Мы же братья

Наша мама умерла, когда мне едва ли исполнилось восемнадцать, а Антону — одиннадцать. Отца мы никогда не знали, да и разговоры о нём можно было сосчитать по пальцам. Я тогда отучился в колледже на механика, и пришлось уйти в армию по призыву. До того момента я помнил Тошу очень ласковым ребёнком, он, мне кажется, подходил под понятие «ангельский сыночек»: никогда не препирался со мной, очень любил играть и был честным мальчиком, никогда не капризничал, слушался меня и маму. Я любил своего младшего братишку. Но потом… Когда демобилизовался, бабушка рассказала мне. «Антошка с плохой компанией связался. Кажется, наркотиками торговали. Но ему что, ему-то двенадцать едва исполнилось, дело с него сняли». Я сначала поверить не мог. Но потом пришлось. Пришлось осознать, что за год моего отсутствия Тоша очень изменился: он не хотел разговаривать со мной, не улыбался и постоянно пререкался, что даже доходило до истерических криков. Меня так пубертат не ломал, как Антона. Я вернулся жить в квартиру матери, а брат остался с бабушкой. И то не надолго. Её лишили опеки через год, потому что Антон вёл себя просто безобразно, обманывал бабушку и продолжал заниматься своими незаконными делишками. Но во мне тогда ещё теплилась любовь к братишке и хоть какая-то надежда на то, что он облагоразумится. Что я смогу его воспитать, я же старший. Поэтому я взял на себя опеку над братом. Зарплата автомеханика и половина квартиры в собственности вполне позволили мне обеспечить нас двоих достойной жизнью. Я поначалу хоть немного пытался на него воздействовать, чтобы он хоть девять классов нормально закончил. Но через два года Антона снова судили по статье торговли и хранения наркотиков, и так как ему уже исполнилось четырнадцать, его приговорили к двум годам исправительной колонии строго режима. Проще говоря, тюрьма для несовершеннолетних. Для меня это было сильным ударом. Я ведь думал, что хоть что-то для него значу, он моя единственная кровинушка, не считая бабушки. Но реальность оказалась чертовски сурова. Моей единственной опорой в то время была моя девушка Наташа, которую я пригласил жить к себе в опустевшую двушку. Мы расписались через полгода, на бурную свадьбу нам средств не хватило, да и родственников и друзей не собралось бы и десяти человек. Наташу тоже воспитывала одна тётя, родителей не стало в раннем её детстве. С женой мои дни хоть немного из непроглядного депрессняка стали наполняться живыми красками. Бабушка, правда, всё наседала, чтобы я чаще навещал брата в колонии. Но когда я приезжал к нему, он смотрел на меня, как на совершенно не родного, меня это очень печалило. Наташа наоборот уговаривала перестать по нему тосковать, ведь Антон больше не Тоша, он выбрал свою «дорожку». Я понимал, что так оно и есть. Только в одно из посещений, когда я приехал к нему с передачкой, он был не похож на себя. Мне показалось, он плакал, потому что глаза были красные, а под ними залегли усталые тени. Он тогда сказал мне одно единственное «Я люблю тебя», которое я смог услышать от него за последние несколько лет. И кроме этого не проронил больше ни слова. Это дало мне неоднозначную надежду, что он сожалеет, и хочет жить нормально. Я бы с удовольствием помог ему. Он вышел через год и семь месяцев по УДО и, конечно же, вселился к нам с Наташей. Первые дни Антон вёл себя тихо и спокойно, сказал мне, что своё наказание он уже получил по полной, что-то для себя осознал и хочет жить с чистого листа. Я поверил ему, снова заботился о нём, одевал, кормил, переживал. Но долго это не продлилось. Буквально через месяц всё начало повторяться. То он придёт домой за полночь, то укуренный или убуханный в стельку. Ему шестнадцати не исполнилось, а он уже на самом дне. Несмотря на то, что я помог ему поступить в колледж после тюрьмы, он на него болт забил. Шлялся не понятно где, а мы с Наташей работаем с утра до вечера. Я не мог за всем уследить. А когда он дружков своих начал таскать в нашу квартиру — пошло по пизде абсолютно всё. Наташа, уставшая с работы, ругалась сперва на Антона, но тому было по боку. Потом стала ругаться на меня. Я очень хотел обустраивать нашу с ней семейную жизнь, но это было практически невозможно! Дома вечно дым, крики и срач полнейший, сколько не убирай. Еда из холодильника исчезала мигом, он скармливал там весь свой притон. Нервы вытрепал он нам с женой знатно, а сама Наташа уже напутствовала мне, чтобы сдать Антона в детский дом, но каждый раз я отвечал ей, что Тоша отправится туда только через мой труп. После смерти мамы он — единственное, что у меня осталось. Я понимал, что здесь только моя вина, ведь я старший и несу ответственность за брата. Но Наташа стояла на своём, и во время очередной нашей ссоры она поставила меня перед выбором. Либо брат, либо она. Конечно же, для меня это оказалось невероятно сложным. Я любил Наташу и хотел построить с ней совместное будущее, однако жена больше не воспринимала мои попытки воспитать брата, как мой неотъемлемый долг. Только как обузу. Мы развелись с ней через месяц, после таких периодических ссор. И я, честно сказать, чувствовал себя разбитым. В тот вечер я впервые накричал на брата, раз он ласкового тона и уважительного обращения не понимает, хотел на место поставить. Тоша вскинулся на меня, словно зверь дикий, хлопнул дверью и пропал: на звонки не отвечал, в колледже его не было и подавно. Квартира в один миг опустела, поглощая меня уничтожающим всё живое одиночеством. Я три дня с ума сходил, уже успел и морги, и больницы обзвонить. Да что там, у меня седые волоски начали появляться — в мои-то двадцать три. Вечером третьего дня полиция нашла его на одной из заброшек нашего города. Бледный и невыспанный, он выглядел просто ужасно… У меня сердце защемило от одного его осунувшегося взгляда, но я виду не подал. Помимо этого, по уставшему сознанию била невысказанная обида. Конечно же, дело дошло до органов опеки, и неизбежно встал вопрос о лишении меня опекунства. И тогда Тоша выдал, что я до сих пор не могу забыть. Сначала тихо заплакав, а затем уже не скрывая рыданий, мой младший братишка кинулся ко мне, намертво впиваясь своими нехиленькими ручищами и кричал, пуская влагу в моё видавшее жизнь пальто: — Нет! Только не детский дом, пожалуйста! Я хочу жить с братом! Дим… Димочка, прости меня, я больше так не буду! — я не помню, видел ли когда-то… чтобы Тоша плакал за последние лет пять. Только если коленку ушибёт ещё в детском садике. Или получит несправедливую тройку за пересказ, к которому готовился и надеялся на твердую пять. Сидевшая поодаль женщина — представитель органов опеки — лишь тихо вздохнула, наблюдая эту мучительную сценку, и поставила печать на каких-то документах. Я гладил братишку по плечам, шепча ему на ухо что-то успокаивающее, хотя по-хорошему, успокаивать надо было меня. Вот нужно было ему всё довести до предельной точки кипения… Опека не лишила меня прав, но поставила нас на учёт, из-за чего проверки нашей крохотной семьи должны были проводиться регулярно. Я расписался на выданных бумагах и растормошил задремавшего от последних событий Тошку. Он разлепил болезненно-красные глаза, глянул на меня своими карими зрачками — такого же цвета, что и мои — и тихонечко спросил хриплым голосом: — Мы едем домой? Всё раздражение от ситуации схлынуло от меня одной мучительной волной. Не знаю, братский ли это инстинкт, или уже даже родительский, но я потрепал своего непутёвого братишку по светлой макушке и низким полушёпотом произнёс: — Домой.

