make me wanna die

When you hid under my black wings

They couldn't have protected you from anything

Once in flight they would have let go

You would have once again wound up below

Only broken

Persephone — Tamino

      И раз-два-три, раз-два-три, раз.       Морозное мёртвое прикосновение к живой, тёплой ладони — начинается танец под мелодию изнывающего сквозняка в разрушенном много-много лет назад дворце из белоснежного камня. Практически повсюду лежат опрокинутые коринфские колонны, от чьих витиеватых капителей, искусно вырезанных лучшими мастерами, как будто ничего и не осталось. Пол, по которому кружат две фигуры, выложен отшлифованной галечной мозаикой с простым квадратным узором. На оставшихся неразрушенных стенах написаны фрески, изображающие сюжеты легенд и мифов, которым больше тысячи лет.       И раз-два-три, раз-два-три, раз.       Движения чудно следуют и складываются в такт скрипящего, стонущего ветра, а он, герой, коронованный в крови, ведётся беспросветной знакомо-незнакомой ночью, — тенью точно, — существом, лишённого Его образа и подобия.       Он скользит и порхает в танце с полной уверенностью, с полным осознанием того, что делает, ведя под собой своего бога — скованного, зажатого, местами неуклюжего от лёгкого страха, — всё же, даже муж мужей не вровень ему.       Какая жалость, ты боишься меня. — Ты боишься, — лукаво говорит тёмная фигура сверху, противно-сладким, до безумия приторным тоном, — слышишь, как бьётся это сердце? Раз-два-три… — он кладёт ледяную руку на теплую грудь Мидея, чувствуя удары сердца, — раз-два-три-…       Раз.       Ритм танца сплетается с частотой ударов бессмертного сердца, истошный вопль исходит от сквозняка, который был не в мочь роптать и отказывать своему хозяину — тени с уродливой пастью, с животным тысячизубым оскалом. Ты боишься меня.       Мидей ничего не хочет отвечать Ему.       На полу вырисовываются различные геометрические фигуры. Они — две различные точки, через которые проходит прямая, и при том одна. Они — две точки, которые связывает прямая. Это аксиома — доказательства излишни.       Белая луна освещает руины дворца, на полу вырисовываются непонятные вытянутые тени — тени танца, тени, похожие на цветы асфоделей. За его спиной в потоке ста сорока тысячи поворотов он, Мидей, замечает костровую россыпь, ярко-красные пятна. Это кусты мелкой ядовитой красной ягоды — бузины.       Ветер, асфодели, бузина, оскал, хитрый взгляд небесно-голубых — нет, ледяных — глаз, а точнее, некогда глаз. Некогда, потому что Мидей не помнит, когда в последний раз видел, чтобы эти глаза смотрели на него с живым блеском, с трепетом к жизни, с желанием к ней. Он не помнит точно в какой момент что-то пошло не так.       А, быть может, всё «не так» было изначально? Мидей не хочет об этом думать.       Резкий поворот, потом ещё один, и ещё — они, точно снежная буря, закручиваются, кружась, а скрипящий ветер — лирический аккомпанемент.       Кажется, его обманули. Кажется, его слегка напугали. Кажется, впервые с раннего-раннего детства он почувствовал страх.       Вот незадача, ты не должен бояться. Ты не имеешь права боятся, тем более будучи богом. Его богом.       От прежнего взгляда ничего не осталось: нет и щепотки озорства, нет ребячества, нет какой-то радости, нет ничего. Глаза прежде голубые, точно ясное небо, на которое смотрят они — величественные горделивые, но всё же антропоморфные боги, а сейчас — синие, почти чёрные, точно ночь или морская пучина, водная глубь, на дне которой нет абсолютно ничего живого. Белки глаз красные, под ними синяки, глаза впалые, вымученные, выстраданные. Глаза — зеркало проклятой души, от коей ничего не осталось. — Не бойся, я не брошу тебя в терновый куст. — Ещё бы ты бросил. Я (не) боюсь.       Кроваво-красный рассвет, небо с перерезанным горлом, чёрное солнце, выглядывающее из-за горизонта событий, где ни ты, ни я, ни мы не властны — там Его территория, Его место, Его царство пространства, времени, движения, бытия, меона — агнец не стоит на Сионе; то — есть конец, есть логическое завершение — точка, замест запятой или многоточия.       Да, точно. Так выглядит смерть.       Сбившееся дыхание, темнота в глазах, сильное головокружение, и вот — ты падаешь деревом, как подобает герою, и вот — смыкаешь веки, и вот — думаешь, надеешься, на конец своих мучений, надеешься, что эта смерть — последняя, надеешься, что твоя смерть — не «перипетия», а «узнавание». Надеешься, что с нею к тебе придёт долгожданный покой.       