Гордость

Один.       Ян стискивает челюсти и протестующе дёргается, но рука на спине держит крепко. Он, чёрт побери, не нашкодивший школьник, так какого хрена?! Что Дмитрий себе позволяет?! Два.       Ян цыкает, сжимая кулаки. Он может вырваться, если постарается, а значит, он сам позволяет Дмитрию. Но признаться себе в этом не позволяет упрямая гордость. Три.       Ян не успевает поджать губы раньше, чем шумный выдох вырывается наружу. Возможно, гордость продержится совсем не так долго, как ему бы хотелось. Четыре.       Ян зажмуривается и сглатывает. Это не больно, но хлёстко и горячо. Ладонь Дмитрия твёрдая и уверенная, как и он сам. Ян держится только за мысль, что скоро всё закончится. Пять.       Короткий сдавленный стон всё-таки слетает с губ, и Ян недоволен, что собственное тело его предаёт. Он намерен игнорировать постыдный жар, скручивающийся в паху. Хотя бы пока Дмитрий тут. Шесть.       – Эй! — Ян хочет возмущённо обернуться на Дмитрия, но тот хватает его за волосы — не больно, но достаточно крепко, чтобы охотник не смог двинуть головой. — Мы договаривались на пять.       – Вспомнил ещё с десяток твоих нарушений, — насмешливо хмыкает Дмитрий. Семь.       Ладонь опускается на обнажённую кожу звонко, и Ян закусывает губу, как будто ему недостаточно горячей боли.       – Мне прекратить? — голос генерала спокойный, и это так бесит, потому что у Яна внутри гордость и стыд борются с желанием и безбожно проигрывают, но признаться в этом он не готов даже себе. Восемь.       В уголке зажмуренных глаз собирается влага, но не от боли или унижения, а от острого удовольствия, которое они вызывают.       – Я не продолжу, пока ты не ответишь вслух, — Дмитрий ласково оглаживает горящую ягодицу, и контраст невесомой нежности только усиливает желание.       Хочется упрямо промолчать, но генерал в сто раз непоколебимее Яна и ломает его изощрённо, до обиды желанно.       – Нет, — выдыхает он спешно сквозь зубы, будто тогда позор не успеет окатить его волной.       – Что «нет»? — конечно, Дмитрий издевается, будто недостаточно извёл охотника в его борьбе с собственной гордостью с постыдно предсказуемым финалом.       Его пальцы крепче стискивают волосы на затылке, заставляя ловить дыхание ртом, а рука совсем легонько сжимает бедро, и хочется прикончить Дмитрия и прикончить себя, но больше всего хочется просто кончить, и Ян послушно бормочет:       – Не прекращай, — генерал многозначительно молчит, и Ян проклинает себя за то, что слишком хорошо знает, чего ждёт Дмитрий, и ещё больше проклинает себя за то, что поддаётся: — Пожалуйста. Девять.       Такой ожидаемый, но всё равно неожиданный удар окатывает волной жара, оседающего в паху, и Ян всхлипывает, ненавидя то ли Дмитрия, то ли себя за этот звук. Господи, он тридцатилетний двухметровый охотник на демонов, а Дмитрий перегнул его через свои колени, содрал брюки до колен и шлёпает, будто провинившегося ребёнка, и, чёрт побери, Ян хочет ещё.       – Боюсь, если я так буду наказывать тебя за непослушание, ты станешь нарушать приказы ещё активнее. Десять.       Ян стонет, уже даже не стыдясь. Самобичеванию и зализыванию собственноручно нанесённых ран своей гордости он успеет предаться позже, а сейчас кожа горит, внутри всё сжимается от возбуждения, и в голове туман, сквозь который пробивается только желание прикоснуться к себе. Одиннадцать.       – Не трогай себя. Или я прекращу, — Дмитрий гладит болезненно пылающую ягодицу, будто успокаивая, но на деле только усиливая желание.       Ян несдержанно трётся пахом о жёсткую ткань брюк и всхлипывает от острых ощущений. Господи, как же жалко он, наверное, выглядит со стороны и, что хуже, в своих собственных глазах, но это совершенно не имеет значения, пока ладонь генерала изводит его тело до дрожи в коленях. Двенадцать, тринадцать, четырнадцать.       Ян захлёбывается всхлипами и стонами. Это горячо, болезненно и слишком хорошо. От ненависти до любви один шаг, и Ян, как всегда с Дмитрием, где-то посередине. Генерал, чёрт возьми, прав, что с таким наказанием Ян только чаще будет идти наперекор, чтобы потом быть покорным в вечной борьбе с собственной гордостью, стыдом и похотью. Есть в этом какой-то извращённый мазохизм похлеще жажды хлёстких ударов по коже.       Рука Дмитрия проскальзывает между его бёдер, заставляя чуть приподняться на ватных ногах, чтобы обхватить рукой изнывающий от возбуждения член. Ян кончает позорно быстро, даже не успевает дёрнуться, чтобы не запятнать брюки генерала, но тому как будто и дела нет. Пятнадцать.       Шлепок выходит особенно чувствительным для расслабленного тела, и по щеке скатывается слеза от слишком ярких ощущений. Дмитрий творит с ним что-то, что не должно быть законным даже в разгар апокалипсиса, а Ян с ума сходит, потому что хочет ещё, хочет снова, хочет острее и горячее.       Дмитрий наклоняется к его уху, ласково перебирая волосы пальцами, но его голос вопреки касаниям суров и холоден:       – Надеюсь, ты усвоил урок, потому что в следующий раз в наказание ты будешь лежать точно так же, но не получишь даже одного удара, сколько бы ни умолял.       Представляя, как он не продержится в ожидании горячего прикосновения и нескольких минут и будет стыдливо извиваться и всхлипывать в болезненном возбуждении от того, как нуждается в унизительном, но оттого ещё более желанном наказании, Ян понимает, что его гордость этого не переживёт.       Он не ослушивается ни одного приказа две недели.       В принципе, к чёрту гордость.