* * *

Антон действительно притих, как и предполагалось. От него не пахло куревом, он стал каждый день посещать колледж. Дружков его не видно было, даже если он с ними и продолжал тусить, то точно вне нашей квартиры. Обидная мысль крутилась в голове, почему же надо было довести всё до этого? Почему мы не могли жить так все вместе, с Наташей и Антоном, деля общую жилплощадь и помогая друг другу? После развода Наташа не потребовала ничего — у нас совместно нажитого и не было. А сейчас создавалось ощущение, что нас ничего и не связывало: эмоции, воспоминания, любовь… Я вернулся к тому, с чего начал — на моих плечах только работа в затхлом СТО и ни шанса на более располагающее будущее. И судьба малолетнего брата. Тоша в один вечер, когда я пришёл домой, довольно приятно меня удивил: на кухне пахло очень аппетитно, даже моя жена никогда так много не готовила. У меня сначала мысль промелькнула, что он будто что-то натворил, вот и отводит внимание. Он ведь никогда ничего по дому не делал, а тут раз — и чистота, да ужин приготовлен. — С чего ты так решил? — брат едва заметно улыбнулся, — Я просто хочу тебя порадовать и немного облегчить быт. Ты работаешь так много, а я… ну… мы же вдвоём только остались. — Интересно, чья это заслуга, — я не был зол сейчас. Наоборот, настроение после тяжёлого и выматывающего рабочего дня у меня заметно улучшилось, предвещая долгожданный отдых перед следующей сменой. Но, почему-то, эта фраза сама вырвалась. Тоша снова нахмурился, отворачиваясь к плите и накладывая мне в тарелку ароматно дымящееся жаркое. Я потёр ноющую от тяжёлых очков переносицу и подошёл к нему со спины, положив ладонь на его плечо, чтобы с ноткой раскаяния погладить его напряжённые мышцы, — Прости. Спасибо за ужин, мне очень приятно. Тошка повернулся довольно резко, я сразу всмотрелся в очертания его угловатого лица: свет с кухонной лампочки падал неравномерно, оттеняя едва заметные юношеские морщинки, а потемневшие глаза уставились прямо на меня, прожигая неотрывным взглядом карих зрачков. Как он похож на меня. Одно лицо, одна кровь, один оттенок глаз на двоих. Смотрит на меня открыто, будто что-то хочет сказать, а стоим мы так близко друг к другу, что даже шёпот покажется гулким эхом. Но Тоша молчит и взгляд отводит, неловкость так и сочится, а я решаю не обращать на это внимания. Не ходит по притонам, на том спасибо. Ужинаем мы в тишине. А на следующий день всё повторяется. Антон приходит с колледжа первый, встречает меня, как порядочная хозяюшка. В комнатах чисто, мусор выброшен. Потом он хвастается своей успеваемостью, что его хвалят за то, что взялся за ум. И семестр он окончит без двоек. Мне бы радоваться, но чувствую, будто что-то не так. Ещё и денег у меня не берёт, а продукты и бытовые средства откуда-то появляются… — Антон, признавайся, — не выдержал в один из вечеров я, — что за фигня? Ты опять во что-то вляпался, а я не знаю? Может есть что-то, что ты мне рассказать хочешь? — Дим… — Что «Дим»? А деньги ты откуда берёшь, снова торгуешь? Если так, скажи сразу, я заранее передачки собирать тебе в тюрьму начну, — я выливаю на него всё то дерьмо, которым облили меня на работе за весь день. Я понимаю, что резок, но сюсюкаться у меня сейчас совсем нет настроения. — Я не торгую… — чуть помедлил, а потом под моим тяжёлым взглядом продолжил, — я подработку возле колледжа нашёл, и там… — Серьёзно? И насколько законная? — перебил я, понимая, что довольно грубо не дал договорить, — По закоулочкам с пакетиками бегаешь? —…там всего по четыре часа в день заказы на доставку в магазине собирать. В сбермаркете. Выходит копеечка, хватает на карманные… — Извини, я… устал очень, — уже мягче тон, от того более виновато. Ну сложно мне поверить, что всё так гладко идёт, — ты молодец. Сильно не напрягайся, чтобы учёба не хромала. Я тебе буду переводить с опекунских. — Всё нормально. Воцарилась тишина, в которой под шум холодильника тикали настенные часы. Мне хотелось рассказать хоть кому-то, насколько тяжело сейчас на душе. Как я устал и как же хочется в отпуск. Раньше моё нытье могла слушать хоть Наташа. Но сейчас в квартире мы с братом одни — да в жизни своей мы друг у друга одни. Одна кровь у нас и одна судьба — сделать из Тоши человека… — Дим, — тихо обращается ко мне Антон, пока я без интереса наблюдаю, как от чайного пакетика окрашивается в охристый цвет вода в стакане, — мы можем поговорить? Я поднимаю глаза на мелкого. Сидит, руки на коленки сложив, как перед строгим папаней, который дневник заставил показывать. — Всё-таки что-то произошло, да? — Нет, — тоже макает мешочек фильтрованной бумаги с заваркой в кипяток, — это про другое. — Про что же? Братишка выдерживает театральную паузу. И всё для того, чтобы следом, понизив голос до своего хриплого баритона, выплюнуть короткое: — Я гей. Теперь уже театральную паузу выдерживаю я. Больше для атмосферы, потому что его заявление меня внутри слегка смешит. — И что? — сёрпаю чаем, будто диалог зашёл о погоде на завтра. — Ну в смысле… — теряется Тоша, возможно ожидая от меня другой реакции, — Я думал, ты осудишь, — подтверждает мои догадки. — Нет, не осужу. Осудит тебя судья на заседании, а я только приму, как факт. — Ну Дим… Я фыркаю на его недовольное от моей шутки лицо и встаю изо стола, чтобы достать нам к чаю хотя бы чего-нибудь сладкого. — Трубочки будешь? — в его бормотании слышу согласие, поэтому тянусь на верхнюю полку и выуживаю пачку вафельных трубочек с шоколадно-ореховой начинкой. Мама нас такими угощала разве что только в праздники, — Слушай, если серьёзно, будь ты хоть гей, хоть натурал, для меня важно только твоё благополучное будущее. Если это не принесёт тебе потом проблем, то мне всё равно, кого ты будешь любить. Просто будь аккуратнее, — плюхаю угощения на стол перед Тошкой, — и если тебе будет легче, то я тоже когда-то думал, что по парням. На лице брата — пантомима из пятидесяти оттенков удивления. То открывает рот в попытке что-то сказать, то закрывает, так и не придумав слов. Меня это веселит. — А как же Наташа? — в конец выдаёт он. — Что Наташа? — с хрустом надкусываю вафельное изделие, запивая сразу горячим чаем, — Я ж не говорю, что я тоже гей. У меня в твоём возрасте просто были такие мысли. И человек был, который нравился, но дальше размышлений у меня не ушло. Встретил девушку, и всё стремительно завертелось, других мыслей навалилось… Ну, и как видишь, пока что имею один развалившийся брак. Вижу, как хмурится Антон. Чтобы разбавить тему, с чуть бо́льшим энтузиазмом продолжаю: — Я это к тому, что может сейчас ты и думаешь, что гей, но всё может поменяться, возраст не тот ещё. — У меня не поменяется, — безапелляционно сообщает Тоша, потянувшись за сладкой трубочкой. — Ну… не будь так уверен. Твоя личность формируется и убеждения меняются, так что, как говорится, гуляй, пока молод, — торжественно заканчиваю я, не удержавшись, чтобы не потрепать брата по шёлковой макушке, — Только домой никого не води. — Не собирался, — фыркает Тоша, уворачиваясь от моей руки. Что ж, я не соврал. Ещё до армии я рефлексировал о своём самопознании, однако у меня-то не было никого из старших, с кем бы я мог открыто такое обсудить. Костик не был мне даже другом, всего-то ходили с ним в одну секцию по самбо. Я проходил туда не долго, до момента, пока маме совсем не поплохело от болезни. Но я помню, стоило мне только в раздевалке за ним подглядеть, или понаблюдать его чёткие и уверенные движения при спарринге, то пубертат меня совсем не щадил. Потом ещё старший брат одноклассника понравился — он очень модно одевался, ходил в красивых очках немецкой оправы и в черном кашемировом пальто, курил, как взрослый, и улыбался нам так снисходительно-мило, тонкими бледными губами, на которые я старался не засматриваться. Разумеется, я никому не признавался. Ходил со своими мыслями в голове и никуда не выпускал. А когда в армии оказался — там было совсем не до этого. Враждебная обстановка и далеко не комфортные условия, про отношение к геям там я вообще молчу. И потом уже, как Наташку встретил, то так и подумал — моя судьба. Нечего разводить сопли и строить из себя не пойми кого. Нужно жениться, оставить после себя поколения и придерживаться всех тех ценностей, которые транслирует нам общество. И я и не вспоминал потом, что когда-то был не таким. Всё казалось правильным. По крайней мере естественным. Сейчас как будто два шага назад, после одного вперёд. Мне почему-то кажется, что Тошка тоже пройдёт через такой путь осознания, но, зная его, моей задачей будет следить, чтобы он не натворил глупостей. Промелькнула странная мысль, а вдруг во время пребывания в колонии у него это однополое влечение появилось? Тюрьма на то и тюрьма — там всякое произойти может. Мне остаётся только надеяться, что это не так, и все ужасы, которые нам показывают в кино про тюрьму, обошли его стороной.

