Infernum

— Игру. Кинич сдержал раздражённый выдох. Разумеется, Ахав сейчас не говорил прямо. Он создавал ловушки, заворачивал слова в шелк и яд, затягивал в паутину, а потом смаковал борьбу своей жертвы. Полицейский знал этот тип «хищников». И знал, что, если он хочет выйти отсюда с неповреждённой шкурой, придётся играть по его правилам. Он приподнял бровь, изобразив лёгкое безразличие. — Ты говоришь так, будто у меня есть выбор. Ягуар, сидевший напротив, плавно провёл пальцем по краю бокала. — Конечно, есть. — Он сделал небольшой глоток виски, затем вернул взгляд на собеседника. — Ты можешь отказаться. Кинич чуть усмехнулся. — И что тогда? Ахав пожал плечами, его улыбка будто застыла. — Тогда я… — он замедлил слова, явно наслаждаясь моментом, — могу передумать. Кинич сжал кулаки под столом, но не позволил раздражению отразиться на лице. Он знал, что Ахав провоцирует его. Знал, что этот ублюдок подталкивает его в нужную сторону. Но если он откажется… Вероятно, это повлечет за собой необратимые последствия. Полицейский мысленно представил картину своего разоблачения в рассаднике подонков, будто окажись он в аквариуме с пираньями, шанса выжить стало больше. Кинич склонил голову набок, будто изучая Ахава. Он не может сейчас показать свою слабину. Что боится этого. — И что это за игра? — Моментально поменяв свое решение, полицейский выдавил из себя улыбку. Ахав поставил бокал на стол, сцепив пальцы в замок. — Давай просто упростим ситуацию. — Его голос звучал слишком небрежно. — Мы оба хотим узнать что-то друг о друге, верно? Волк чувствовал подвох. — Ты хочешь сказать… Ахав чуть склонил голову набок. — Правда или действие. «Чёрт». Кинич не вздрогнул, но внутри что-то неприятно сжалось. Он ожидал чего-то более сложного, более завуалированного. Но в этом и была суть. Чем проще игра, тем опаснее её правила и проще сделать ошибку. Он усмехнулся, скрестив руки на груди. — В детские игры играешь? Неожиданно. Ахав провёл языком по нижней губе. В его взгляде мелькнуло что-то хищное, голодное. — О, но у взрослых — совсем другие правила. «Вот дерьмо». Малипо понял, куда это ведёт. Он поднял бокал, сделал маленький глоток, затем медленно поставил его обратно. «Ладно. Пусть будет так». Если Ахав хочет играть — он тоже сыграет. — Хорошо, — сказал он. — Ты предложил игру — значит, ты начинаешь. Ахав улыбнулся. Он склонил голову набок, моментально задавая вопрос: — Правда… или действие? Кинич чуть сузил глаза. Он не мог рисковать действием. — Правда. Ахав медленно кивнул. — Какое у тебя дело к Мендесу? «Он начал сразу с главного. Как я и предполагал». Кинич чуть улыбнулся, подбирая слова. — О, ничего серьёзного. Просто любопытство. Ахав насмешливо фыркнул. — Любопытство? Кинич наклонился вперёд, опираясь локтями о стол. — Таковы правила игры. Один вопрос. — Улыбка на его губах. — Я ответил. Теперь моя очередь. Ахав хмыкнул, но не стал возражать, говоря: — Тогда мой ответ тоже правда. Спрашивай о чём угодно. — Он будто бы позволял это, давая разрешение или же снисхождение. Волк сделал вид, что ненадолго задумался, а затем, словно между делом, спросил: — Правда… ты следил за мной весь вечер? Уголки губ ягуара чуть дрогнули. Ему будто был приятен этот вопрос. — Конечно, — ответил он спокойно. Кинич заставил себя не показать эмоций. Но внутри всё похолодело. «Он даже не скрывает этого». — Теперь моя очередь, — сказал Ахав, его голос стал ниже. — Правда… или действие? Кинич снова выбрал осторожность. — Правда. Ахав улыбнулся шире, будто бы ждал этого ответа. — Что больше всего тебя заводит? «Чёртов ягуар». Он начал переводить игру в сексуальный подтекст. И если Кинич не ответит — это будет выглядеть так, будто он теряет контроль.       Он сжал зубы. Но если ответит… То это даст Ахаву ещё больше власти. Кинич выдержал паузу, затем чуть наклонился вперёд, улыбаясь как можно наглее. — Когда кто-то думает, что управляет мной, а потом понимает, что это не так. Ахав усмехнулся. — Какой ты забавный, Кинич. Полицейский выдохнул через нос, внутри все передергивало каждый раз, когда этот мужчина произносил его имя. Этот ублюдок явно ожидал другого ответа. Но он не получил его. — Правда… или действие? Ахав улыбнулся шире. — Правда. «Снова. Ну что ж, выжму из этого пользу». Но внезапно Ахав его перебил. — Хочешь узнать обо мне ещё больше? — Он улыбнулся и опустил свой бокал. — По тебе прекрасно видно, как ты воодушевился моим ответом. — Не совсем. — Кинич чуть опёрся локтем о подлокотник. — Скорее, о том, с кем ты работаешь. Это всё что меня интересует. Ахав не моргнул. — О ком именно? — О Мендесе. Секунду Ахав просто смотрел на него. А затем его губы