but I’m all that’s left of my dear Father’s twisted life

Ризли, кажется, сходит с ума. Перед глазами мелькают яркие огни, краски въедаются в его глаза, обжигают до крика, до беспомощного жалкого рычания — Ризли словно оказался посреди сцены, ослеплённый софитами и кружащими вокруг фигурами в разноцветных одеждах. Он задыхается, давится воздухом, хрипло воет, словно раненое животное — так глупо, так невыносимо глупо тратить вдох на крик в пустоту, который он даже не слышит, не может услышать — в уши вгрызается визгливый, пронзительный свист, словно забытый на плите чайник уродливо пытается скопировать веселую цирковую музыку. Больно — его горло напрягается, словно он кричит, но Ризли не слышит ничего кроме свиста, проклятого свиста, который все нарастает и нарастает в его голове, перестает даже казаться какой-то смутной мелодией — дикий непрерывный звук, сотрясающий его череп изнутри. Ризли вскидывает когтистую руку, хватается за горло — он не может дышать, он не может даже открыть рот, чтобы попытаться сделать вдох — впивается дрожащими пальцами в губы, натыкаясь на неровный ряд грубых ниток. — Прости, милый, мне тоже не нравится портить твое лицо, — знакомый голос — тонкий и высокий, совсем как тот свист, — но его нужно немного подшить, чтобы оно подошло моему сыну. Ризли кричит — распахивает рот, нитки впиваются жадно в кожу, вспарывают губы — кровь заливает лицо, пачкает руки, затекает в горло, и он дрожит, когда… …когда подскакивает на кровати, просыпаясь и хватаясь за горло. Дышать почти больно, но он сразу же делает глубокий вдох и медленно опускает руку. Шею саднит — наверняка во сне исцарапал до крови. Вот же ведь, кошмары проклятые. Давно ему, конечно, ничего вот…такого не снилось — с цирком и сдиранием его лица уж точно. Отдышаться никак не может, в ушах до сих пор шумит — Ризли кривится, чувствуя накатывающую головную боль. Превосходно. И чем он только это заслужил. Он опускается обратно на подушки, прикрывает глаза, наслаждаясь успокаивающей тишиной комнаты. Свист. Едва заметный — но Ризли только что слышал его во сне, и этот звук снова цепляет его измученный слух. Может быть, это был и не совсем сон, раз этот свист, чтоб его, сейчас звучит в его спальне — той же кривой изуродованной мелодией, которая изначально, кажется, должна была быть веселой музыкой, завлекающей на представление. А теперь звучит так, будто приглашает посмотреть на кровавую расправу. Ризли рычит тихо сквозь зубы — значит, его маленькая головная боль решила зачем-то к нему наведаться. Ещё и вот…так. Ему не нужно даже идти искать источник звука — много ли в его окружение сумасшедших цирковых кукол — но он все равно поднимается с кровати. — Не ожидал увидеть самого Отца на своей кухне. Какая честь. Голос глухой и хриплый со сна — Ризли едва-едва и совершенно не по своей воле проснулся, а Лини (он сразу его узнал даже в такой темноте — эта маленькая, неподвижная фигурка, застывшая возле стула в странной позе, знакома ему почти до боли) даже не соизволил с ним поздороваться. Невероятно. Присутствие Лини — Отца — всегда ощущалось чем-то тревожным. Маленький негодяй мог быть незаметным, если хотел, но в логове Ризли предпочитал вопреки всему маячить ощутимой угрозой — ну кто, вот кто будет настолько глуп, чтобы так нагло его будить? Еще и такими способами. Не то чтобы Ризли надеялся на ясный рассудок и здравый смысл — не ему об этом говорить — но. На его кухне, в — он мельком глянул на часы — три часа ночи? При всем уважении. Ему завтра — уже сегодня — на работу, а уснуть с этим свистом и с Лини на его крохотной кухоньке будет. Сложно. Ризли