История о том, как Джеймс хотел и получил.

Он обмяк в чужих руках, прикусив губу до боли. Блядство, как же было хорошо… «Ты как пёс», — пронеслось в голове тёплым воспоминанием; Анна, как скажет, так стой, хоть падай. Джеймс, к примеру, тогда свалился с бревна, почти в костёр лицом. Не без помощи мощного тычка в бок. Бродячий пёс, как называл сам себя Джеймс. Он сам выбрал себе хозяина и теперь тявкал у порога, чтобы получить пинок под зад, ласку — всё что угодно, лишь бы это исходило от знакомой шершавой руки. Джеймс устал бегать. Сейчас он упрямо ждёт у дверей, когда те откроются, чтобы быстро прошмыгнуть внутрь. Анна, тварь такая, выходила исключительно через окно и любые другие отверстия, но только не через дверь. «Покушать», правда, оставляла. Наверняка ей было его хоть немного жалко, чем Джеймс нагло пользовался. Он был верным псом. И Джеймс вполне осознавал, что этого могло быть недостаточно, он далеко не породистая псина. Не какая-то красивая, лощёная колли или аристократичная болонка, которая существует лишь для красоты. Он дворняга с торчащими наружу ребрами, вечно голодным взглядом и поджатым хвостом, на котором болтались большие колтуны прошлого. В будущем Анна обязательно их все вырезала к чёрту, но это было где-то слишком далеко от реальности. Джеймс предпочитал о слишком дальнем не задумываться, от греха… Для Анны он пытался быть хорошим. Самой лучшей версией себя. Он вытаскивал изнутри ту мягкость, которую прятал где-то глубоко и вверял в чужие ладони, о чём ни разу не пожалел. Джеймс был готов свернуть горы для близких людей, но для человека которого… Он глубоко вздыхает. Для человека, которого он любил, Джеймс был готов переступить через себя, быть мягким, вывернуться душой наружу. Быть нежным, добрым и хорошим мальчиком. Только вот проблема была в том, что в его груди было пусто, как в только купленном доме, без ничего внутри, и Джеймс лез в чужой, чтобы наполнить свой. Это было похоже на попытку влезть к кому-то в одну куртку в лютый зимний холод, теснясь и прижимаясь вплотную, чтобы не задувал морозный воздух. И человек мог его выгнать, — Джеймс признавал, что не всем нравится то, как он лезет в душу. Только вот Анна не выгоняла. Не пускала слишком далеко, но, благо, Джеймс умел сносить стены и вскрывать двери. И этого было достаточно. Да, Джеймс прекрасно знал, что она могла сама. Самый приятный момент был в том, что она не хотела, не пыталась показать себя сильнее, чем есть, и давала Джеймсу сделать самому. А ему нравилось. Это показывало, что он был ей нужен. Пусть даже для элементарного: чтобы зашивать раны, чтобы принести горячую кружку воды с утра, чтобы посидеть вместе. В конце концов, чтобы встать грудью между ней и миром. Анна не нуждалась в этом, но позволяла дать ему это сделать, подарить ей перерыв, который не нужно было выгрызать зубами. Он был её клинком, её щитом, которым та разбивала черепа. Джеймсу нравилось ощущение жёсткой хватки, которая ведёт тебя в бой, направляет и оращает землю кровью. Ну, в их случае гнилой смесью плоти, костей и крови. Со свежей, ещё человеческой кровью, они имели дело редко, с доброй руки Рика Граймса. Шериф чуть его вымораживал своей честностью и ответственностью за каждого встречного-пеперечного, но это потерпеть можно было. Ради них. Группа у них был действительно отменная, но без главного отбитого звена, которое с удовольствием занял Джеймс. И вот сейчас эта чудесная женщина намыливала ему голову. Не то, чтобы он не мог сам, но… Кто запрещал ему немного покривить душой и построить из себя королеву драмы? Он был ранен, — причём, героически, — Джеймс находил в этом чудесное оправдание своему нытью за последние дни. Наверняка это так всех