дрогнули в лёгкой, почти невесомой усмешке, будто он и не пытался скрыть своего разочарования. — Он мой гость. — Это я уже понял. — Тогда в чём твой вопрос? Кинич сохранил спокойствие. — Что именно он здесь делает? — Мендес — человек, который понимает, что власть принадлежит не тем, у кого больше денег, а тем, кто умеет правильно расставлять людей в правильном месте и в правильное время. Его встречи строго конфиденциальны, в назначенное время он ждет гостей, с которыми предпочитает проводить время. Вот только тебя, похоже, он не позвал. Кинич не изменился в лице, но в голове быстро разложил услышанное по полочкам. Ахав только что подтвердил: Мендес действительно проводит сделки здесь. Неофициально. Без следов и камер. И он доверяет Ахаву достаточно, который теперь может быть полезен даже больше, чем Кинич ожидал. «Если мне удастся узнать еще что-то полезное для следствия, вероятно, это поможет…» Ахав слегка склонил голову, наблюдая за ним с явным интересом, видя, что тот ушел в свои мысли: — Ты ведь не просто так интересуешься? «Я отвлёкся». Кинич изобразил лёгкую усмешку. — Просто любопытство. Ахав хмыкнул. — Снова ты за своё. Он чуть откинулся назад, будто уступая ему небольшую победу. — Ну что ж. Теперь моя очередь. Ахав не сводил с него взгляда. Его зелёные глаза мерцали в полумраке, будто изучая каждую деталь на лице Кинича, взвешивая его реакцию. — Правда… или действие? — его голос был мягким, но в нём проскользнула нотка чего-то опасного. Кинич, не раздумывая, хотел выбрать «правду». Так было безопаснее, проще контролировать ситуацию. Он уже открыл рот, но Ахав опередил его. — Если ты снова выберешь правду… — он сделал паузу, поднеся бокал к губам, — возможно, мне придётся задать тебе очень… неудобный вопрос. Он выпил глоток виски и поставил бокал на стол и откинулся назад, его взгляд оставался всё таким же цепким. — Например, вопрос, на который тебе не удастся ответить уклончиво. Или тот, где ложь станет очевидной. Кинич ощутил, как внутри всё сжалось, но заставил себя усмехнуться, будто бы это его развлекло. — Ты запугиваешь меня? Ахав чуть склонил голову набок, его улыбка стала шире. — Это не моя цель. — Его голос был всё таким же расслабленным, но теперь в нём явно звучало удовольствие. — Мне просто любопытно… как ты выкрутишься. Он давил. Подталкивал его. Если Кинич выберет правду, он даст Ахаву возможность надавить, возможно, спросит прямо о том, что лучше не озвучивать в стенах этого клуба. А если выберет действие… Кинич медленно выдохнул, не подавая виду, что это его задело. Он посмотрел прямо в глаза Ахава, чуть прищурившись, непоколебимо улыбаясь. — Ладно. Действие. Но вместо ответа Ахав неторопливо потянулся к бокалу, обведя пальцем его край, прежде чем сделать небольшой глоток. Кинич уже собирался спросить, в чём заключается его действие, когда ягуар, не отрывая взгляда, кивнул на место рядом с собой. Без слов. Просто легкий, почти небрежный жест, но в нём читался приказ. Кинич застыл на секунду, оценивая ситуацию. Он понимал, что отказ выглядит как слабость, а согласие — как уступка. Но это был всего лишь жест. Всего лишь место рядом. Всего лишь. Он сохранил маску безразличия, медленно поднялся и пересел ближе. Тепло чужого тела ощутилось мгновенно. Ахав чуть улыбнулся. Как будто всё шло так, как он и ожидал. Кинич успел подумать, что, возможно, это всё — его настоящее действие. Что Ахав просто хотел его посадить рядом. Но ягуар не спешил заканчивать. Он спокойно поставил бокал на стол, скрестив пальцы в замке. — Поцелуй меня. Воздух между ними застыл. Кинич моргнул, уверенный, что ослышался. Ахав же, напротив, выглядел абсолютно спокойным. Будто только что предложил что-то совершенно обыденное. — Что? — Кинич непроизвольно выпрямился, чувствуя, как по телу пробежала неприятная волна осознания. Ахав коснулся его ноги своей, будто поддразнивая. — Это моё действие, Кинич. Ты выбрал его сам. Полицейский медленно выдохнул, пытаясь не выдать нахлынувшего раздражения. — Я уже сел рядом, разве нет? — Кинич кивнул на диван. — Это и было твоё действие. Ахав усмехнулся, облокачиваясь предплечьем на спинку дивана, теперь полубоком поворачиваясь к парню. — Нет. Это было твоё решение. Он сказал это мягко, даже немного насмешливо, но в голосе прозвучала стальная нота. — Ты сел рядом сам, — продолжил он, с явным удовольствием наблюдая за выражением лица Кинича. — Но это не то, что я выбрал. Кинич поймал этот взгляд. Глубокий и тягучий. Ахав не просто проверял его. Он наслаждался тем, как его жертва пытается найти выход. Малипо замешкался, скользнул взглядом по столу, словно обдумывал ответ. Где-то внутри вспыхнула