* * *

Разговор об ориентации вылетел из головы, и снова устаканились серые будни. Я начал привыкать к тому, что после тяжёлой смены меня дома встречал жизнерадостный Тоша, мы вместе ужинали и разговаривали, о чём попало. Мне нравилось слушать его рассказы из колледжа — это доказывало только, что братишка взялся за ум. Даже про его новых друзей узнал. Двое его однокурсников. По рассказам — хорошие мальчишки, приглашали Антона играть к ним в приставку. Я тогда ожидал услышать хоть какой намёк или упрёк, почему же я не куплю ему игровую консоль, но чёрт… куда делась эта его капризная составляющая, не дававшая мне покоя прежние годы? Не сдержался от едкой шутки про наркоту в кругу друзей, но попросил себе их номера, чтобы в случае черезвычайной ситуации я мог дозвониться до его круга общения. И Тоша без вопросов дал. Ах да, ещё приходила опека. В своём излюбленном стиле — без предупреждений или уведомлений, просто одним днём постучали. Я, разумеется, был на работе. Тоша не растерялся, встретил их, дал спокойно провести осмотр квартиры и сделать заключение. Это заключение мне на почту пришло потом, я в перерыве от копания в двигателе не без интереса прочёл. Больше запомнилось моё любимое: «Ребёнок следит за своей успеваемостью, круг общения достойный…». А, ну и ещё заключение детского психолога: «Мальчик привязан к своему брату, любит его, питает авторитет…» Я вспомнил единственную его фразу, сказанную ещё тогда, в колонии. Я искренне думал, что даже если он меня и не ненавидит, то хотя бы презирает, или уж точно не видит во мне авторитета. Я не понимаю, почему же тогда он продолжал заниматься торговлей наркотиками, я же всегда очень ясно ему доносил, где хорошо, а где плохо. И когда сквозь решетку переговорной он выдал сиплые слова любви, я, наверно, окончательно и бесповоротно для себя понял одно. Что в какую бы чернуху он не ввязался, он всё ещё мой младший братишка, который о жизни не знает толком ничего, а выживать приходится. Которого я вовремя не поддержал после смерти мамы, а оставил его на целый год с бабушкой, лишив возможности опереться на братское плечо. Да, я люблю в рефлексии винить во всём себя, такова моя доля, как старшего брата. Но в один день всё изменилось, развернулось на все сто восемьдесят градусов. За братской беседой мы не считали времени, а тускло освещённая кухонька располагала к откровениям. Я с неприкрытым энтузиазмом ему высказываю всю гнилую сущность отечественных поставщиков, искренне ему возмущаюсь, за что платят деньги нашему менеджеру по закупке запчастей. Тошка слушает так, будто я ему войну и мир пересказываю. Внимательно очень. Как будто мои мысли, любые, были важны. Даже про затёртые тормозные накладки, привозимые по оптовой поставке в наш автосервис. Хотя, я с такой же искренней внимательностью слушаю, как несправедливо химичка выставляет им семестровые. Наверно, таких открытых диалогов ни о чем нам и не хватало. Тут я и подумал, да спросил: — А как на личном? Появился может кто-то? — несмотря на проведённые вместе вечера, к этой теме мы ещё не притрагивались. Я не знаю, запрещённая ли это тема, но помимо праздного интереса за моим вопросом скрывается ещё и беспокойство за братишку, который так любит приключения на одно место. — Ну… даже не знаю, — мечтательно улыбается. Вот и попался, щеночек, сейчас всё расспрошу и узнаю, точно не убежишь от всех подробностей. — О-о, ну и кто она? В колледже познакомились? С лица брата улыбка чуть спадает и теряет свою мечтательность. Как будто я что-то задел, сам не понимая, чего. — Это он, — коротко сообщает брат. А я припоминаю наш разговор тем вечером. И вроде сказал же ему, что мне не важно, кого будет любить, но сам, видимо, не оставлял надежду на более благополучный исход. — А-а, тогда понятно, — отзываюсь только для того, чтобы снова не повисала в воздухе неловкая тишина, — он, ну… хороший хоть? — Ага, — смотрит на меня, окидывая беглым взглядом по лицу, потом вниз, на мои руки, покоящиеся на столе, и снова к глазам, — очень красивый. И добрый. Представляешь, терпит мой характер всегда. — Удивительно, — усмехнулся я, осознавая, что кто-то помимо меня смог его вытерпеть, и ещё в душу так запал, — давно знакомы? — Да, — Тошка теперь взглядом буравит краешек клеёнки, которую старательно пальцем ковыряет с какой-то нервозностью, — с моего рождения. До меня всё никак не доходило. И не дошло бы, наверно, без одной объяснительной, как раскалённым железом припечатанной, подсказки. Пока моё лицо корчилось в мыслительном процессе, случилось… неведомое. Рука брата скользнула по кухонному столу, горячей ладонью накрывая поверх мою. Как кипятком обдало прикосновение, я с наших рук перевёл взгляд на Тошу, с замиранием сердца отмечая, как раскраснелось его лицо, а выражение — как у смертника после озвученного приговора. Даже слышу едва различимо его участившееся дыхание и лёгкое подрагивание пальцев, которыми он впился в мою расслабленную ладонь. Я, видимо, слишком долго нахожусь в застывше-офигевшем положении, потому как сквозь шум в ушах слышу скрип стула и босые шлепки ног об плитку. А затем накрывает, как пеленой, застилая перед собой всё трезвое обозрение картины. Тоша садится на мои колени — разрешения ему не требуется — одним наглым движением вздёргивает вверх мой подбородок и впивается своими молочно-нежными губами в мой распахнутый от удивления рот. Я застыл, даже не знаю, куда деть руки, они так нараспашку и зависают в воздухе поодаль от льнущего ко мне тела. Брат целует меня, как в последний раз — я даже не знал, что он так умеет. Нежно посасывая то нижнюю, то верхнюю губу, цепляя языком в непристойно-ошеломительном танце мои дёсна. Прижимает ближе за затылок, даже не намекая на пути отступления. А на выдохе обжигает, словно горячая печка в минус тридцать — контрастно и жгуче. Моё тело становится ватным, а в происходящее я слабо верю. Ни оттолкнуть, ни спихнуть его напористые прикосновения, будто он слиться со мной хочет. Глаза закатываются на выдохе и я… с тяжёлым дыханием позволяю ему продолжать эту томительную экзекуцию до одного момента… Пока в мой живот не упирается твёрдное подтверждение того, что весь мир минуту назад сошёл с ума. Всё, на что хватает сил — это просунуть между нашими слипшимися телами руки, упереть в крепкую грудь и с нажимом отодрать от себя это наваждение. Тоша разлепляется от моих губ с характерным чмоком и я только сейчас понимаю, что стоит не только у него… Черт! — Антон! — я смаргиваю с себя осознание происходящего. Перед глазами всё та же пелена. Либо же от нашего дыхания запотели стёкла моих очков. — Прости… — решается на хриплые раскаяния Тоша, всё ещё сидя на моих коленях. — Это шутка такая? — откидываю несильно Антона в сторону, чтобы не плюхнулся на холодный пол, встаю, ощущая как снова подступает кровь к отмершим конечностям, будоража сосуды. — Нет… я люблю тебя, Дим. По-настоящему. Ты — мой любимый, — обречённо поясняет мне братишка, и опускает голову, как пристыженный двоечник у доски, — Я почувствовал это ещё до того, как ты ушёл в армию. Мне тебя так не хватало! Я не знал, что мне делать с этими чувствами, не мог долго принять… Как брата я тебя тоже люблю, но и… — Погоди, — знать продолжение после этого «но» мне не хотелось. По крайне мере потому, что сейчас у меня внизу ещё горело стыдным возбуждением после этого убивающего во мне всё живое поцелуя. Одно моё движение — и я рухну в пропасть, — Ты же понимаешь, что это бред? Ты запутался, потому что начал испытывать влечение к своему полу, а я просто… — Нет, — прорезался голос Антона, — я не испытываю влечения ни к кому, кроме тебя. Я ведь… дрочил на тебя ещё в колонии. Вот так просто. Раз и всё. А у меня мало того, что сердце ходуном заходило, в висках ещё неприятно-болезненно застучал пульс. — И поэтому ты продолжал барыжить? — невысказанная обида льётся из моего голоса, — Устраивал тут не понятно что, превратил мою с Наташей жизнь в ад? — действительно. Я ругаю его даже не за то, что он полез целовать