Робкая надежда и уверенность

Атмосфера настолько тяжелая, что еще немного и будто физически проявится. От неловкости Секби отводит взгляд и делает вид, что пейзажи тут очень интересные. Чувствуется, что Альцест смотрит на него, разглядывает. Секби смелости не хватает в ответ посмотреть на когда-то (до сих пор) столь дорогого себе человека. Их отношения сейчас слишком натянутые, только-только начавшие налаживаться. Кажется, будто одно лишнее действие, неосторожное движение, и всё снова будет разрушено. Страшно до дрожащих рук, бешено колотящегося сердца и спутавшихся мыслей. Благо, парень неплохо научился притворяться спокойным. Со стороны Альцеста слышится тяжелый вздох. Он отходит в глубь пещеры ближе к костру, дальше от Секби. Они застряли тут вдвоем минимум до утра: ливень никак не хочет заканчиваться. – Так и будешь там сидеть? – Интересуется Альцест с напускным равнодушием. Секби теряется. Почему Альцеста это волнует? Что вообще на это ответить? В голове пустота, а нервозность только нарастает. Альцест принимает растерянность Секби и его судорожные попытки подобрать подходящие слова за отсутствие ответа. Бурчит себе что-то под нос – кажется матерное, но Секби, во первых, не прислушивается, во вторых, уже привык, – и встаёт только для того, чтобы Секби, как котёнка, за шкирку взять и потянуть ближе к костру. Секби даже возмутиться не успевает: когда осознал происходящее, его уже усадили около огня. Тепло. – Эй! Зачем? – Ты тут наполовину хладнокровное или я? – Закатывает глаза Альцест, но Секби чудится в них забота и искреннее беспокойство, и от этого сердце начинает биться уж совсем быстро-быстро. – Заботься хотя бы о себе. Секби кивает, сам не зная для чего. Смотреть на Альцеста всё ещё страшно, но так безумно хочется. Этот человек когда-то был его отцом (до сих пор, даже после всех ссор, сгоряча сказанных слов и ухода из дровосеков, Секби всё ещё думает о нём, как об отце), поэтому отчаянно хочется, как в прошлом, попросить поддержки , хочется чтобы его коснулись-обняли-согрели, хочется, чтобы все дурацкие обстоятельства исчезли и можно было, как раньше, с Альцестом поговорить. Секби слабовольно поддаётся желанию и заводит диалог: – Как Джаст, Алфедов, Сантос? С ними всё в порядке? Он ожидает грубость, ожидает оскорблений, мысленно прикидывает, как одна его фраза может привести к очередной ссоре. Иррационально, Секби её даже желает: это хоть и негативный, но всё же способ взаимодействия, своеобразный диалог с Альцестом. А Альцест рушит все ожидания Секби и просто начинает рассказывать о том, как дела у Джаста и Алфедова. Секби от этого удивлённо моргает и аж непроизвольно хвостом махает от радости и восторга. Альцест делает вид, что не замечает такой детский жест, а Секби слушает-слушает-слушает, каждой секундой наслаждаясь. На короткий миг кажется, что возможно не всё ещё потеряно. Секби больше не дровосек, да и не будет уже никогда, но это же не значит, что его отношения с дровосеками пропали навсегда? В Секби зарождается небольшой огонёк надежды. Может быть, всё ещё наладится. А потом Альцест кидает неосторожную фразу, и все робкие надежды рушатся: – ... Алфедов и Джаст в последнее время, конечно, собачатся, но всем же видно, что не серьёзно. А ты, предатель... Секби даже не слышит, что конкретно Альцест говорит дальше: в голове набатом повторяется предатель-предатель-предатель. И сразу понятно становится: ничего уже, как раньше не будет. Он навсегда останется для них предателем. Не больше, не меньше. – Секби? Нужно сделать вид, что с ним всё в порядке. Нужно притвориться, будто всё хорошо. Он уже потерял близких людей, так что, нужно сохранить хотя бы гордость. Но тело отчаянно не хочет слушаться, руки вот уже заметно трясутся. Усилием воли Секби поднимает взгляд, и собирается сказать что-то, разумеется, глупое, но это же лучше чем ничего? Только вот он даже этого не успевает сделать: резко ощущает на себе чужие (родные) руки встряхивающие его. – Секби? Блять, тебе стало плохо? Это... Взять себя в руки. Взять себя в руки. Взять себя в руки. – Нет. – не смотреть на Альцеста, тогда ложь станет совсем очевидна, – все в порядке. – Врешь, – констатирует факт Альцест. – Нет. – Секби даже до конца не понимает, зачем он так упрямо цепляется за ложь, зачем убеждать Альцеста, что с ним все хорошо, если Альцест и так уже понял. – Секби, когда тебе плохо, не нужно упрямит... У Секби уже сил притворяться нет: особенно когда Альцест обманчиво кажется таким близким, таким заботливым и беспокоющимся, а Секби ведь знает, что на самом деле это всё не так. У Секби против воли срываются с языка слова: – Я больше не дровосек, тебе нет смысла обо мне заботиться. Моргает пару раз, а потом чувствует влагу на лице. Черт. Хотел же хотя бы гордость сохранить, а теперь что? Ужас какой-то. Секби отворачивается от Альцеста. Наверняка тот уже заметил слезы, но может быть Альцест хотя бы сделает вид, что ничего не видел? В память прошлому. Альцест замирает на секунду, а потом резко и крепко хватает Секби за плечи да поворачивает на себя. Смотрит внимательно-внимательно, серьёзно так. И говорит таким же серьёзным голосом. – Секби, – Секби стыдливо глаза вниз уводит, а Альцест на это вздыхает. – Посмотри на меня. Да, вот так. Ты можешь больше не быть дровосеком, не состоять в конторе, я могу сколько угодно держать обиду на тебя за то, как ты ушёл, я, честно, даже до сих пор не понимаю, почему ты ушёл. Но, несмотря на всё это, для меня ты всё ещё будешь сыном. Секби моргает пару раз, в слова вслушивается, но осознает их значение с опозданием. А как понимает то безбожно, по детски, так, что потом стыдно будет, ревёт на плече у Альцеста. Множество вещей остаются не решенными: им безумно сильно нужно поговорить, не только с Альцестом, а со всеми дровосеками. Осознать свои и чужие ошибки. Понять друг друга. Но Секби наконец-то уверен, что всё точно наладится.