острая тревога, но он заставил себя сохранить внешнее спокойствие. Он не ожидал такого поворота. Не ожидал, что Ахав займёт такую позицию, что будет смотреть на него с этим медленным, пожирающим удовольствием, будто уже предвкушал его реакцию. Кинич отвёл взгляд, будто разглядывал бокалы на столе, но мысли завертелись с бешеной скоростью. «Что делать?» «Отказаться?» Тогда Ахав получит власть над ним, что будет после? «Согласиться?» Тогда он сдаст позиции, которых не хотел терять. «Перевести в шутку?» Нет, этот ублюдок слишком хорошо читает его. Он прикусил внутреннюю сторону щеки, не давая эмоциям вырваться наружу, но что-то уже цеплялось внутри. «Почему именно это действие?» «Почему, чёрт возьми, он выбрал именно это?» Его пальцы чуть сжались на подлокотнике. «Глупо». Глупо, что его тело выдало хоть какую-то реакцию. Глупо, что, едва услышав эти слова, его мозг на мгновение представил, как это могло бы выглядеть. Чужое дыхание слишком близко. Тепло, которым тянет от Ахава. То, как он чуть прищуривается, ожидая. Кинич быстро встряхнул головой, будто прогоняя это. «Нет». Он медленно выдохнул, пытаясь собраться. Но даже это не скрыло лёгкого жара, который прокатился где-то глубже. И хуже всего — Ахав это видел. Он наблюдал за ним, не двигаясь, не торопясь. Он получал удовольствие от этой паузы. От того, как Кинич мешкается. От того, что тот впервые не знал, как именно ответить. Кинич мимолетно поднял на него взгляд, натянуто усмехнувшись. — Не думал, что ты из тех, кто любит играть в такие игры. Ахав не моргнул, но уголки его губ растянулись в ничем не прикрытой довольной улыбке. — А ты? Ахав наблюдал. Не просто смотрел, а внимательно изучал, следя за каждым мельчайшим изменением в выражении лица Кинича. — Если бы я любил такие игры, я бы играл в них по своим правилам.       Выжидающий взгляд Ахава видел всё. Как тот на долю секунды замирает, прежде чем натянуть маску равнодушия. Как глаза парня перед ним скользят в сторону, будто бы просто рассматривают бокал или невидимую точку на столе, но на самом деле убегают от чужого взгляда. Как он глубже вдыхает, будто собираясь с мыслями, но выдох у него чуть резче, чем должен быть. Ахав видел, как его дыхание становится чуть менее ровным. Как его губы дрогнули, едва заметно, но он и это заметил. Он знал, что делает с ним этот момент. Как растянутая до предела тишина натягивает нервы. Как ожидание становится пыткой. И больше всего раздражало то, что Кинич снова не смотрел на него. Опущенные глаза, будто он пытался отгородиться, избежать прямого столкновения. Ахаву это не нравилось. Нет, он не позволит убежать. Он почувствовал раздражение, ощущение, что этот человек ускользает от него, что Кинич вот-вот сбежит и станет неподвластен ему — это вывело его из терпения. Его пальцы сильнее сжали бокал. Стекло глухо стукнуло о стол, когда Ахав поставил стакан резко, с подчёркнутой уверенностью. Кинич не успел среагировать. Рывок. Пальцы вцепились в его одежду, грубо притягивая ближе, без предупреждения, без подготовки. Жёстко. Смело. Как будто другого варианта не было. Как будто он решал за них обоих. Тепло чужого тела обожгло, но Кинич не успел даже напрячься, потому что Ахав накрыл его рот поцелуем. Без осторожности и мягкости. Без прелюдий сразу глубоко. Доминирующе. С силой, в которой читалось не только желание, но и приказ. С жадностью, которая не оставляла места для отказа. С требовательностью, которая не допускала сопротивления. Как человек, который не спрашивает, а берёт. Как зверь, который требует покорности. И только когда язык Ахава прошёлся по его губам, Кинич почувствовал второе — алкоголь. Тёплая жидкость перелилась из чужого рта в его, обжигая, пробираясь глубже, заставляя рефлекторно проглотить. — М-м-х, — Кинич зажмурился, пытаясь руками инстинктивно оттолкнуть мужчину, но почувствовал ладонями нерушимую стену. Чужая рука мужчины скользнула под поясницу и прижала к себе ближе. Это был не просто поцелуй. Это был акт власти. Он чувствовал, как Ахав контролирует даже это. Отбирает у него выбор и шанс отказаться. И худшее… Кинич подчинился. Он проглотил этот алкоголь. А Ахав почувствовал, что выиграл. И прежде чем Кинич успел осознать, что только что произошло, ягуар отстранился. Медленно отклоняясь от чужого лица. Он не убрал руку, пальцы всё ещё удерживали его за одежду, оставляя слишком мало пространства между ними. Он по-прежнему нависал над ним, следя за лицом Кинича с нескрываемым удовлетворением. А Малипо смотрел на него ошеломлённый, раздражённый, смущённый. И больше всего он чувствовал этот проклятый виски, что горел в горле, напоминая ему о том, что только что