брата, а за то, что с одиннадцати лет он никак мне свою любовь не проявлял — да какая бы она ни была! — а только набрался проблем с законом. — Прости, Дим! — если бы я знал, что он умеет так извиняться. Стоит, переминается с ноги на ногу, пока я отпятился до кухонной стойки, — Я не мог иначе… когда маме стало совсем плохо, я увидел, что можно заработать, разнося шмаль по адресам. Первый раз мне заплатили очень много, для меня, пиздюка, пять тысяч рублей были огромные деньги! Я купил маме ампулы с лекарством, на которые ей в то время не хватало… а потом… — А потом ты загремел в тюрьму! — я запоздало понимаю, что меня от ушей до пяток пронизывает каким-то стыдом. — Да, загремел! — карие глаза-блюдца заблестели солёной влагой, а у меня от такого зрелища во второй раз щемит сердце ноющей болью. — И мне было там ужасно! Как в аду! Я вспоминал о тебе, потому что ты даже после армии от меня не хотел отдаляться, был для меня лучшим старшим братишкой, а я… а мне стыдно было перед тобой блеять! Я-то тебя люблю не только, как брата… Последние слова утонули в шумном выдохе. Тошка видит, как я шокирован — как оголившийся нерв. Подходит аккуратно, хищно, а мне пятиться некуда. Охватывает моё лицо, наплевав на мои слабые попытки отстраниться, и снова впечатывается губами. На этот раз я вижу всё предельно отчётливо: как прикрылись его веки, а из-под них соскользнула предательская слеза, прокладывая влажную дорожку вниз по щеке, как надломились его брови в безмолвной мольбе. Поцелуй я разорвал так же быстро, как он и начался, не дав нам и пяти секунд. — Это неправильно, — я больше не смотрю в карие зрачки-зеркала, где плещется моё собственное отражение. — Дим… — Иди к себе в комнату, — не узнаю свой голос, низкий и с необычной хрипотцой. Вижу, что мнётся на месте и добавляю уже отчётливее: — Сейчас же. Тоша не хочет. Я вижу это по его упрямому, твёрдому взгляду, однако выдерживаю этот короткий раунд в гляделки, и он сдаётся. Уходит молча, и хлопает дверь в комнату. А я остаюсь в остывшей кухне один на один с поганым осознанием, от которого я не спрячусь даже в собственной квартире. Я не могу ненавидеть брата — мне кажется, я не умею, у меня нет такой функции. Зато огромный опыт в самобичевании. Я отхлёбываю остывшый чай из кружки — переваренный и горький, как мои теплящиеся в сознании любовь и сострадание к Тоше. Смываю остатки тепла чужих губ. Но из сознания это уже не смыть. Может, это наваждение упорхнёт от меня с отступлением ночи…

* * *

Я стряхнул пыль с потёртых перчаток. По графику работать в мастерской я должен до восьми вечера, однако стрелка на часах уже давно перевалила за десять. Первый раз меня так серьёзно задерживают на работе. Что больше всего меня убивает в нынешних страховых компаниях, так это полное отсутствие понимания процесса ремонта. Когда тебе, буквально, пихают на починку тачку с разбитым вдребезги бампером — это работа явно не на один день. Но накладная директором подписана, а я всего лишь рабочие руки, которые должны эту рухлядь в божеский вид привести. Мой сменщик тоже недовольно кряхтит над задачей, и мы вместе проклинаем всех, кого только можем вспомнить. Я отписал Тоше, что задержусь, попросил меня не ждать и спать ложиться не поздно, ему завтра на учёбу. С братом мы… не то чтобы совсем перестали разговаривать, но в его присутствии слова из меня прорезаются колючими силками. Антон пытался поначалу делать вид, что не замечает моей отстранённости, так, словно ничего и не произошло. Но вскоре гробовая тишина стала нашей спутницей за столом, а неловкие движения сопровождали в любом уголке квартиры. Я чертовски хочу, чтобы этот негласный бойкот закончился и мы вернулись… в прежнее общение? В то прежнее, какое помнил я. Но очевидно, что с этими недомолвками и запретными чувствами Антон обрубил ту нить, связывающую нас не только, как братьев, но и сожителей. И всё же я благодарен, что он хотя бы не шманается по подъездам с закладками. В двенадцатом часу я оказываюсь дома. Ноги болят страшно, поясницу ломит на любых движениях, а суставы неприятно саднят. Замечаю, что на кухне горит свет, и без особого удовольствия нахожу там дрыхнущего за столом Тошку. Ну конечно, с чего бы ему отличаться послушанием? — Эй, Антон, — тормошу его за плечи, заставляя подняться и нехотя разлепить глаза, — ты какого чёрта здесь уснул? — Извини, хотел дождаться, — потирает заспанное лицо, смотрит на меня и жмурится от кухонного света. — Я же сказал тебе не ждать, — кидаю взгляд на плиту, там в контейнере стынет ужин. Он ждал меня, приготовив нам еду. Кроме обречённо-матерных слов в голове ничего не появляется, — Живо дуй в кровать. — Дим… — выдыхает брат, когда я чувствую его лёгкое, словно крыло бабочки, касание на своей коже. Руку не отдёргиваю — может из-за усталости, а может потому, что такое прикосновение у меня рассылает по всему телу непонятные ощущения. Мой заботливый младший братик… — ты опять очень устал… — Вот именно. Поэтому спать иди и… — хочу добавить «и не выёбывайся», но язык сам мне не даёт этого сделать. Тоша — святая невинность, без задней мысли ослушался меня, чтобы встретить с поздней переработки. Поэтому я прошу только: — Пожалуйста. Я тоже умываюсь и спать, поздно уже. Пальцы скользят по моей руке вверх, будто проверяя электропроводки на напряжение. Я дёрнулся, но от его ловких рук уйти не смог. Тянет где-то под ложечкой, когда он становится ко мне на расстоянии жалких сантиметров и второй рукой синхронно проводит по моим плечам. С нажимом по закостенелым косточкам, так правильно пристраивая большой палец между сплетением мышц. Чувствую себя невероятно слабым от его уверенных прикосновений. Одной секундной по телу пробегает приятная волна, но затем я отстраняю его, слишком резко в сравнении с плавными движениями до. Но брат перебивает мои попытки возразить: — Иди ляг к себе, я тебе сделаю массаж, — предложение граничит с безумием. Потому что, по крайней мере, я бы сейчас душу продал лишь за минимальное облегчение боли в спине. Но ладно бы мне предложила жена, но брат… который питает ко мне неправильные чувства… создаётся ощущение, будто я совершаю какой-то грех. Но всё что я делаю, силясь не свалиться от усталости, так это умываюсь в раковине, избавляясь от последних частичек пыли, хотя уже мозг, кажется, ею забит доверху. Плюхаюсь на свою полутороспальную кровать — когда-то нашу с Наташкой — и дремота уже подступает, опускаясь на отяжелевшие веки. В комнату заходит Тоша. Гаснет лампа, оставляя нас в пронизывающем освещении лунного света. Подходит робкими шажками к кровати — можно подумать, словно убийца крадётся незаметно, чтобы занести над чужой грудью кинжал. Да даже если бы мне сейчас и ткнули под рёбра — думаю, всё равно бы уснул. Пусть уже не временным сном, зато без капли былой усталости. Но рука Антона давит на плечо, заставляя перевернуться и лечь на живот. В слабых потугах шепчу что-то вроде «Не надо», но оно так и остаётся висеть в воздухе, пока я не почувствовал, как с приятным давлением его пальцы прошлись по позвоночнику. Сглатываю облегчённый стон, отбрасывая все мысли и отдаваясь ловким пальцам брата. Просто невыносимо приятно, когда ладонь с нажимом гладит вверх по пояснице, разгоняя закоченевший кровоток. Мажет ощущениями от его тонких, но уверенных пальцев, вминающихся в зажатые мышцы, расслабляя всё тело и заливая в мозг что-то наподобие вязкого киселя, в котором утопает мысль о том, что мы, вроде как, друг друга сторонимся. Сколько он так мял мою спину — сказать сложно, я периодически проваливался в дремоту. Только под конец я почувствовал его невесомый поцелуй возле уха. И как разбежалась толпа мурашек по всему телу. А затем тихие отдаляющиеся шаги. *** Меня бесит эта витающая в воздухе недосказанность! Каждое моё столкновение с братом — щемящая душу тишина, но глаза не убегают от чужих глаз, а взгляд не отлипает от тонких мягких губ, чей вкус я помню даже спустя полтора месяца. Тоша больше ко мне не лезет. Ни с расспросами, ни