заебало, что Анна решила вмешаться и умерить его пыл, пока ему кто-то не зашил рот. Кэрол частенько смотрела на свою швейную иглу с искренней надеждой на чудо… Кхым! Да и чего уж, Джеймс никогда не был скромным парнем, забирая у жизни всё, что плохо приколочено. И вёл он себя так же нагло, как диктовал мир вокруг. Сейчас, к примеру, он чуял, что надо закрыть рот. Её колени упирались в поясницу. Она сидела на бортике ванной и её ступни касались внешней стороны бедра Джеймса, что слегка заставляло его хихикать от щекотки. Её пальцы, густо сдобренные клубничным шампунем, он любил этот запах — раньше любил, — методично тёрли его кожу. Анна любила такую медитативную работу, когда руки сами делают, что надо, а ты витаешь в мыслях где-то далеко отсюда. Джеймс всегда был готов предложить себя для этого особого вида медитации, правда, его быстро гнали в шею за длинный язык. Он не обижался, ведь всегда снова приходил минут через двадцать, чтобы попытать удачу снова. Вода была обжигающе горячей, пар застилал зеркало и ложился слоем крапинок на плитку. Он следит глазами, как по стенке стекает капля конденсата, но сосредоточиться не может. В голове туго скручивались мысли, взгляд стало трудно задерживать на одном месте. Джеймс был уверен, что, попытайся он сейчас встать, повалился на плитку лицом вниз. Благо он никуда не собирался. Пар стирал границы, делая мир крошечным, безопасным, способным поместить в себя лишь Джеймса и Анну. Облупившаяся краска, её прикосновения, сладковатый, приторный запах мыла. Это неприятно напоминало нормальные, житейские деньки, когда он свободно ходил по улице полной живых людей. То, что было раньше. Джеймс кривиться, но тут же заставляет себя расслабиться, когда чувствует, что чужие пальцы останавливаются на его голове. Нет, нет, продолжай… Под её пальцами медленно распускалось напряжение, зажатые мышцы в шее, привычное напряжение в плечах. О да… Что-то на грани с болью и приятной, расползающийся негой после. Он мог бы так вечно. Сидеть у неё в ногах. Залезть всей тушей на колени. Позволять ей делать с собой всё что угодно — хоть за волосы таскать по полу. Смешок вырывается из-за губ. В первый раз, что ли? — Голову запрокинь, — тихо, деловито сказала она, и он послушно откинул макушку назад, куда-то между её ног, позволив ей окатить голову водой из ковша. Её рука прикрывает глаза и лоб, горячая вода приятно стекает вниз. Анна любила выполнять работу добротно. По голове пришёлся случайный удар ковшика, когда она набирала его заново, — старалась, по крайней мере. Он блаженно зажмурился. Пальцы снова впились в его волосы, на этот раз чтобы расчесать запутавшиеся пряди, они массировали кожу. Боже… Джеймс был уверен, если бы сейчас в дом ворвался отряд мародеров, он бы только крякнул и зарылся лицом в её колени поглубже с глухим стоном. Да… Он бы из-под палки сейчас не вылез из ванной, полной горячей воды и Анной под боком. Какой идиот посмел бы? Он закрыл глаза и подавил желание извернуться, хотя бы подёргать ногой, — животный отклик на редко получаемую заботу. «Власть», — поправил он себя мысленно. В своей голове он предпочитал называть это именно так. Так вот… И это было так интимно, спокойно, по-хозяйски, что он почувствовал, как по телу разливается предательский жар. Он попытался небрежно скрестить ноги, чтобы… Что? Спрятать вполне очевидную реакцию? Будто бы Анна не знала, что с ним такое будет. Джеймс, наивный ты парень. Он ёрзает по дну ванны, и от этих частых неловких движений Анна возвращается в реальность. Вопреки своим желаниям, Джеймс лишь больше привлекает внимания к своей «проблеме». Анна замерла. Пальцы, водившие по его вискам, остановились. Краем глаза он видел, как её взгляд скользнул