тянется к лампе, но тень — Лини — внезапно двигается. Дергается трижды резко. Ризли слышит три тихих щелчка. Он не уверен, что исправные шарниры должны издавать такой звук. — Не включай свет. Не будь глупым. — Его тонкий высокий голос, привычно растягивающий гласные, звучит тревожным предостережением, и Ризли послушно опускает руку даже если ему больше хочется зарычать в ответ на эту наглость, — хороший мальчик. Великолепно. Лини не хочет ему показываться, и по щелчкам заметно, что с ним что-то не так — вот что уже с этой глупой куклой случилось, раз он решил посреди ночи к Ризли прийти? Умудрился ведь ещё — в крепость пробрался, в его личную кухню вломился. Замки, что ли, поменять. — Нравится? — Что именно? Лини взмахивает рукой — даже такой простой жест сейчас выглядит странно. Ризли знает — насмотрелся уже — как хорошо Лини копирует человеческую плавность, а сейчас — словно кто-то поднял руку у манекена. — Каллиопа. Мои дети без ума от нее. Нравится? Ризли моргает. Каллиопа, значит. Хотя на его несчастной кухне никаких новых… элементов декора, кажется, не добавилось. Удивительно, музыка есть, а инструмента нет. Вот, что свистело так пронзительно и мерзко — он кривится, и сон — ничуть не помутневший в его памяти за это время — обжигает снова. Клыки царапают губы — напоминанием о нитках из кошмара. — Твои дети безумны и без нее, — он фыркает, опираясь бедром о стол — наблюдает, как тень Лини склоняет голову к плечу, — как и ты сам. — Семейное, — почти добродушно отвечает Лини — почти, потому что его голос звучит слишком… преувеличенно. Неестественно. Как будто что-то выкрутило его театральность на максимум, и Лини теперь кружится вокруг него безумной сломанной игрушкой, — нравится? — Нет. Редкая мерзость. В твоем духе. — Как странно. Я думал, таких как ты каллиопа успокаивает. Ризли вскидывает бровь — хотя он не уверен, что Лини это сейчас заметит. Он что, пришел его нелепыми загадками мучить? — Кровь из ушей мало кого успокоит. Даже таких как я. — Моя бедная каллиопа не заслуживает таких жестоких слов, дорогой. Будь аккуратнее, в ее коллекции как раз не хватает чучела волка. А. Снова угрозы. Романтично, но банально — не в первый раз Лини угрожает украсть его лицо (ну, или морду, раз он про волка заговорил). Хотя стоит, наверное, отметить, что кража его шкуры музыкальным инструментом это что-то новенькое. Даже уточнять не хочется. Ризли вздыхает. Отталкивается от стола, делая шаг ближе — он любит их игры, любит дразниться, любит поддаваться зову Охоты и следовать за этими фарфоровыми руками, но сейчас у него раскалывается голова, и он слишком устал от одного только кошмара, чтобы терпеть безумие Лини без причин и объяснений. — Ты для этого сюда пришел? До утра подождать не мог? Он стоит почти вплотную к Лини, и даже темнота не мешает ему увидеть разорванную кожу на его — не его, на самом деле; настоящее лицо Лини он не видел уже много лет, и это лишь украденная маска, под которой удобно прятаться — лице. Взгляд Ризли невольно цепляется за неровную линию, проведенной помадой поверх пластика там, где сползла кожа. Странная выходит у него улыбка — одна сторона с опущенным уголком губ, которые выглядят почти по-человечески, если не присматриваться, а вторая просто криво нарисованная помадой, поднятая слишком высоко. И что это за… Лини смотрит на него — Ризли не может поймать его взгляд, но он чувствует эти пустые глаза на своей коже. На своей мягкой человеческой коже — он тяжело сглатывает, когда эта мысль оседает в его измученном разуме. Лини часто говорит, как сильно жаждет залезть ему под кожу, натянуть ее на