Кроваво-красный рассвет, небо с перерезанным горлом, чёрное солнце, выглядывающее из-за горизонта событий, свежий запах из открытого окна, откуда падает красный свет на два обнажённых тела, где живое тёплое переплетается с, кажется, мёртвым холодным. — У нашей истории будет хороший конец?       И вновь — никакого ответа, как не допытывайся и не составляй вопросы о том, что будет. Он не отвечает.       С Ним разговаривать практически невозможно. Он либо нагло смеётся тебе в лицо, либо томит вечным молчанием — словно вот, смотри: Он не от мира сего. Точно вот Он — трансцендентное существо, осознающее бессмысленность вечного возвращения. Он — ненадёжный рассказчик, который подводит к ошибочной концовке и ложному эпилогу, где появляется бог из машины и всех спасает, радушно поздравляя с тысячью «долго и счастливо» и единственной смертью главного злодея.       Он — рассказчик истории, где главный герой и основные персонажи умирают мучительной смертью. Он — главный герой, умирающий самым жестоким образом. Он — главный злодей, Он — автор, Он, погляди, убивает себя.       Вот огонь и дрова, а где же агнец для всесожжения? — Раньше ты был теплее, — Он шепчет ему на ухо ласковым, насмешливым тоном, впрочем — уже весьма въевшимся, но почему-то до страшного новым, до страшного непривычным, будто Он подменил Его прошлого. — Все вы, боги, — язвит Мидей сквозь стиснутые зубы, — жилистые каменные глыбы, — он брыкается в чужих руках, хватая Его за плечо, сжимая, почти ломая твёрдые кости — «я разобью тебя, я воткну тебе копьё под рёбра, я вырежу тебе сердце», — серые и бездушные.       Холодные пальцы проводят по горячей коже острых треугольных ключиц — то поэтика прикосновений, риторика невысказанного, умолоченного. Костяшками Он касается чужой шеи, ласково гладит — точно пытаясь привлечь, приручить «волчонка» — как сам скажет, однако в ответе не будет, ибо его, «волчонка», место — это не с Ним, не подле Него, а в тёрне — в колючих запутанных ветвях. — Так ты такой же, — со смехом скажет, проводя большим пальцем по кадыку, запрокидывая голову Мидея чуть-чуть назад, лишь бы посмотреть сверху, унизить, показать ему, где находится его место. — Пока — нет. — Мидеймос, в твоих словах ключевое «пока», — и Он вновь улыбается, но улыбается по-старому беззаботно, будто бы сейчас Он не был тем, кем является.       «Сволочь, — скажет Мидей про себя, — последняя сволочь».       Вздёрнутые уголки губ, будто заколотые золотыми булавками на коже или пришитые к ней золотой нитью, ямочки на щеках, которые с самого начала цепляли его глаз своей непосредственностью, искренностью — кажется, последнее что осталось от Него прошлого. Глаза, которые Мидей во век и никогда больше не узнает, холодный нечестный колкий тон, доселе несвойственный… Кажется, он потерял в этих чертах кого-то. Кого-то, кем был Он. — ■■■, завтра не будет, понимаешь?       Он не отзывается на имя.       Это звучит как предательство. Это, в целом, и есть предательство — Он касается ледяными синими губами тёплой щеки точно клеймя, точно показывая этим холодом, что он — муж мужей — пока что жив, пока что дышит полной грудью. Бог всегда мёртв — и мой, и твой, и их, и наш в целом. Он умер, сотворив Себя. — φῐ‌λτᾰτος, — шепчет он, оглядываясь в Его сторону.       Дыши глубже, дыши глубже, дыши.       Мидей робеет, робеет от каждого касания, робеет от того, как мягко его к себе притягивают, робеет того, как проводят от шеи к груди, а оттуда к месту, где ему отрезали при рождении пуповину. Он робеет от того, как на него смотрят: безразлично-удовлетворённо, как творец смотрит на своё детище.       Он касается костяшками пальцев бледной шеи, на которой изображено золотистое клеймо солнца. Мидей проводит по линиям, очерчивая, вычерчивая, притягивая к себе, к себе ближе, ещё ближе, ибо близости мало. Ибо «они» пусть и близко, но не достаточно — между ним и Им есть пропасть, будто «они» — конечные точки бесконечной прямой.       Это неважно. В целом, не имеет никакой сути, смысла, подтекста, интертекста: его душат в потоке ощущений, вычурной нежности. В целом, он не то чтобы против. В целом, ему нет смысла противиться этому. Его руку, положенную рядом с головой, берут в свою холодную, сжимая, переплетая пальцы. С какой-то стороны крепко, с какой-то излишне нежно. Наверное, ему хочется хоть раз в жизни отступиться от принципов, оказываясь слабым, проигравшим, униженным, поверив в механику, лукавость Его действий.       