вниз, по его мокрой груди, животу. Задержался там, где под мутной от грязи водой и пеной угадывалось неподдельное, постыдное возбуждение. По его щекам разливается жар, Джеймс крепко зажмуривается. Какой же сюр, он как гребаный кобель, который возбуждается от лишней почесушки. «Имей совесть, Джеймс!» — он мысленно ругает себя, но прикрыться как либо не пытается. Его руки всё так же свободно лежат на бортиках ванны. Джеймс младший, ну, пожалуйста! Мы тут вроде проводим романтическое, практически цивильное свидание, не считая обнажение. И учитывая то, что Анна ни сном, ни духом, что это вообще было свиданием… — Джеймс, — произнесла она. В голосе не было ни насмешки, ни осуждения. Анна специально произнесла это предельно ровно. Джеймс приоткрыл один глаз, не удержавшись. Стыд мало что мог сделать с его врождённой наглостью. Она смотрела на него сверху-вниз. О, этот знакомый тёмный цвет голубых глаз. Был бы Джеймс поэтом, наверняка сравнил их с грозовым небом или что-то вроде того, но он, к счастью оставшегося человечества, не был. Так что просто стиснул зубы. Её волосы были собраны в небрежный пучок, на лбу блестели капельки пота, наверняка от стоящего жара. Капли воды стекали по её предплечьям, а взгляд… Джеймс фыркнул. Не меняя выражения, она отвела глаза, — ну да, как же без этого? Знакомое выражение — «я тут ни причём». Её рука медленно, будто давая ему время отпрянуть, соскользнула с его щеки, заставив его сглотнуть. Пальцы задумчиво провели по шее, ключице. Он замер. Он честным словом пытался из себя что-то вынуть, хоть одно словечко, чтобы убрать этот неловкий момент. Извиниться, то ли пошутить, но язык просто не поворачивался. Отказался слушаться команд еле трепыхающегося мозга. Анна редко самостоятельно проявляла инициативу в их отношениях. Это ведь были они, да? Да? Джеймс сейчас боялся даже вздохнуть, чтобы не спугнуть это чудо лишним движением или звуком. Её ладонь чуть уверенней налегла ему на горячую, напряжённую грудь. Блять, она наверняка прислушивалась к ударам сердца, удостоверяясь в чём-то своём. Конечно, этот предательский мясной орган тут же начинает биться, как у пойманного зайца. Он нервно дернулся, но её пальцы предупреждающе впились в щёку короткими ногтями. — Лежи смирно, — приказала она тихо, и в голосе прозвучала сталь, от которой по спине побежали мурашки. Ожидалось что-то чертовски занимательное. Джеймсу сейчас не хватало только хвоста, чтобы начать стучать им по дну ванны. Джеймс позволяет себе запрокинуть голову чуть сильнее, проехавшись по её шортам мокрым затылком, чтобы понаблюдать. Джеймс уже упоминал, что он очень наглый? Её горло нервно ходило ходуном. Он польщённо улыбается, неужели такой сладенький на вид? Анна раздражённо хмурится, заметив его выражение лица. Впрочем, вскоре её взгляд снова скользнул мимо его лица, к воде, к тому, что скрывало под набежавшей пеной. Он невольно вздрогнул, когда что-то мягкое коснулось его бедра. Стопа. О чёрт… Он зажмурился, издав сдавленный стон. Ладно, это было неожиданно. Её ступня провела по бедренной кости, проследила её форму, медленно скользнула ниже, между ног, и… Боги, касается члена. Лёгкое, исследующее давление, от чего лицо мужчины искажается в удовольствии. Джеймс раскрывает рот, чтобы простонать, но она закрывает его ладонью. На секунду глаза Джеймса округляются от неожиданности, а потом губы под чужими растягиваются в широкой, бесстыдной улыбке. Хочешь так? Джеймсу было всё равно, как именно, главное чувствовать, что над ним кто-то возьмёт власть, возведённую в абсолют самим Джеймс. И он определённо собирался отдаваться этому полностью. Как всегда. И мечтал в глубине души, тщательно пряча от чужих глаз такие мысли. Для последнего