ему вкололи? Паника вилась вокруг него, он не хотел поддаваться её эффекту – и всё же руки ходили ходуном, а под коленками немело. В одну секунду Том словно замер на краю обрыва – и был оттуда сброшен. Он не мог дышать, он знал это последние минут сорок, но кислород пробивался бравадой, толчками, принудительно возвращался в тело. Гарри не позволял Риддлу сложиться пополам. Боль захлёстывала: он не получал никакого облегчения. И хотя затхлость воздуха достигала мозга, в оппозицию вставала паника. Тому не переставало видеться, что он по-прежнему умирает – что до воздуха, когда он жалит? Что до спокойствия, когда он хочет блевануть собственным сердцем? Что до веры, когда ему холодно так, словно его внутренности заморозили? Рука Гарри была сжата до предела. Риддл почти не думал об этом сквозь призму собственного страха – а потом понял, что пальцы, сжимавшиеся всё это время, вдруг расслабились, а в лицо ударил тепловатый воздух. Кажется, Гарри выдохнул. Время вокруг них замедлилось – оно не торопилось и внутри Тома. В голове по-прежнему взрывались петарды, но голос Гарри пробивался активнее, чем раньше. — Видишь, всё в порядке… – Неужели он говорил это беспрестанно? Разве всё хорошо? Раздражение поднималось волнами и мешалось: в принципе и со всем, что оставалось внутри. Риддла встряхнуло. Том дёргался, порывался встать – сделать хоть что-нибудь, чтобы прекратить общее сумасшествие, не замечая, что его плечи начинали болеть, но больше не были скованными. Он дышал с перерывами, его колотило, пот стекал липкой струйкой по вискам и шее. Лицо было мокрым; может быть, он плакал, может, просил Гарри из последних сил предпринять хоть что-то, а не говорить говорить говорить. Или он молчал? Том не помнил – скачущее сознание было сфокусировано на мушках перед глазами, на вкусе ржавой горечи во рту, на вязкой и такой же горькой слюне, которая сковывала горло. Он был на границе между жалостью к себе и гробом, хотел, чтобы его утешили, чтобы разделили с ним чёртов ужас!.. Но сердце – сердце больше не взрывалось. Мир тормозил вокруг, а ажитация проявлялась реже. Тело слабело не резко, страх не исчезал разом, но зрение становилось чётче, пусть и зрачками двигать совсем не хотелось, пусть и немевшие конечности замирали в ощущении пустоты, словно Том парил над полом. Облегчение не навалилось: оно медленно перетекало из головы в тело, из тела в голову. Шум чужого рваного дыхания одолевал уши, но Том слабо осознавал, где он в принципе. Он перевёл глаза на потолок и увидел на нём трещины, опустил взгляд – Гаррино лицо. Наверное, такое же бледное, как и у него. Том поджал губы; ему хотелось сбежать, провалиться под пол.

Кажется, смерть всё-таки отпустила его.

Сердце приходило в ритм, и вдох – вдох! – самый обычный, тёк в груди патокой. Том облизнул сухие губы, прикрыв глаза. Так ему хотя бы казалось, что Гарри растворился в пространстве. Не видел его таким. Никчёмным в своей слабости, потным, во всех отношениях грязным. — Уйди, – он вздрогнул от звука собственного голоса. Тот был сорванным, хрипящим, почти змеиным шёпотом. Металлический вкус теперь не был горьким – он был кровью из прокушенной щеки. Гарри ничего не ответил, и Том ненавидел его за это. Почему он сидел здесь, на ебучем скрипящем полу? Получал удовольствие от власти над ним? Риддл поднял руку, чтобы толкнуть целителя в плечо – и донести её не смог. Она упала на бедро, брошенная, до слёз уставшая. Том просто устал. Он не хотел, чтобы Гарри видел его таким, чтобы был его врачом, его другом, его приятелем. Просто не хотел быть с кем-то. Он шмыгнул носом и слегка, как мог, приложился головой об комод. «Идиот…» В комнату ворвался воздух – прохладный, пахнущий пряной сыростью июньского утра и морем. В глаза врезался рассвет, а ещё Гарри, стоящий чуть поодаль, словно безутешный и потерянный. Том напряг связки на шее. Мокрые ресницы коснулись век, и он больше не мог отвести взгляд от Поттера. Того трясло: мелкой дрожью; подёргиваниями рук, он пытался снять напряжение; некрепко стоял. А ещё тоже сжимал губы. Но, в отличие от Тома, напрягшего желваки, ему вовсе не было стыдно. — Ты чего? – вопрос резал воздух, Гарри не отвечал. Он только пялился в его макушку, выдыхал через рот. Пребывал в прострации.       И тогда Том заметил то, чего прежде был не в состоянии. Поттер правда был бледен – это было видно даже в слабом свечении неба – едва ли не так же слаб, как сам Риддл. Том резко вспомнил, как Гарри цеплялся за него, когда он – не Гарри – задыхался. Как поправлял нервно его футболку, словно она могла мешать умирать, как трясущимися пальцами поглаживал запястье. Наконец, Том поймал чужой взгляд – тоже уставший, он будто гладил его фигуру, будто в завершении убеждался, что страшное позади и что они оба на самом деле справились. Сопротивление Тома испарялось. Он источал смущённое желание – может, Гарри всё-таки подойдёт? И тем не менее закрыл глаза, погружаясь в состояние внутренней пустоты, вдыхая запах деревьев на улице, тины с речки. Шаги шаркали болезно, но неотвратимо замерли совсем рядом. Гарри сел чуть левее Тома и коснулся спиной комода – Риддл всё-таки не удержался и следил. Они синхронно кашлянули. Гарри потёр ногу. Том смотрел. Тишина не казалась неловкой, она просто истончилась, пригнулась между ними. — Ты знаешь, там, на Вельме… Пирожки вкусные, – Гарри втянул сопли. — У меня дежурство в десять… Это не было вопросом – предложение, приглашение? Интимная, хрипящая просьба. Том тихо засмеялся и закатил глаза. О, он пойдёт, несомненно. Или они вместе – прям к открытию, если не вырубятся до доброго полудня. — Хороша идея. Их головы были повёрнуты друг к другу. Том смотрел на него, такого идеального, светлого Гарри, чьи изъяны полюбились его раздражению, и впервые подумал, что всё действительно, самым честным образом не так плохо. Хорошо.

Ему обещали завтра.