даже со своими излюбленными мимолётными касаниями. И мне бы радоваться: оценки у него хорошие, домой возвращается до одиннадцати, а в квартире бардак не задерживается дольше одного вечера. Но только я теперь снова чувствую себя одним на всём свете — он больше не разговаривает со мной по душам, я не слушаю его долбанутый смешок и матершинные ремарки в рассказах. И я больше не выкладываю ему, что у меня на душе. А хочется… Ещё я скучаю по маме. Она была очень мудрой и до конца поддерживала меня в любых начинаниях. Может, узнай она нашу ситуацию… она бы сказала чего дельного… Подсказала бы, что мне делать, ведь я старший. Это я должен решать проблемы, но я чувствую, как всё меньше у меня на это сил. Теперь я «типичный взрослый», как выразился когда-то маленький Антошка, наблюдая, как я ещё будучи в школе подрабатывал у знакомого курьером. У меня только одно: работа-дом. И ладно, была бы семья, жена, дети, может я чего-то и значил для общества. Сейчас я чувствую, что единственный смысл бесконечного пробуждения на выматывающие смены — это Тошка. Просто надеюсь, что он не повторит моей судьбы. Я предпринял попытку в душевный диалог одним вечером. Даже повод нашёл: у Тоши скоро день рождения. Через неделю. — Привет, Тош, — вообще, это ласковое обращение я позволял себе только в мыслях о нём, поэтому сейчас это звучало подозрительно-неловко. — Привет. Как работа? — Антон удивлённо приподнимает брови, отложив к краю кровати в мягкой обложке «Собачье сердце» Булгакова. Я пропускаю в голове ироничный смешок. Я хоть раз после колонии видел его с книгой? И его комната всегда была такой чистой, без развязного дыма и разбросанных вещей?.. — Нормально, выходных поставили побольше на неделе, — решаю не стоять неловко в дверях и подхожу ближе, чтобы присесть рядом на заправленную постель. Вижу что он улыбается, смотря на меня, — чего? — Ничего. Видимо что-то случилось, раз ты первый заговорил, ещё и пришёл, — Тоша кладёт книгу на письменный стол, закладывая на недочитанной странице бумажку. Я слежу за его действиями и не понимаю, почему рядом с ним воздух вокруг снова стал меня душить. — Ты сам тоже… — понимаю, что если поставить себя на его место, я бы тоже избегал все неловкие разговоры после случившегося. Мысль бьёт по только успокоившейся после нурофена голове тяжким осознанием. Ведь Тоша ещё подросток, а у подростков есть много защитных механизмов психики перед стрессом. Если раньше он защищался от своих эмоций куревом и тусовками, то сейчас он… замкнулся в себе… — Да. Сам, — выдыхает брат, подтягивая колени к груди, кладёт на них подбородок. Смотрит выжидающе: — так что ты хотел? — Я просто… у тебя день рождения скоро, — решаю перевести тему, чтобы не ляпнуть о том, как я скучаю по нашему… да просто по нам, — хочу узнать, что тебе подарить. — Хм… — тихонько хмыкает брат. Выдерживает какую-то таинственную паузу, и я уже даже готов соглашаться на какую-нибудь дорогую игровую приставку или навороченный компьютер, как Тоша тихо выдаёт, — а если я попрошу… тебя? Я поперхнулся про себя, либо же моё сердцебиение на секунду дало сбой. Он всё ещё думает об этом… Ну конечно, если он думал обо мне ещё с одиннадцати лет… — Тош… — я не знаю, что ему ответить. Потому что сказать ему, что я уже и не вижу ничего такого, чтобы подарить ему хоть каплю своей любви, последние клетки мозга, отвечающие за рациональность, мне не позволяют. Мы же и в детстве обнимались, и в щёчку он меня целовал, да бывало что и в губы чмокал. И меня, и маму. Только вот где эта грань неправильного, перейдя которую, мы сможем стать счастливыми? — Ладно тебе, я шучу, — видя моё замешательство сжаливается брат, — дари, что хочешь, я всему буду рад. Вон, — указывает на лежащую неподалёку книгу, — хочу у него прочесть «Мастера и Маргариту». В школе, понятно дело, я всё это пропустил. Но роман зафорсенный, и все хвалят. Хочу почитать. Вот так новость. Даже какое-то время думаю, что это шутка, пока он после повисшей тишины не берет обратно в руки книгу, открывая там, где остановился. — Хорошо, — киваю больше для себя, насильно отводя взгляд от опушенных очаровательно ресниц и сомкнутых в размышлении губ, — но если что ещё захочешь или надумаешь — скажи, — получаю слабый кивок в ответ и понимаю, что попытка в диалог окончена. На кухне я гоняю чай в неслабых размышлениях. Если б кто сказал мне, что два брата могут так любить друг друга — я бы просто не поверил, назвав это абсурдом. Но меня настораживает, даже больше пугает, что всякий раз, как я рефлексирую об этом, я всё больше пытаюсь найти любые факторы или отговорки, чтобы не думать о том, как это может быть мерзко или неправильно. Будто свыкаюсь с неизбежным — ведь существует всякое, о чем мы можем даже не догадываться. И если только… если это останется в стенах нашей затемнённой квартиры… Ночью я просыпаюсь не то от кошмара, не то одурманивающего наваждения. Спина мокрая, а на лбу выступила испарина. Засыпал я без успокоительных, думал, что сам справлюсь со своей капризной нервной системой… Невольно ощущаю, как тянет внизу жаркой тяжестью. Ну да, куда без этого, я же теперь совершенно один, наедине с неоднозначными мыслями и опьяняющим желанием. Плюю на таблетки, закутываюсь сильнее в жаркий кокон одеяла, а рука сама тянется вниз. Стыдом пробирает до кончиков пальцев, когда фантомно ощущаю знакомые губы, которые не раз уже мелькали в мыслях и никак не покидали воспоминания. Как наливается возбуждением член под тканью трусов лишь от одного сладко-запретного образа. Я не могу себе запретить. Не получается прогнать ночной морок, в котором я представляю, как мой родной младший брат смотрит на меня преданными глазами — тем взглядом, который я запомнил из нашего детства, как невесомо его губы спускаются с моих ниже, к шее, там, где бьётся лихорадочно жилка под тонкой кожей. Как повторяет без конца слова о том, как он любит меня… а я… Выдыхаю в подушку, запуская руку в трусы, обещая проклясть себя чуть позже… как только наслажусь этой постыдной пыткой сполна. Рука сначала медленно оттягивает кожицу на изнывающем члене, а палец с мягким нажимом проходится по уздечке, пока мозг посылает воображению навязчивые воспоминания о его горячем и мягком языке. О том, как у меня получается отбросить все предрассудки и поцеловать Антона так же страстно и напористо, как смог он. Как же это одновременно опустошающе стыдно, и с тем до дрожи в ногах сладко-томительно. Я не хотел с таким неиспитым возбуждением даже свою жену… Рука двигается всё хаотичнее, будто вот-вот включится свет и мама, зайдя в комнату, застанет своего пубертатного сыночка за самым горячим. Кончаю, с трудом сдерживая рвущийся стон — не то возбуждения, не то отчаяния. К горлу подкатывает противный ком, а в глазах уже собирается влага, пока под ложечкой снова очень мерзко тянет. Я действительно ужасный старший брат и никудышный опекун. В саморазрушающих мыслях долго не утопаю, потому что предательский сон снова сковывает сознание, словно вырубая во мне все лампочки…

* * *