себя — Ризли никогда не воспринимал это всерьез, но сейчас — и после того сна… Лини смотрит так, словно представляет, как будет сдирать с него лицо. Он открывает рот — губы размыкаются только с одной стороны, и так резко и неестественного, будто его челюсть на одних нитках держалась — и их внезапно обрезали. И даже не отвечает на его вопрос, только тянет со странной равнодушной задумчивостью — как будто что-то вспоминает, цитирует, но звучит как кукла, на последнем издыхании повторяющая одну единственную фразу, которую она знает. — Беспомощно жалкий Цербера вой. Ризли сжимает зубы — до мурашек. До неприятной дрожи. Охота отзывается, словно ее по имени позвали — он дёргает плечом, отгоняя желание вцепиться в эти изуродованные губы клыками. Вместо этого протягивает руку, осторожно касаясь щеки Лини — пальцы пачкаются в пудре. — Там не так было. Лини поднимает ресницы — наверное, сейчас он должен был вскинуть брови в притворном удивлении, но и они сейчас нарисованы поверх пластика, и двигать ими он не может. — Да неужели. Значит, ты ходил в оперу, а меня не пригласил? — Госпожа Фурина была очень настойчива, я просто попал под горячую руку. Честное слово — он мимо шел, когда она вцепилась в него и потащила на новую оперу. — Вот тебе и Цербер, — Лини наклоняется, прижимаясь щекой к его ладони — Ризли касается пальцами рваных краев кожи и тихо хмыкает, — охотно сидит на поводке. — Только если на поводке у Отца. Такая честь, — он давит легонько когтями, царапая гладкий пластик, — даже если я понятия не имею, чего он от меня хочет. Что случилось? Лини молчит. То ли думает, что соврать, то ли и вовсе отвечать не собирается — Ризли только качает головой и отстраняется, чтобы намочить полотенце. Сегодня Лини наверняка останется в его кровати, а Ризли не особо хочет после него белье постельное стирать — лучше смыть с его мордашки все ненужное прямо сейчас. — Моя дочь, — тянет Лини — словно клавиша расстроенного пианино, которую давят слишком долго — ну, или это снова проклятая каллиопа, — потеряла руки. Все ещё ни Бездны не ясно. — И в чем трагедия? Фремине не может сделать ей новые? Или у Дома нет денег на воск? Ограбьте магазинчик Чиори, у нее манекенов полно. И вот до чего он, управляющий тюрьмой, докатился — советует нарушить закон! Лини под его пальцами снова улыбается — Ризли уже стер помаду, и это выглядит…хм. — Моя человеческая дочь, Ризли. Кровь текла рекой, когда охотник отгрыз ей руки. Такой неаккуратный, они совершенно испорчены. Фремине не смог даже использовать кожу с них. Он замирает. Лини смотрит на него, не мигая — ждет. Ризли почему-то кажется, что если он скажет что-то не то, в скором времени кабинет Отца украсит волчья шкурка. — Я не думал, — медленно произносит он, — что ты отправляешь на задания… — Не отправляю, — Лини прикрывает глаза — видимо, позволяет Ризли стереть тени…ну, или просто еще сильнее их размазать, — на такие — нет. Она не из Цирка, просто сирота, как и остальные в Доме. Значит, обычная фатуи, которая совершенно не связана с Незнакомцем — и поэтому она вообще не должна была привлечь внимание Охоты, так почему… — Ей двенадцать, и у нее получались очаровательные чучела. Представляешь, у девочки такая лёгкая рука. Была. Ризли выдыхает и давит полотенцем чуть сильнее на пластик. — Где этот охотник? Весь Фонтейн — ну, из, гм, посвященных в эту сторону города — знал, что с этим проклятым приютом связываться нельзя — и в первую очередь из-за его безумного главы. И даже охотники старались держаться подальше, потому что все тот же безумный глава крайне тесно и глубоко сотрудничал с Ризли, а сестра