в моменте не осталось места, его желания вытеснили эту дрянь куда-то за грань, он хотел тщательно вылизать, укусить пальцы на своих губах. Она изучала. Смотрела, как он краснеет, как сбивается дыхание, как напрягаются мышцы на животе. Джеймс любил красоваться, но сейчас на это не нашлось ни слов, ни сил. Будучи таким размеренным человеком, Джеймс хотел её подтолкнуть практически постоянно. Это было физически необходимое действие для его рассудка, точнее частей, что от него остались. «Да, да… Ещё чуть ниже. Надави сильнее, не бойся. Почему ты медлишь? Ну же, мне очень нужна твоя помощь, сладкая. Умоляю тебя…» — хочет сказать Джеймс. — Анна, — единственное, что вырывается из его рта, мольбой. Она наклонилась ниже. Её губы коснулись его уха. Дыхание было горячим и неровным, так же как и его. — Сосредоточься, дурень. Джеймс очень глубоко выдохнул и снова вдохнул. Практически насильно заставил себя прикрыть глаза. Чувствовать только её руку, судорожное дыхание у виска и невыносимую волну жара, которая поднималась из глубины живота. Здесь всегда было так душно? Мысленно он поторапливал, подбрасывал вверх бёдра, навстречу её руке, умолял, но всё же не просил вслух. Да и Анна сказала помолчать, так что… Ему вроде как запретили? Что само себе звучало очень возбуждающе, — приказ, — он облизывает губы. М-м… Анна наконец-то решилась подёргать за выданный поводок? Впрочем, Джеймсу мало что оставалось, кроме как послушно заткнуться и быть хорошим мальчиком. Член судорожно дёрнулся при этой мысли. О, она назовёт его так? Джеймс умеет выпрашивать. Мускулы налились свинцовой тяжестью, в паху потянуло. Её пальцы нежно обхватывают член, соскальзывает большим пальцем по головке, задев чувствительную кожу. Джеймс всхлипнул. Да, он готов заслужить звание «хорошего мальчика». Готов лизать, кусать и рвать зубами — делать всё, что прикажут, лишь бы её ступня не останавливалась и продолжала эту чёртову пытку. Он пытался подставить бёдра, ускорить этот невыносимо медленный темп, но её нога с внезапной, ошеломляющей силой прижала член к керамическому дну. Давление стало почти болезненным, и именно в этой боли Джеймс находил невероятную сладость. Он был здесь. Под ней. Её пятка упёрлась в его лобок, а Джеймс потёк от этого сильнее. — Не двигайся, — её голос звучал без напряжения, будто она привычно затягивала болты. И он замер. Застыл в немой, жалкой позе, чувствуя, как по его внутренностям растекается что-то острое и пьянящее. Это было охренительно. Лучше, чем он мог себе представить. Это было очень возбуждающем и расслабляющим занятием. Наконец-то, ладонь, прижатая к его рту, ослабла, позволив сделать судорожный вдох. И в этот миг её ступня наконец обхватила его полностью. Нежно, почти бережно ослабила давление и прошлась пальцами по всей длине. Джеймс чуть не подавился собственной слюной. — Ты так этого хочешь? — прошептала Анна с восхищением, долей неверия. — Готов извиваться тут, как уж на сковородке, лишь бы я не останавливалась? Пока он не видит, она до боли закусывает губу и криво улыбается ему в волосы, сгорбившись, прячет ярко-красные щёки. У неё самой в животе предательски переворачиваются внутренности. Джеймс знает, что Анне должно быть тоже неловко, но эта мысль мелькает фоном. Его мозг плывет, плавится как брусок масла на солнце. Он только кивает, съезжая по дну ванны, глубже погружаясь в воду. Да. Боже, он вообще на всё согласен, пусть только продолжает. Затем она слегка меняет положение, чтобы стало удобнее. Двигается ближе к краю, сильнее разводит ноги, чтобы Джеймс сильнее на неё упал. Он поворачивает голову на бок и упирается носом в ткань чужих шорт, потирается кончиком носа. Она пахнет мылом и чем-то свойственным