— Димон, чего в облаках витаешь? — на плечо опустилась тяжёлая ладонь, вырывая меня из меланхоличных размышлений, — Там подогнали на починку сцепухи, возьмёшь? — Да, — ставлю на стол бумажный стаканчик с недопитым горьким эспрессо. Вообще, мне нельзя кофе. У меня, вроде как, сердечная недостаточность, если верить заключениям врачей многолетней давности. Я и сам этот напиток не очень-то и люблю, но сейчас без него я буду просто ходячим зомбаком, — а нам привезли запчасти? — Да там не потребуется, — Володя плюхается рядом со мной за кухонный столик нашей подсобки, — по сути, у мужика тачку не смазывали лет десять, там чутка поковыряйся, и можно пятак отстегнуть. — Окей, — смотрю на часы, уже близится к концу моя смена. Послезавтра у брата день рождения, и я смог урвать выходной, чтобы смотаться в ближайший торговый центр и прикупить чего-нибудь. Вот только ломал голову я долго и безрезультатно, — Володь. Вот ты что бы подарил шестнадцатилетнему парню? — Ты для мелкого интересуешься? — уточнил мужчина, размешивая в пластиковой тарелке заварную лапшу. — Да. У него послезавтра день рождения, а он книгу попросил. — Книгу? — фыркает Володя, — Даже не денег? Я отрицательно мотаю головой. Не скажу же я ему об ещё одной Тошиной просьбе, о которой я до сих пор не могу отозваться однозначно. И которая мне стыдным наваждением уже даже ночью мерещится. — А он, может, до этого чего просил. Велосипед там, или что-то из своих увлечений. — Не-а, — обречённо выдыхаю я, осознавая, что даже особо не знаю, чем увлекается Тоша. — Хм, — задумывается Володя, — а тебе самому что дарили в подростковом возрасте? Сказать легче, чем вспомнить. Я не ждал подарков просто потому, что понимал, какие это бессмысленные траты из нашего без того скудного бюджета. Помню только, что мама каждый день рождения готовила для нас самый обожаемый сметанный торт из детства. Не сказать, что он был по-особому навороченный — бисквитные ванильные коржи с прослойкой из сметаны и сахара. Иногда добавлялось какое-нибудь варенье. Но несмотря на это, я души не чаял в её угощении. Даже больше чувствовал, сколько мама вкладывала в него любви к нам. От того он, наверно, и казался самым вкусным на свете… — Мы не очень богато жили, так что особо ничего не дарили, — всё-таки ответил я. — Ну слушай, — начинает мой сменщик, выдержав раздумчивую паузу, — зная его характер и тот факт, что он уже к шестнадцати отсидеть успел, я бы ему денег не дарил, — ну естественно, можно подумать, что он на шмаль потратит, вот только я уже окончательно поверил в то, что Тоша с этим завязал, — моему сыну вон в том месяце четырнадцать исполнилось, мы с женой долго не гадали. Он нам все уши прожужжал про эти их оригинальные конверсы, или как их там. Ну мы подумали, кроссовки так кроссовки, а они нам в копеечку так вышли. За пятнадцать тысяч одна пара, представляешь? — Представляю, — без интереса отозвался я. — Ну так к чему я, подари какие-нибудь башмаки модные, или одёжку присмотри, в чём сейчас молодежь ходит. Сильно на бренды не траться, чтобы он там не перепродал ещё. Что-то удобное и приличное сойдёт. — Спасибо, — я подумал, что можно будет и обмозговать эту идею, — я в мастерскую. — Окей. Завтра выходной у тебя? — Нет. Послезавтра, — как раз уже в день рождения брата. — Понял. Ну давай. Вечером я особо неловко себя чувствовал перед Антоном. В моей голове будто всё это время прорастала одна решающая мысль, которая изо дня в день питалась моими размышлениями. Какой-то сдвиг по фазе, с учётом того, что уже даже по ночам мне снится только он. Многое теперь открывается под другим углом и уже не кажется мне таким неправильным, я начал больше всматриваться в детали. И то, с какой одинаково ласковой, едва заметной улыбкой меня встречает Тоша. И то, с какой готовностью он ждёт, когда я спрошу, как прошёл его день. Как мило он морщит нос от слишком горячего бульона, какие крепкие на самом деле его руки — он совсем не хлюпик. Всматриваюсь в родные черты лица и понимаю для себя, что он — моя копия. Но вместе с этим Тоша совершенно другой человек, я разглядываю в нем всё больше красивого и доброго юношу. Ответственного и без тени былой инфантильности. И если на секунду закрыть глаза и позволить себе представить… то я словно возвращаюсь в тот период, когда не понимал, а правильно ли любить не по нормам? Мимолётное ли это чувство, или я действительно могу желать кого-то так сильно и необъяснимо… Но разум мой — враг мой, и с этим главный отрезвитель. — Антон, у тебя послезавтра во сколько пары заканчиваются? — ловлю себя на том, что даже не притронулся к своей тарелке, а только беспрестанно разглядываю сидящего на табуретке с подогнутыми коленями Тошу. — В четыре, — поднимает на меня глаза, отправляя ложку супа в рот, — а что? — Ну как что, — запинаюсь, потому что предложение, которое я хочу озвучить, для меня наполненно каким-то интимным смыслом, — у тебя день рождения, и я… хотел тебя сводить куда-нибудь. Если хочешь в ресторан или парк аттракционов, то я заранее… — А мы можем дома? — перебивает меня Тоша, — вместе посидим, как раньше… фильм посмотрим, суши можно заказать. Я угощаю. — Да, давай, — выдыхаю я, чувствуя, как потихоньку отступают все те границы, которые я себе понаставил, — только я сам закажу. Это же твой праздник. — Угу, — смотрит на меня и замолкает. А я чувствую необъяснимую тягу сейчас пододвинуться ближе и провести по светлым волоскам на затылке, ткнуться туда губами, чтобы вдохнуть родной аромат. Словно просыпаются во мне все незакрытые когда-то гештальты, наталкивая на одно предельно важное решение. Поэтому я поддаюсь этому наплыву и встаю совсем рядом с Тошей. Брат не понимает, что происходит, пока я не обнимаю его, вжимая голову в себя, и не наклоняюсь, оставляя лёгкий поцелуй в его мягкие волосы. Теряется он всего на мгновение, потом с расслабленным выдохом обнимает меня в ответ. И в эту секунду наша маленькая кухня словно пропитывается тесным уютом, будто стены вокруг — тускло освещённая берлога, где есть только мы друг у друга, и никто нас не увидит. — Ты же понимаешь, что дороже тебя у меня… никого, — слышу себя, как издалека. — Угу. И у меня, — получаю коротко в ответ.

* * *

С наступлением выходного я просыпаюсь, когда Тоша уже умотал в колледж. Чтобы не медлить, решаю сразу пройтись по торговому центру недалеко от дома. В книжный я заскочил первым делом — взял издание бессмертной классики Булгакова в красивом подарочном переплёте. И, уже на кассе, решил оформить подарочный купон магазина, вдруг ему ещё что-то прочитать захочется. Но вот уже в бутиках одежды я начал теряться. Я не особо знаю о его вкусовых предпочтениях — в основном только наблюдаю, как он носит безразмерные толстовки или растянутые майки с трениками, вроде стандартный подростковый набор. В глаза мне бросилось объемное худи неброского красного цвета, по краям расшитая в виде неосторожных драных обрывков — видимо, подростковая мода в обносках ходить, хмыкнул я. Спереди красовалась красиво оформленная надпись «My home is where you are». Может, такое и не дарят братьям, но мне почему-то навеяло наш домашний уют, который не так давно устаканился в нашей квартире, и я запоздало понимаю, что не совру, если подарю ему её. Тоша действительно и есть мой дом. Мой выбор, который я сделал ещё с самого начала, с его рождения, и продолжаю делать. Моя ответственность и моё будущее. На обратном пути заказываю роллы прямо в киоске на фудкорте. Беру всего и много — чтоб с запасом. Гулять так гулять. Решаю устроить полноценный праздник и покупаю ещё небольшого объема тортик. И две свечки с цифрами «1» и «6». Хочу, чтобы у него не было воспоминаний о том, что когда-то в его день рождения не хватало денег на полноценный праздник. И со всеми набранными пакетами возвращаюсь домой, пока время ещё не приблизилось к четырём часам. Коробки с едой выгружаю на кухню, торт в холодильник, а вот подарки пока складываю в комнату. Ожидание сменяется небольшим волнением. В половине пятого слышится лязг ключей, и отпирается входная дверь. В коридоре эхом раздаётся звонкий родной голос, и я подрываюсь, чтобы пойти встретить брата. — Да, спасибо. Спасибо, буду. Нет, не в колледже, уже домой пришёл. Пока нет. Ну ба, давай потом. Угу, заеду. Угу. И я тебя, — Тоша заканчивает телефонный разговор, а я уже мнусь в прихожей, наблюдая, как он снимает с себя верхнюю одежду. — Привет… — подхожу ближе, забираю его куртку и вешаю на крючок. Слова из меня лезут сквозь непонятную скованность, поэтому я ловлю мельтешащего у двери брата за руку и привлекаю к себе, чтобы… Чтобы вдохнуть весеннюю свежесть, которую он принёс с собой с улицы и пробасить куда-то в его вихристую макушку: — С днём рождения, братишка. Тоша обнимает меня в ответ так же крепко. Он несильно ниже меня, но по моим слабым ощущениям даже покрепче. Минутная пауза в братских объятиях неловко затягивается, мне уже даже кажется, что Тоша слышит, как в тишине пустой квартиры гулко бьёт моё сердце по