произошло. Ахав провёл языком по нижней губе, будто смакуя вкус. А затем тихо усмехнулся. — Хороший мальчик. Тёплая пульсация в груди. Ощущение чужих рук, которые всё ещё держат его слишком уверенно. И этот чёртов контроль, который Ахав явно получал от происходящего. Почему тело не слушается? Почему сердцебиение сбилось? Кинич стиснул зубы, пытаясь убедить себя, что это всего лишь проверка. Что он не ощущает жара, накатывающего изнутри. Что этот поцелуй не имел никакого значения. Что всё это не более чем провокация, и стоит сделать вид, что он не задел его, как Ахав потеряет интерес. Он глубоко вдохнул, сделал вид, что его совершенно не трогает близость, что он снова в своей роли. Именно в этот момент Ахав слегка наклонил голову набок, наблюдая за ним с нескрываемым вожделением: — Ты задумался, Кинич? Кинич не дал себе замешкаться, его взгляд оставался холодным, но тело… Тело ещё не успело полностью избавиться от поцелуя. — Я просто думаю, что тебя слишком легко развлечь, — ответил он с кривой усмешкой. Ахав ухмыльнулся. — Возможно. Но, знаешь… Ты так не выполнил мое действие. Кинич почувствовал, как в животе сжалось что-то неприятное. Этот ублюдок не собирался останавливаться. И он не даст ему выйти сухим из воды. Ахав спокойно убрал одну руку с его талии, но не для того, чтобы создать расстояние. Его пальцы медленно поднялись, скользнули по груди Кинича, прежде чем он произнёс: — Дотронься до меня. Кинич моргнул, все еще слушая биение своего сердца в голове. — Что? Ягуар расплылся в улыбке, пальцами скользя по чужой грудной клетке. — Это мое новое действие. Прикоснись ко мне. Кинич ощутил, как внутри всё сжалось. Он был уверен, что Ахав умышленно выбирал действия, которые ставят его в уязвимое положение. Вынуждал сломать границы, которые Кинич отчаянно старался удерживать. — Это твоя новая идея действия? — Я никогда не выбираю скучные варианты. Слыша такой ответ, смятение взяло вверх над полицейским. Вся эта игра не больше, чем провокация, всего лишь игра… Ахав сразу уловил чужие сомнения. Его губы дрогнули в едва заметной, почти издевательской усмешке. — Ну что, волк? Боишься коснуться? Эта игра заходила слишком далеко. Кинич сжал зубы, ощущая, как внутри всё сжимается от напряжения и чего-то более опасного. Ахав не отводил взгляда, не спешил, не давал ни малейшего шанса уклониться. Его пальцы всё ещё лёгким, но уверенным прикосновением не давали отстраниться. Полицейский опустил взгляд на чужую грудную клетку, широкие плечи, рубашку с расстёгнутыми верхними пуговицами. Он медленно поднял руку, касаясь горячей, живой кожи на шее Ахава. Легкое и неуверенное прикосновение, но достаточное, чтобы ощутить близость. Ахав не двигался, но его глаза стали глубже, темнее, словно он получил то, что хотел. — Вот так, — тихо сказал он. — Совсем не сложно, верно? Кинич почувствовал жар и быстро отдёрнул руку, но слишком поздно — Ахав уже успел заметить всё, что ему было нужно. Его рука перехватила запястье Кинича, удерживая его в контакте на секунду дольше, чем следовало бы. Слишком интимно. Это совсем далеко от первоначальной игры. Кинич почувствовал, как что-то внутри перекатилось горячей волной, когда чужое лицо приблизилось к нему. — А теперь… Пауза. Воздух, который тяжелеет между ними. Горячие пальцы, которые всё ещё касаются его. — Закрой глаза. — Зачем? Глаза Ахава сверкнули зеленым светом в полумраке комнаты, он стал еще ближе, с каждой секундой сокращая расстояние, будто вновь и вновь забирая право выбора, будто его изначально и не существовало. — Ты же понимаешь, зачем…

***

Тишина между ними была густой, обволакивающей, словно ночь, что медленно, но неотвратимо поглощает последние проблески света. Кинич чувствовал, как в этом замкнутом пространстве не осталось воздуха, только тёплый аромат виски, чужое дыхание и неподвижное ожидание. Ахав не торопился, и именно в этом его опасность. Кинич ощущал, как его изучают, как ловят каждую мельчайшую эмоцию, каждое микродвижение, каждую неверную нотку в голосе или дыхании. Он не должен был ощущать тепло этого тела так отчётливо. Не должен был следить за чужими губами, как будто ждал продолжения. Не должен был чувствовать волнение под рёбрами, едва уловимое, но до ужаса настоящее. Но теперь это не имело значения. Он был здесь. В этой ловушке. Ахав склонил голову набок, его взгляд горел нетерпиливым ожиданием, а дыхание едва обжигало кожу. — Закрой глаза, Кинич. Малипо глубоко вдохнул, силясь сохранить равновесие. Его мышцы напряглись, но он не дал этому проявиться внешне. Медленно он опустил веки. Темнота. Звуки вокруг стали громче. Шёпот далёких голосов в клубе, тонкий звон