только ей, — Анна, что тут скажешь. А на вкус её кожа наверняка была солоноватая, учитывая сколько они проработали за этот день. Это было невыносимо хорошо. Джеймс буквально чувствовал, как его мозг вытекает через ухо, не иначе. Вдруг случайным движением… Анна, наверное, просто хотела сменить положение стопы, но это поменяло всё. Короткий ноготь на ноге легко цепляет головку члена, оставляя ощущение болезненного росчерка. Для Джеймса, доведенного до раскалённого состояния каждым предыдущим прикосновением, это было как удар током. Резкое шипение вырывается сквозь стиснутые зубы, раньше чем он успевает его сдержать. Он забормотал неразборчивую ругань, пока его руки, до этого бессильно лежавшие на краях ванны, взметнулись и вцепились в её лодыжку. Анна испуганно вздрагивает, но не успевает, как видит выгибающегося всем телом Джеймса. Он громко стонет и его тело пробивает дрожь, Анна чувствует, тот хватается за её ногу, как спасительный круг. Его рот открывается, Джеймс всем лицом прячется во внутренней стороне бедра Анны. Всё якобы отстранённое любопытство мгновенно испаряется из Анны, оно сменяется тревогой. Она с беспокойством сгибается и пытается высмотреть лицо Джеймса, гладит его по открытой скуле и шее пальцами. — Джеймс? — её голос прозвучал приглушённо, Джеймсу будто заложило уши. — Я сделала тебе больно? Он яростно замотал головой. Он отнимает руки от её лодыжки и перехватывает руки на лице. Его грудь ходит ходуном. Нет, чёрт возьми! Всё наоборот, лучше сожми меня снова! — Да, нет… Просто. Не останавливайся, — его голос сломано хрипел, скороговоркой, быстро, неразборчиво выдавая слова. Он крепко прижал её ладони обратно к лицу, словно пытаясь показать. Говорить было выше его сил. — Пожалуйста, Анна. Ради всего святого. Не сейчас. Я уже… Я почти… Он не договорил, хватая ртом воздух, и просто прижался горячим лбом к бедру. По его ногам, под водой, пробежала мелкая, беспомощная дрожь. Всё его тело напряглось в немой, отчаянной мольбе. Крупная судорога, прошедшая по его плечам, когда Анна быстро вернула ступню обратно, была красноречивее любых слов. Джеймс понятия не имел, что это было, но это почти заставило его позорно обкончаться. Анна секунду смотрела на него, на его дрожащие бёдра, побелевшие костяшки пальцев. Джеймс всем собой чувствовал изучающий, обеспокоенный взгляд, который анализировал. На её лице медленно проступило понимание. Она кивнула деловито, хотя Джеймс был уверен, что та полна неуверенности, но она достаточно ему верила, чтобы продолжить. Её пальцы снова взяли его за подбородок и повернули голову обратно, заставляя посмотреть в лицо. А её стопа возобновила движение. Джеймса подбросило, опять выгнуло. Он беззвучно раскрыл рот, и мир поплыл перед глазами. Его ладони снова вцепился в края ванны мёртвой хваткой. Дальше он понимал мало. Да и не хотел особо думать. Он с облегчённым стоном отдался набегающей волне, зная, что она его не отпустит, пока не доведёт до ручки. Анна доводила дела до конца. Всё плыло, он пытался за что-то зацепиться, но глаза не задерживались на месте дольше пары секунд. Белый кафель, пар… густой пар, лицо над ним — всё расплывалось, уступая место единственному, всепоглощающему ощущению. Жажды. Она копилась где-то в основании позвоночника, горячая, густая, готовая вот-вот вырваться наружу и разорвать его на куски. Он пытался дышать глубже, закусив щеку изнутри до крови, но воздуха всё равно катастрофически не хватало. — Анна… Поговори со мной, пожалуйста… Он сам не понял, о чём вообще просит. Что он хочет от неё услышать. Ему просто хотелось избавиться от лёгкого писка в ушах, который рождала тишина. Зацепиться за чужой голос, как за трос, чтобы не утонуть в озере