рёбрам. Он не отстраняется, только поворачивает голову так, чтобы его обжигающее дыхание касалось моей шеи и нежной кожи над ключицей, и таким блаженным тоном отзывается: — Спасибо… Я уже с порога чувствую этот паназиатский аромат, — хихикает в мою шею, а я силюсь не свалиться от охватившего позвоночник табуна мурашек. — Да. Я два сета взял, — киваю в сторону кухни, хотя в нашем положении это странно. — А что так много? — Тоша первый отрывается от меня, а я пихаю непонятно откуда подступившее разочарование куда подальше. — Ну, а почему бы не нажраться до отвала, — хмыкаю, провожая взглядом каждое его движение, — иди руки мой. Пока мы поедаем роллы один за другим, Тоша рассказывает мне, как его поздравили в колледже, и как он с трудом отвертелся от сомнительного чаепития в его честь. — А почему с друзьями не хотел посидеть? — спрашиваю я, убирая остатки роллов в холодильник. Да уж, обжираловку мы устроили по полной, но ведь для этого и существуют праздники. — Я хотел к тебе поскорее, — выдаёт Тоша, а я так и застываю с открытой дверцей холодильника. — Понятно, — отвечаю на автомате, достаю из пластиковой коробки тортик и вскрываю упаковку со свечками. Чиркаю спичкой и загорается фитилёк, держа на себе тонкое пламя. Сажусь на стул рядом с Тошей и ставлю на стол праздничный торт. Вижу, как мелькает в его глазах огонек свечи, а лицо расплывается в удивлённой улыбке. Переводит взгляд на меня, и я действительно понимаю, за что готов был продать душу — чтобы он смотрел на меня так, по-родному, искренне и открыто. Чтобы всегда улыбался, и в жизни ему не пришлось больше сталкиваться с насилием или беззаконием. Я продираю горло, чтобы начать свой запоздалый монолог: — Тебе сегодня шестнадцать, Тош. Несмотря на то, что нам рано пришлось повзрослеть, ты для меня остаёшься моим лучиком надежды, что и завтра, и послезавтра нас ждёт беспечальное будущее. Ты очень сильный и мужественный, мне очень приятно наблюдать, как ты взрослеешь и умнеешь. У меня нет никого ближе тебя, поэтому… Чтобы всё, о чём ты мечтаешь, сбылось, вот… — протягиваю к нему торт с двумя свечками в виде цифр, — загадывай желание. Я уже не чувствую неловкости и отметаю все сомнения, когда Антон задувает свечи, прикрывая глаза, а я тянусь к его лицу, чтобы… оставить короткий, но многообещающий поцелуй на его податливых губах. Вложить в этот жест весь мой накопившийся страх и неиспитую нежность к нему. Тоша удивлённо распахивает глаза, неверяще прожигая меня взглядом. Я тихонько улыбаюсь его реакции. — Это же… — сипит он, на что я своевременно поддакиваю: — Да. Но это не главный подарок, сейчас… — встаю из-за стола, оставляя шокированного Тошу сидеть на кухне, а сам возвращаюсь из комнаты уже с завёрнутым в целлофан подарком, — это тебе. Тоша, так и не проронив ни слова, открывает упаковку. Сперва достаёт книгу с оставленным в ней сертификатом и очень по-детски улыбается. Словно мы вернулись в то время, когда его ангельская улыбка могла освещать всё пространство вокруг без лишних лампочек. Затем достаёт яркую толстовку и вертит в руках, разглядывая весь принт. Читает надпись, пока я, затаив дыхание, наблюдаю за всеми его движениями. Он смотрит на меня, а в глазах блестит влага. Не то от счастья, не то от недоверия. Он встаёт со стула, чтобы одним движением снять свою кофту, оставшись в майке, и следом надеть подаренное мной красное худи. А я ловлю себя на том, что разглядываю все на мгновение открывшиеся изгибы его тела… и засовываю пока подальше желание охватить гибкую поясницу, пройтись губами по крепкой груди… Имею ли я сейчас право… Но из сомнений меня вырывает приглушённый полушепот брата: — Оно… безумно красивое, — стоит передо мной в этой толстовке, счастливо улыбается, пока я размышляю о том, как же чертовски она ему идёт. Киваю, не в силах разорвать наш зрительный контакт, а Тошка… подходит ко мне вплотную для того, чтобы осторожно, словно спрашивая разрешение, пересесть на мои колени. И я… не отталкиваю. Только охватываю руками его со спины, чтобы ему удобнее было на мне разместиться. — Нравится? — спрашиваю, сглатывая, потому что с темнеющими за окном сумерками наша кухонька погружается в уютную тишину. — Очень… спасибо, Дим, — проводит рукой по волоскам на виске, пальцем гладит по скуле, пока я продолжаю смотреть на него, как под гипнозом, — но я хотел бы получить… самый важный для меня подарок. — Он твой, — я закинул голову, гипнотизируя уже его губы. Переместил ладонь со спины на заднюю сторону шеи, будто притягивая ближе… — Дим… а ты… — медлит Тоша, пальцами аккуратно снимая мои очки и откладывая на стол. — Да, — выдыхаю, чувствуя долгожданную мягкость на губах. *** В потёмках комнаты стены больше не давят, а воздух вокруг пропитан нашим шумным дыханием и шорохом одежды. Рука оттягивает чужие волосы, чтобы с громким причмокиванием оторваться от жадных губ, заглянуть в лицо, поймав абсолютно расфокусированный Тошин взгляд, как он вдыхает через рот позабытый обоими кислород. И всё для того, чтобы напомнить себе — как чертовски красив Антон. Он словно моя усовершенствованная копия — русая чёлка спадает на скуластое лицо, в родных зрачках с насыщенным кофейным оттенком плещутся океаны нежности, он смотрит на меня, как на восьмое чудо света, до бунтующих бабочек внизу живота. Стоим мы, тесно вжимаясь друг в друга на пороге комнаты, я — облокотившись о стену, а Тоша — на меня. Чувствую, как рука больше не контролируется моей волей, а только беспрепятственно скользит по родному телу, очерчивая линию позвоночника, торчащие лопатки и гибкую поясницу. Тоша отзывается на каждое моё прикосновение, приподнимается на носочки, словно котёнок, добирающий крохи ласки. Как же приятно осознавать, что сейчас мы с ним близки, как никогда. Я люблю своего братишку, и если бы выбор встал отдать свою жизнь за его счастливое существование, я не колебался бы и минуты. Долго размышлять Тоша мне не даёт, снова жарко целует приоткрытый рот. Я вздрагиваю, когда его рука накрывает мой ноющий стояк, мычу ему в губы и подаюсь его ладони. Брат целует меня в шею, облизывает кадык, и я запоздало замечаю, как он опускается передо мной на колени, задирает футболку, чтобы влажно поцеловать ещё и возле пупка. Дрожью бьёт всё тело, когда его горячий язык скользит по дорожке живота, а пальцы поддевают резинку моих штанов. — Стой, — вырывается хрипло из меня, хотя останавливаться мне, честно, не хочется совсем. Но я хватаю брата за пальцы, не давая ему пойти дальше, — ты чего делаешь? — А разве не очевидно? — Тоша лицом потирается о твёрдую выпуклость в штанах, а мне серьёзно начинает не хватать воздуха, — Хочу тебе отсосать. Нельзя? — З-зачем, — запинаюсь я от одного его уверенного тона, какие слова он произносит… — Давно хотел. И смотрит на меня, прожигает неотрывным взглядом, что я сказать ничего не могу, и Тоша принимает моё безмолвие за согласие. Чёрт. Мне даже жена ни разу не делала минет, я знаю о таком только из порно, надыбанного ещё лет в четырнадцать любопытными одноклассниками. Поэтому я уже особо не сопротивляюсь, когда брат сдёргивает с меня штаны с трусами и берёт в руку налитый кровью член. Я прикусываю губу, чтобы устоять на месте. Чувствую, что кровь прилила ещё и к щекам, когда зажмуриваю глаза от щекотно-приятного прикосновения его языка к самой головке. Напрягаюсь весь, как натянутая струна, а Тоша не останавливается. Держит член, поддрачивая у основания и обсасывает, облизывает нежную кожицу крайней плоти. Перед глазами уже пляшут цветные искры, и я всё-таки пропускаю задушенный стон, когда брат берёт мой член глубже в свой горячий и мягкий рот. Как же это чертовски приятно! Я мычу, пытаясь не толкаться глубже в желанную тесноту, а Тоша будто понимает без слов, что нужно. Обхватывает ствол губами и скользит приятно языком, делая фрикции всё быстрее и быстрее. Я словно улетел в какой-то астрал, всё ощущается чертовски нереальным, пока на одном, особо глубоком движении Тошка не закашливается. Веки разлепились, и я судорожно