бокала, лёгкое движение ткани. И чужое присутствие. Близкое. Горячее. Чувствовалось, как Ахав не сводит с него взгляда. Секунды текли медленно. Слишком медленно. Кинич ощутил, как сердце сдавило тяжестью предчувствия. А затем лёгкое касание. Чужие пальцы коснулись его скулы легко, едва ощутимо. Он не вздрогнул. Не отпрянул. Но в животе что-то неприятно сжалось. Губы скользнули ниже, очерчивая линию подбородка, не торопясь, изучая, словно разгадывая каждую мелкую реакцию. Ладонь легла на шею. Тёплая, сильная, не сжимающая, но не давала отстраниться. Кинич чувствовал, как его дыхание становится тяжелее. Как мышцы невольно под чужим прикосновением. Его тело, против воли, слишком остро реагирует на чужое тепло. И Ахав, конечно же, это замечает. Он наклоняется ниже, его губы оказываются у самого уха. Голос почти шёпот. — Слишком послушный. «Черт, этот ублюдок». Малипо невольно вздрагивает от чужого шёпота, а мурашки бегут по спине и шее. Его плечи невольно дрогнули. И дыхание стало чуть глубже. Ахав не пропустил этого, вновь говоря на ухо: — Ты ведь уже понял, что сопротивление здесь бесполезно? Ахав медленно повёл пальцами вверх, снова к горлу, но на этот раз движение было чуть ощутимее, он сжал крепче. — Ты до смешного упрямый, но я люблю таких. Чужие губы были так близко, что он мог почувствовать их, если бы просто пошевелился. Но Кинич не двигался. И именно это доводило его до бешенства. «Мне нужно что-то сказать. Я должен сказать…» Ахав продолжал смотреть на чужое лицо, усмехаясь, словно наслаждался процессом, словно прекрасно знал, что внутри Кинича сейчас происходит борьба. — Ты всё ещё думаешь, что играешь в эту игру на равных? Он наклонился ещё ближе, губами едва касаясь его щеки, не целуя, а создавая ощущение прикосновения. — Открой глаза, Кинич. Этот приказ был тише, но сильнее, чем все предыдущие. И Кинич, сам не понимая зачем, повиновался. Медленно, словно выходя из глубины воды, где каждое движение затруднено, где воздух обжигает лёгкие, а реальность кажется размытой. И первое, что он увидел, — это Ахав. Его глаза, тёмные, затуманенные чем-то, что невозможно спутать ни с чем другим. Возбуждение. Ожидание. Наслаждение моментом. Ахав не моргнул, не отвёл взгляд, наоборот, он удерживал зрительный контакт, позволяя Киничу увидеть всё, что скрывалось за этой ухмылкой, за этим напускным спокойствием. Это была не просто игра. Он действительно хотел этих прикосновений. Жар медленно, но неотвратимо поднялся вверх по шее Кинича, сдавливая горло тяжёлым осознанием. И именно в этот момент Ахав увидел чужое смущение. Едва заметный румянец, тот, что парень бы никогда не признал, тот, что невозможно было скрыть. Кинич хотел отвернуться, сказать что-то едкое, попытаться вывернуться, но не смог. Чужой взгляд приковывал его к месту. И теперь, кажется, уже он был в ловушке. Окончательно пойман этими властными зелеными глазами. Полицейскому казалось, что он должен противиться этому, оказать сопротивление. Но что это? Алкоголь? Тело предавало его. Этот мужчина слишком умело влияет на него. Двигается всё ближе, создавая между ними пространство, где нет места ни здравому смыслу, ни сомнениям. Сердце билось неровно, дыхание сбилось, мышцы напряглись, но не для защиты, а в ожидании. И именно это бесило Малипо сильнее всего. Не имея воли что-либо сказать, бессильный что-то сделать, он смотрел, скованный неведомой цепью. Привязанный не волк, а пес. Ахав ощущал каждую его эмоцию. Его самодовольная ухмылка не исчезла. Прикосновения не были резкими. Он не спешил, касаясь размеренно, но в этом спокойствии таилась опасность. Его пальцы скользили по животу Кинича, бедрам и низу живота, забираясь под ткань. Будто невзначай, как ветер скользит по траве: мягко, но оставляя за собой дрожь. Кинич сжал зубы, пытаясь не реагировать, но тело подчинялось не разуму. Оно отзывалось быстрее, чем он успевал остановить себя. Жар поднимался от живота, скапливаясь в паху. Сначала слабый толчок, едва заметное напряжение. Потом пульсирующее давление, тяжесть, что невозможно было игнорировать. Он чувствовал, как напряжение между ногами становится навязчиво осязаемым, как ткань брюк начинает мешать, становясь слишком тесной, слишком откровенной, как будто вся сцена высвечивала его слабость. Он старался не дышать глубоко, не шевелиться, надеясь, что Ахав не заметит. Но тот, конечно же, заметил. Его взгляд скользнул вниз. Медленно. Нарочно останавливаясь. И Кинич понял: всё, что он хотел скрыть, теперь на виду. Ахав чуть склонил голову набок. — Даже от простого касания… — его голос стал почти интимным, — уже? Кинич резко отшатнулся. Поднялся, словно от удара, сильно, быстро, но