воды. Кончить хотелось как никогда сильно, он висел буквально на соломинке, черт знает, чем удерживаемый. Анна заговорила не сразу, что было каким-то знаком, который Джеймс в тот момент осознать не смог. Её слова прозвучали с каким-то непонятным надломом. — Всё… Всё хорошо. Я… Мне нравится видеть тебя таким. — Пауза. И затем, словно пуская ему пулю в висок. — Ты молодец, Джеймс. Фраза прозвучала неуверенно, лишённой привычной чёткости. Но для Джеймса, проваливающегося всё глубже, это стало невыразимой милостью. Переломным моментом. Это было одобрение, похвала, которой ему, похоже, так не хватало. И этого было более чем достаточно. Он издал звук схожий на рыдание, его тело выгнулось, и мир будто разошёлся по швам. Мышцы живота резко напряглись, пальцы на ногах поджались, его будто бы током ударило. А где-то на грани сознания, сквозь гул в ушах, он поймал её взгляд. Он был пристальный, испуганный, будто бы она могла сделать что-то не так. И дрожь. Лёгкая, едва заметная дрожь пальцев на его скуле. Кажется, кто-то тоже знатно понервничал? Мысль пронеслась угасла в его опустошённой голове. Было ошеломляюще пусто. Это было знакомо, — Джеймса всегда немного уносило после оргазма. В этот раз, правда, было по-особенному… Обычно он тут же вгрызался в новые ощущения зубами, с желанием повторить, но сейчас… Сейчас тело было ватным, а на душе — подозрительно спокойно и пусто. Обсуждать, шутить и как либо думать о произошедшем не хотелось, от слова совсем. Планировать, когда повторить такой же опыт, тоже. Он медленно, с некоторым усилием, разжал пальцы, впившиеся в край ванны до побеления подушечек. Руки заныли, будто после хорошей драки или долгой мелкой работы. Джеймс сделал глубокий вдох, потом выдох, чувствуя, как дрожь в ногах медленно уходит. Ой, как его понесло-то… — Фу-ух… — провёл ладонью по лицу, смахивая воду, пот и что-то ещё. — Ну и парилка, блин. Сработало, Анна привычно глухо фыркнула, что означало хорошее расположение духа, то, что она его терпит. Он рискнул поднять на неё взгляд. Она всё так же пристально смотрела на него, брови были слегка сведены. Не гнев, а то самое, редкое и видимое открытое беспокойство. Она думала, что переборщила. Сделала что-то не то или поломала что-то очень нежное. И тут в нём щёлкнул старый, привычный механизм. Уголок его рта дрогнул в слабой, но узнаваемой ухмылке. — Что, — он кашлянул, прочистил горло, — никогда не видела меня в роли растёкшегося желе? Он видел, как напряжение в её плечах чуть ослабло. Не полностью, но камень с души, казалось бы, сдвинулся. — Ты… — она начала и запнулась, тщательно подбирая слова. — Я в полном порядке, мэм, будто бы заново родился! — Он показывает ей большой палец и широко улыбается. Его взгляд скользнул по её фигуре, красным щекам, задержался на напряжённой линии губ. Игривый, наглый блеск вернулся в его глаза. — Судя по всему, вы очень промокли, сегодня в водах слегка штормит. Позвольте предложить свои услуги в качестве спасателя? Вам срочно нужно снять мокрые шорты и желательно бельё. Вдруг оно тоже промокло, и вы простудитесь. Он подмигнул ей, уже почти полностью вернувшись к своему обычному, невыносимому «я». Отступать было некуда. Значит, нужно было наступать с утроенной силой. Анна облегчённо закатила глаза и вынула ноги из воды, ступая на прохладную плитку. Джеймс со смехом попытался затащить её в воду за задний карман шорт. — Домойся, болван, — бросила она через плечо, откидывая его руку, пытающуюся облапать задницу, прочь. И хлопнула дверью. Джеймс остался сидеть в остывающей воде, с глупой улыбкой на лице. Пф, напугала ежа головой жопой. Джеймсу только домыться, так сразу прибежит по её душу. Благо, что Анна стабильно обитала в мастерской…