Его тело приравнивают к телу скульптур: Он говорит, что оно — образец, парадигма. Миллиметр кожи за миллиметром исцеловывают, выцеловывают, точно Пигмалион целует ожившую Галатею, точно излюбливает и вылюбливает каждую складочку, каждую частичку и то, из чего частичка состоит. Слов мало, поцелуев мало, касаний мало.       Мало любить, мало излюбливать, мало вылюбливать и разлюбливать также — мало.       Грудь поднимается и опускается. Жарко. Он тяжело дышит, от того, что забывает каково это — дышать.       Мидей прикрывает глаза тыльной стороной ладони, он не в силах смотреть на Него в этот момент, однако Он убирает его руку с чужого лица, также заводит за голову и держит уже обе его руки над головой. — Нет-нет-нет, смотри на Меня.       Мидей стискивает зубы, смотрит. Он не может шуметь в такие моменты, не умеет, будучи в силах лишь чувствовать холодные губы на своих щеках и губах, лишь ощущать спектр давящих эмоций и дрожащую рябь всего своего тела.       В целом, эту конечную можно приравнивать к маленькой смерти.       Кроваво-красный рассвет, небо с перерезанным горлом, чёрное солнце, выглядывающее из-за горизонта событий, Мидей на полу, он обнял Его ноги, его голова у Него на коленях, они молчат.       Слышны только шелест ветра и стук сердца, которое скоро остановится. Ритм замедляется, дыхание становится поверхностным, мысли всё бессвязнее и бессвязнее, ибо воздуха, воздуха не хватает.       Морозное касание рук к затылку. С каждым мигом касание всё ниже и ниже: от тыльной стороны шеи, к крепким лопаткам, далее по спине и позвоночнику — Он считает каждую косточку, доходя до десятого позвонка. Он мягко очерчивает, исчерчивает, гладит, словно, о, не бойся, я не воткну тебе нож в спину. Вот, секунда — Мидей заперт в леденящие и кожу, и душу объятия: объятия смерти, боли, всечеловеческой горечи. «Наверное, — думает он, — Ему тяжело. Я Его не узнаю».       Холодные руки в пшеничных волосах, оттягивающие их в сторону совсем легко, нежно, что до одури удивляет, касание за ухом — тебе всегда нравилось, когда Я касался тебя здесь. Похоже, ничего не изменилось. Изменилось, изменилось, изменилось. Всё имеет свойство переходить из одного состояния в другое: всё может перейти из песни в поэму, из риторики в начертание, из перипетии в узнавание, даже ты и я, хотя, мне не стоит обращаться на «ты». Ведь не откликнешься. Ведь скажешь, что не узнаёшь, не помнишь, не хочешь помнить и знать, чувствовать и узнавать, быть рядом, отрезая Себя от меня к чертям.       Молчание — смерть, молчание — предательство, молчание — как мне догадаться о том, что у тебя на уме? — φῐ‌λτᾰτος, скажи, кто из героев был счастлив? — едва слышно произносит Мидей, поднимая голову, чтобы посмотреть на Него.       Он смотрит сверху-вниз, смотрит в его золотистые глаза, которые слегка прищурены, будто он что-то задумал, загадав ему загадку, будучи уверенным в том, что единственный правильный ответ — его собственный. Он провел по его волосам, убрав светлые пряди волос, которые упали на лицо, скрывая точные ровные, вымеренные черты, говоря также тихо, стройно, но, однако, бездушно: — Орфей превосходно играл на лире, он очаровывал всех, но навеки лишился Эвридики. Одиссей стал героем троянской войны, но не смог вернуться домой ещё десять лет. Ясон тоже, но его новую жену и детей убила Медея, старая жена. Тесей же… — Вот именно. Не назовёшь, — скрепя зубы, перебивает Мидей, — невозможно одновременно быть поцелованным судьбой и купаться во славе. Помнишь Ахиллеса? У него был выбор между славой и личным счастьем. Не было никакого третьего варианта.       Он усмехается, понимая к чему тот клонит. Проводя костяшками пальцев по скулам, Он очерчивает линию челюсти, берёт за подбородок, поднимает его голову — Мидей смотрит, не брыкается, смотрит, понимая, что смысла и поводов бежать нет. — Не назову, но это не значит, что их не будет. — История циклична. — Она проходит последний цикл. Атропа уже перерезает нить этого мира. История закончится на закате.       Сегодня мы умрём, так спой нам песнь. Песнь о нас, о том как мы жили, кем мы были, как любили, и как любим, если то, что сейчас можно назвать любовью.       Ты должен быть певцом нашей истории, ибо ты — герой.