отрываю его лицо от своего паха, заглядывая в его наполненные слезами родные глаза. — Тошка… прости… прости! Неприятно? — шепчу, пытаясь уловить в его лице хоть каплю разочарования, но брат призывно облизывается, проводит язычком по припухшим губам и неотрывно смотрит в мои глаза: — Вкусно. Меня снова простреливает остро-болезненное возбуждение, и я наклоняюсь к Тоше, прихватываю его губы своими в щемяще нежном поцелуе, в котором плещется вся моя любовь и весь мой вселенский стыд. Тоша углубляет поцелуй и поднимается на ноги, тянет меня к своей кровати, и я запоздало понимаю, что вот она — точка невозврата. Кульминация наших невысказанных чувств. Братишка кидает меня на постель, а сам садится сверху на мои бёдра. В приглушённом свете он кажется мне, словно во сне. Таким манящим и привлекательным, что рука сама ложится на его ляжку, гладит коленку, пока другая рука неуверенно движется под край его кофты, словно боясь обжечься. Тоша наклоняется к моему лицу и шепчет низко: — Знаешь, когда мужчина дарит одежду, он подразумевает, что хочет её снять… — я слышу его тихий смешок и сквозь пелену смущения протягиваю руки, чтобы освободить нас от лишней одежды. Тоша — само детское очарование, и сама неиспитая сексуальность. Не упускает ни секунды, чтобы не облизать мои губы, не потереться стояком о мой пах, сопровождая это всё выбивающими из колеи сладкими вздохами. И я начинаю серьёзно задумываться, что действительно теряю голову. Мысль о том, что ласкать так своего родного младшего брата запрещено, мелькает уже где-то далеко на горизонте, отдаляясь с каждым его уверенным прикосновением. Мы любим друг друга больше, чем просто родственники, и никто не сможет помешать нам достигнуть высшей степени метаморфозы — слиться друг с другом воедино, как два любящих человека… Когда последний элемент одежды был нещадно сброшен на пол, Тоша принялся расцеловывать мои шею и ключицы, ёрзая так, что наши члены соприкасались, как накалённые током провода. Не выдержав напряжения, я опускаю вниз руку, охватывая сразу два плотным кольцом. Поддрачиваю нам с оглушительным рвением, пока Тоша не отрывается от моего тела, чтобы с серьезным заявлением оглушить до конца: — Дим… ты не хочешь вставить? Я пытаюсь сгенерировать ответ поплывшим мозгом, а Тоша тянется рукой под подушку, чтобы… достать оттуда тюбик лубриканта, явно не новый. — Я пробовал, всё будет нормально, — низкий шёпот расслабляет тело, но когда до меня доходит смысл фразы, я, затаив дыхание, спрашиваю: — В смысле пробовал? С кем? Тоша, понаблюдав мой растерянно-смущённый вид, только хмыкает. Выдавливает на пальцы прозрачного геля, привставая надо мной, заводит руку назад… — Ни с кем. Сам… — я слышу его выдох, а от мысли, что там сзади вытворяет его рука, я издаю только обречённый стон и привстаю ближе к нему, пальцем касаясь того местечка, куда он сам уже направил свой палец. — Можно? — уточняю хрипло. — Да-а, — Тоша теперь обеими руками обхватывает меня за плечи, когда я провожу пальцем по скользкой дырке, дразняще-медленно глажу поддатливые мышцы, никак не продвигаясь дальше. Не то от страха сделать больно, не то от очередного моего рубежа, — Ну же, Ди-им, — хнычет брат и с очередным хрустом ломается грань, отделяющая меня от нашей любви. Я подливаю ещё немного смазки на пальцы и, затаив дыхание, ввожу один на длину фаланги. Кажется, затаил дыхание даже Тоша. Растягивать брата пальцами, слушая его тихие постанывания возле уха, для меня что-то граничащее с реальностью. Потому что стояк мало того, что не опадает — яйца потяжелели и, кажется, я смогу кончить от одних этих звуков. Если это очередной мой сон, после которого я проснусь с отрезвляющим разочарованием, то я хочу остаться в нём навечно. Брат ёрзает нетерпеливо, и я добавляю следом второй палец, поглаживая изнутри гладкие стенки. От третьего пальца Тоша заныл, насаживаясь и извиваясь в моих руках так страстно-горячо, когда я, кажется, задел простату, толкнув пальцами по мягкому бугорку внутри. Он так же быстро нашёл мои губы, и сквозь опьяняющий поцелуй прошептал: — Я готов. Пожалуйста, трахни меня… — Тоша… — простонал я, вынимая пальцы, подлил смазки на изнывающий член и приставил к разработанному анусу. Как в замедленной съемке я проталкивался по миллиметру вглубь, прислушиваясь к чужому дыханию, готовясь, чуть что, сразу вынуть. Но Тоша насаживался на мой член с таким блаженным лицом, что, когда я заполнил его до основания, то не сдержался и принялся покрывать поцелуями родное лицо, порозовевшие в темноте щёки, надломленные брови, выпить сбившиеся дыхание с губ… — Как ты? Не больно? — я поглаживаю его по ягодицам, едва дыша от такой жаркой узости вокруг члена, особенно когда брат непроизвольно напрягается, сжимая меня внутри. — Потрясающе, — Тоша уронил голову на моё плечо, поцеловал возле уха и, чуть поёрзав, принялся слегка приподниматься и опускаться, глубоко пропуская моё немалое хозяйство, — так хорошо, когда ты внутри. Ах-х… Ты мой первый. И единственный, — прикусывает за ухом, подначивая меня толкаться ему навстречу, желая ускорить этот темп. Тоша стонет, когда я нежно зубами цепляю кожу на его шее, и начинаю насаживать его уже совсем не целомудренно, целуя и прикусывая его торчащие от возбуждения соски, выбивая задушенные стоны из нас обоих, дурея от того, сколько удовольствия разливается по венам от сплетения наших тел… Темп становится всё интенсивнее, но нам обоим мало. Тоша кажется мне невероятно обворожительным, когда скачет на мне и стонет в голос, не выпуская из кольца своих крепких объятий. С каждым его сладким вскриком я всё больше понимаю, как я был глуп. От себя не убежать, и не прикрыться чужими ценностями. Я чувствую, что мой смысл жизни — мой Тошка, который полюбил меня, никчёмного парня без признаков успешной жизни или чуткого воспитания. И я полюбил Тошу, да даже любил с самого начала, просто не мог себе признаться прямым текстом… Я опрокидываю его на подушки, не вынимая члена из его тела, закидываю дрожащие ноги на свои плечи и отпускаю себя. Вколачиваюсь в податливое нутро и получаю в ответ неописуемые стоны, а его лицо на пике удовольствия — произведение искусства. — Всё хорошо? — срывающимся шёпотом решаю уточнить. Несмотря на его твердый покачивающийся член в такт моим толчкам, сладостные стоны, то, как он выгибает спину, подставляя мне всего себя. — Я люблю тебя, Дима! — надрывное признание становится для меня переполняющим… Целую его глубоко, взасос, пока мои бёдра не впечатываются одним движением в желанное тело. Кончаю, чувствуя ошеломительную пульсацию внутри. Быстро сообразив, тянусь рукой к его торчащему члену, грубой лаской довожу его до судорожного вскрика. Меня окатывает волной мурашек, когда Тоша, изливаясь на свой живот, сжимает меня внутри до пляшущих точек перед глазами. Выдыхаю, покачивая бёдрами, добирая крохи оставшегося наслаждения. Тоша мычит, тянет на себя, чтобы, поддавшись накатившей усталости, я плюхнулся на него всем своим весом. Поцелуй получается ленивый, томный и наполненный нескрываемой нежностью и доверием. Отрываюсь от любимых губ, чтобы не без удовольствия разглядеть его лицо. Как раскраснелись щёки, разлохматились волосы, неаккуратно спадая на лоб. Как блестят припухшие губы, такие родные, любимые. Мои. — Поверить не могу, что мы сделали это, — мечтательно водит пальцем по моей груди Антон, когда я перекатываюсь на постель, не выпуская брата из объятий. Воздух вокруг пропитался нашим совместным грехом — сладко-душисто развеваются отголоски нашей запретной страсти. — Я тоже… — выдыхаю обречённо, поглаживая поддатливое тело. — Ты же тоже любишь меня? Так же, как и я тебя? — вопросы у него прямые, без права на ошибку или побег. — Люблю. Даже больше, — отвечаю честно Тоша гладит меня, обнимает, словно ни на миллиметр и ни на секунду не хочет отрываться от меня. И с его заботливыми прикосновениями я навсегда отпускаю тяготящий меня ком размышлений, освобождая место в голове только для одного человека — моего Тошки.