неуверенно, будто ноги на мгновение подогнулись. Воздух в лёгких стал тяжёлым. Он отвернулся, скривив губы: — Это… это ничего не значит. Ахав улыбнулся, моментально хватая чужую руку, а после просто спокойно сказав: — Нет? Кинич выдохнул, попытался выпрямить спину, собрать остатки достоинства, все еще находясь слишком близко к нему. — Я не… Я не согласен на это. — Он почти прорычал. — Ты сам себе всё придумал. Ахав всё ещё не шевелился. Но в его лице было что-то другое, теперь не издевка и не игра. — Ты уверен? — медленно спросил он. — Уверен, что твоё тело врёт, а не ты? Кинич косо посмотрел на него и отвёл взгляд, резко мотнул головой: — Чёрт… Отпусти. Я ухожу. Он уже хотел было уйти, но не успел, его и другую руку перехватили. — Подожди. — Голос был тихим, низким, почти шёпотом. — Разве ты всё ещё хочешь сказать, что не хочешь меня? Кинич замер. Ни слова. Ни движения. Он чувствовал, как грудь тяжело поднимается от дыхания, как сердце стучит в горле, как всё его тело предаёт его, выдаёт самое главное — желание. И всё, что он мог, — это смотреть мимо и сжимать кулаки, чтобы не дрогнуть. — Это… — выдохнул он глухо. — Игра нечестна и перешла допустимую черту. Ахав улыбнулся. — Но ты ведь всё ещё в игре, Кинич. Ты не ушел. Не вырвался. И всё ещё… передо мной. И Кинич не мог это отрицать, но… тело против него. Оно пульсировало желанием, тянулось к тому, от кого он хотел отгородиться. Ахав наблюдал, и взгляд снова опустился ниже, к выпирающему напряжению под брюками, и уголки губ чуть дрогнули в хищной, почти ласковой усмешке. Он плавно поднял руку и огладил чужие волосы, один из локонов ловя в руке. Взгляд Кинича последовал за ней. Пальцы опустились ниже, теперь идя по всему телу к чужому ремню и останавливаясь на нем. Другая рука Ахава обвела талию, не давая полицейскому уйти. — Ты хочешь честную игру, волк? — Ахав говорил негромко, но каждый звук проникал под кожу, будто произносился прямо внутри него. — Хорошо. Давай сыграем. Кинич нахмурился. — Игру? Снова? Ты всё сводишь к этому. Ахав усмехнулся, наклонившись к его шее, обдавая кожу горячим дыханием: — Если я доведу тебя до оргазма… только руками… — он позволил сделать себе паузу, приближаясь к чужому лицу, а сам руку опустил еще ниже, туда, где ткань уже предательски натянулась, — если я выиграю, тогда ты сдаёшься. И подчиняешься мне. Полностью. Без исключений. Кинич замер. — А если нет? — Голос был хриплый, но ровный. Ахав чуть наклонился назад, в упор глядя на него. — Тогда ты свободен. Я исчезаю из поля твоего зрения. И больше не появлюсь. Никаких игр. Никаких вопросов. Я признаю поражение и скажу, кто рядом с Мендесом, и не стану тебе даже мешать. — Ты шантажируешь меня? — Глядя в чужие глаза, полицейский поджал губы. — Я предлагаю сделку. Или играем дальше, или ты не получаешь ничего. Кинич сжал губы сильнее, смотря на то, как его пах накрыла чужая рука. Это будто бы простое касание стало мучительным, обжигающим и невыносимым. Сколько еще Ахав будет играть с ним? — Решим всё в последний раз.

***

Ахав не двинулся сразу. Он будто впитывал полученное согласие, с улыбкой выжидая перед действием. Он стоял на коленях на мягком диване, возвышаясь над ним, неотвратимо, с давящей уверенностью. Кинич полулежал, опираясь на локти, напряжённый до предела. В глазах настороженность и что-то, что он уже не мог спрятать: предвкушение, отравленное уязвимостью. Ахав не торопился. Он лишь опустил ладонь — медленно, почти как в замедленной съёмке — на край штанов Кинича. Пальцы прошлись по ткани, разглаживая её и поддевая край штанов, как будто готовясь к чему-то более значимому, чем просто прикосновение. — Расслабься, — проговорил он. — Или ты уже передумал? Кинич качнул головой, сдержанно и коротко. Он молчал, но напряжение в его теле говорило само за себя. Ахав наклонился ниже. Его волосы скользнули по щеке Кинича, а губы остановились перед чужими. Он заглянул в глаза, говоря полушепотом: — Я буду касаться только руками, как обещал. — Голос был мягким. — Но тебе придётся быть честным. Он медленно провёл пальцами по шее, ключицам, груди Кинича, ощущая, как мышцы под ними невольно подрагивают. Через ткань рубашки чувствовался жар, как дыхание учащается. — Скажешь, если захочешь, чтобы я остановился. Кинич закрыл глаза, пытаясь сохранить равновесие, но оно ускользало, как песок сквозь пальцы. — Я справлюсь, — выдохнул он, но голос прозвучал хрипло. — Победа будет за мной, так что не обольщайся. Ахав усмехнулся, и в его лице мелькнуло то самое удовольствие охотника, который больше не гонится за дичью. Он её поймал. Осталось вкусить. Пальцы скользнули ниже. Медленно, аккуратно. Он обошёл талию, лёгким движением забрался под рубашку, проводя по горячей коже. Кинич резко втянул воздух, плечи его дёрнулись, но он не отстранился. Его спина всё ещё опиралась на подушку, но теперь всё тело напряглось от внутреннего, дрожащего отклика. Ахав видел, как дрожат губы, как подрагивают веки, как бёдра напряжены, и как под тонкой тканью напряжение в паху стало болезненно очевидным. — Всё ещё хочешь утверждать, что не желаешь этого? — прошептал он, снова прижимаясь губами к уху. А после его руки медленно расстегнули пуговицу брюк, не отводя взгляда от лица Кинича. Его пальцы действовали уверенно, с тем спокойствием, которое рождалось не от спешки, а от полной власти над ситуацией. Ткань поддалась с мягким звуком, будто сама разомкнула бегунок застежки. Кинич не двигался, но напряжение в его теле, как натянутая тетива. Он чувствовал, как дыхание сбивается, как всё внутри сжимается в один-единственный фокус: возбуждение, которое становилось болезненно явным. Ахав скользнул рукой ниже, под ткань без лишней осторожности. Его пальцы нашли то, что искали. Горячий член возбужденной встал к животу. Кинич судорожно втянул воздух, согнувшись почти незаметно, как от вспышки боли или слишком острой реакции, когда рука накрыла чувствительную головку. — Ты уже весь мокрый, — прошептал Ахав, и в этом голосе было что-то хищное и ласковое одновременно. Пальцы оттянули крайнюю плоть движением вниз, давая естественной смазки стечь по пальцам. Он начал двигаться медленно, размеренно растягивая смазку по всей длине, будто изучал, насколько долго Кинич сможет сохранять самообладание. Его пальцы то сжимали, то скользили, варьируя силу прикосновений. Всё было без спешки, с пугающей точностью. Будто бы Ахав знал, что делать, как касаться его. Кинич запрокинул голову, губы приоткрылись в беззвучном вдохе. Он не мог подавить это. Тело больше не слушалось. Всё, что он чувствовал — это переполняющее тепло, движение, непрекращающееся напряжение, которое только росло с каждым движением руки по головке вверх и вниз. Ахав наблюдал. Он не сводил глаз с чужого лица, улавливая малейшие перемены — судорогу в уголках губ, дрожь, как Кинич снова избегает взгляда, будто боится потеряться в нём. — Не отводи глаз, — сказал он тихо. — Я хочу, чтобы ты видел, как проигрываешь. — Я не собираюсь проигрыва… — пальцы сжали головку члена, и Кинич зажмурился, скалясь, — Ахав… аккуратнее, больно… Голос его дрожал, но в нем не чувствовалось страха, только содрогающаяся чувствительность. Ахав замер на полудвижении, будто обдумывая. Его взгляд скользнул по лицу Кинича. Щеки, распылявшие от жара, губы чуть приоткрытые, взгляд упрямый, дерзкий, несломленный. — Иногда боль — просто удовольствие, способ обладать тобой другому. Пальцы сжались снова. Не так резко, но достаточно, чтобы Кинич вздрогнул всем телом, выгибаясь навстречу почти предательски, жадно. Он закусил губу, жмурясь, пока пальцы изучающее водили по головке, теперь мучительно надавливая на уретру. — Я ж-же ска-за… — Тише, прислушайся к своим ощущениям, — полушепот Ахава, — я уже трогал тебя здесь, тогда, в туалете. — Ч-черт, заткни-и-сь. Мужчина улыбнулся, указательным пальцем натирая уретру сильнее, а затем потянул плоть ниже, оголяя розовую головку. Моментально Кинич изогнулся, а его живот напрягся. Он попытался свести ноги и закрыться, но Ахав не дал ему этого сделать, ловя бедро своей рукой. — Я только начал, Кинич. Ахав продолжал двигаться неторопливо, сдержанно, как будто проверяя, сколько терпения ещё осталось у его «приза». Его рука скользила размеренно, с нарастающей теплотой, но не с той жадностью, которую ожидал бы партнер до этого. Нет. Это было искусство ожидания, доведённое до совершенства. Кинич дрожал под этим прикосновением, каждая мышца его живота вздрагивала, грудь то замирала, то резко поднималась. Он пытался вжаться глубже в подушки дивана, но не мог скрыться. Его рука неконтролируемо в плечо Ахава, чтобы не потерять точку опоры в собственном теле. — Тебе нравится, — шепнул Ахав, улавливая очередной вздёрнутый вдох. Кинич замер, вновь содрогаясь. Он слышал хлюпанье между своих ног только громче. — Замолчи… — выдохнул он, но голос дрожал, как простреленный нерв. Ахав слегка усилил нажатие, и Кинич не сдержал первый настоящий, тихий стон, захлебнувшийся между зубами. Но в следующую секунду… рука Ахава остановилась. Просто замерла на его коже, словно всё было иллюзией. Кинич распахнул глаза. — Что?.. — прошипел он с отчаянием в голосе. Ахав улыбнулся почти ласково. — Это был только первый акт. Расслабься. Когда Ахав снова двинулся, всё изменилось. Темп стал резче, чуть быстрее, нарастающий и ускоренный, и Кинич взорвался внутри от неожиданности. Он не был готов к такому переходу. Он не мог подготовиться. Всё тело вздрогнуло под ладонью, грудь рванулась вперёд, а бёдра приподнялись, будто он сам просил большего. Он не хотел этого показывать, но его тело уже не спрашивало. Пальцы Ахава уверенно работали, скользили по горячей, пульсирующей плоти, изменяя силу и ритм ласк уже покрасневшего и всего мокрого члена. Он то резко ускорялся, то замедлялся до почти болезненно тягучего движения, как будто играл на инструменте, который давно стал покорным. Кинич широко раскрыл глаза, губы приоткрылись в беззвучном стоне, а пальцы на плече Ахава вцепились сильнее, почти судорожно. — Ах… Ч-чёрт, хватит… — он задыхался. — Ты… это… это… — Это только второй акт, волк, — прошептал Ахав. — Не думай, что будет легко. И снова — пауза. Снова ладонь осталась на месте. Но локоть предательски дрожал. Еще немного, и Кинич проиграл. Он чувствовал это. По ногам, бедрам расплылось тепло, обволакивающее, близкое. Но движения прекратились. Кинич зашипел от ярости, от унижения, от того, как жадно его тело требовало продолжения. Он не хотел смотреть на собственный член, но взгляд цеплялся за то, как рука выпустила его. Кинич хотел укусить, ударить, но всё, что он сделал, так это держался за него, как за якорь в шторме. Ахав ждал. Он позволил Киничу почти успокоиться. Дал несколько долгих секунд — достаточно, чтобы пульс чуть замедлился. Чтобы в теле появилось иллюзорное ощущение контроля. И тогда… он снова взялся за член, двигаясь по нему крепко сжатой рукой. Мокрой, теплой и слишком сильной для простой стимуляции. Все теперь иначе. Рука двигалась медленно, но с другой силой. Плотно, глубоко, с точным знанием, что именно доводит его до края. Пальцы касались крайней плоти, цепляя ее и оттягивая вниз, затем вверх, заставляя оставшуюся смазку стечь, обволакивая ею. Ахав использовал всё: темп, силу и мягкость большого пальца у самой головки. Всё было рассчитано, выверено, как будто он заранее знал, как ломать этот ритм. Кинич застонал низко, прерывисто, почти жалобно. Его бедра дрогнули, мышцы живота сжались, и он сам, не отдавая отчёта, подался вперёд, впечатываясь в чужое плечо. Его лицо вспыхнуло от стыда, но он больше не мог сопротивляться. — Ахав… — прошептал он. — Я… чёрт… Ахав не ответил. Он только посмотрел на него — глубоко, внимательно, будто запоминал этот момент. — Сдавайся, — произнёс он. — Ты уже на грани. Я чувствую это здесь. — Рука резче скользнула по члену, будто дразня. Он чувствовал, как тело Кинича дрожит под ним от усталости, от сдерживания, от нарастающего жара, который уже не было смысла контролировать. Кинич всхлипнул. Не от боли. От невозможности остановиться. Бедра подавались навстречу движениям, дыхание рвалось из груди резкими толчками, грудь поднималась и опускалась с каждой волной, что накатывала снизу вверх, всё ближе к краю. — Я… — голос сорвался, будто горло сжало. — … Я не… Он чуть ускорился, усилив давление, и в тот миг Кинич забыл, как дышать. Его спина выгнулась, бедра дрогнули, а пальцы вонзились в плечо Ахава. Всё внутри сорвалось с цепи, сжатая до предела пружина отпустила. Взрыв. Он весь дрожит с широко раскрытыми глазами. Он не может остановиться. Он кончает резко, почти болезненно, с глухим звуком, вырвавшимся из глубины горла. Тело сводит мощнейшей судорогой, ноги ослабли, сердце стучало в висках, а в груди клубился жар, от которого хотелось зажмуриться и исчезнуть. Ахав лишь держал его, пока тело успокаивалось, дыхание не стало чуть ровнее, пока с губ Кинича не сорвался почти беззвучный, опустошённый выдох. Кинич проиграл. Полностью. Безоговорочно. И именно это Ахав чувствовал под своей ладонью — желанную победу. Ахав не двигался. Его рука всё ещё покоилась на члене Кинича, но уже не двигалась, просто удерживала. Как метка. Как собственность. Малипо лежал под ним, сбивчиво дыша, тело всё ещё откликалось лёгкими пульсациями, будто не могло отпустить до конца. Пот скользил по вискам, грудь тяжело поднималась, глаза были прикрыты. Ощущение, что он больше не может сдерживать ничего. Ахав смотрел на него. В его лице читалось нечто почти нежное, но эта нежность была похожей на удовольствие, растянутое, насыщенное, то, что смакуют медленно. Он наклонился ближе, губами коснулся щеки и почувствовать жар чужой кожи, запах, дрожь. Чтобы окончательно убедиться: он довёл его до предела. Затем прошептал Ахав прошептал низко и уверенно. — Ты проиграл. Пальцы другой руки легко скользнули к глазам Кинича, будто подчёркивая каждое слово, он закрыл ему глаза. — И теперь ты мой. Продолжение следует…