этого главы (не менее безумная) была подозрительно близка к Клоринд. Едва ли хоть кто-то в Фонтейне посмел бы лезть на их территорию. Пытаться помериться клыками и зубами с ними было бесполезно и глупо. И тут. Такое. У Ризли самого сердце ноет за дочь Лини, и Охота рычит уже жадно — найти, отомстить, уничтожить. — Не бурчи, милый, Клоринда тебя уже опередила, она принесла его руки тем же вечером. И у Линетт теперь новые зубы. Не такие клыки как у тебя, но тоже ничего. Лишить охотника его клыков и когтей разом… что ж, Клоринда как всегда очаровательна. Хотя обидно, что он снова узнает обо всем самый последний. Ничего нового. Ризли швыряет грязное полотенце в сторону и хватает резко Лини за лицо. — Мы с Клоринд разберемся, откуда он взялся. Что с девочкой? Половина его губ дёргается в кривой полуулыбке — ах, довольный какой. Приятно ему, видимо. — Фремине собирает ей руки сейчас. Обтянем их кожей того охотника, будет ее трофеем, — Лини смеётся — ого, как у него внезапно настроение меняется, — ты даже не представляешь, как у нее авторитет в Доме подскочит. Да уж, хороший повод для радости. Ризли вздыхает и наклоняется, чтобы коротко поцеловать в уголок губ. — Не сомневаюсь, что так и будет. Чаю? *** Лини снова отказался от чая. Ризли знал, что так и будет, но не предложить чашечку просто не мог. Ему самому чай был просто жизненно необходим — ромашка, конечно, вряд ли спасет его нервы после кошмара и после этого тревожного визита, но. Что есть. — Ты так и не ответил мне. Если что. Лини, уже удобно устроившийся на его груди — и привычно проигнорировавший подушку — молча поднял голову. Тусклый свет лампы уродливо очертил его лицо — что ж, скорее его остатки. Ни губ, ни носа, ни бровей — ни чужой кожи, ни грима — только блеклые стекляшки, криво вдавленные в неровно вырезанные глазницы. Ах. Ризли и забыл уже, что под очаровательной мордашкой скрывается безликая кукла, обезображенная небрежностью своей создательницы. И он все равно этим до одури околдован — касается пальцами расцарапанного пластика и едва не задыхается, когда Лини наклоняется к его прикосновению. Чудовище маленькое. — Что случилось? С тобой, не с твоими детьми. Лини хмыкает — ну, или издает странный высокий звук, который Ризли предпочитает принимать за хмыканье, — и не отвечает. Только смотрит. Не мигая — потому что век теперь тоже нет. То ли вообще не собирается ничего рассказывать, то ли ждёт, когда Ризли сам догадается. Что ж, и если он уже достаточно с Лини знаком… — Сам себе лицо разорвал? Ризли, конечно, не планировал обсуждать кризис идентичности у живой куклы в три — или уже в четыре, не так важно — утра, но что поделать. Глаза-стекляшки двигаются — вверх-вниз, оглядывая его лицо, — и холодные твердые пальцы поднимаются к шее. Ризли не уверен, собирается ли он его придушить или просто хочет почувствовать, как горло дёргается от прикосновения. — И как ты понял? — Будто это в первый раз, — он фыркает, перехватывая руку Лини, — когда в Доме что-то случилось. Я тебе уже говорил, люди вообще-то ногти грызут, если нервничают, а не лицо с себя сдирают. И сжимает его пальцы чуть крепче — у Лини, вон, даже ногтей нет. Большое упущение, на самом деле. Самое то при стрессе. Не лучше ромашки, конечно, но… — Я не нервничал. Мне нечем нервничать, я пластиковый, — и голову поворачивает со щелчком, — забыл? Ризли только глаза закатывает — Лини, значит, до этого ему все уши прожужжал, что он не целиком из пластика, а теперь… — Забудешь тут. Он знает, какой Лини на вкус и на ощупь — сколько раз он в моменты безумия вгрызался в него клыками, сколько раз сдирал чужую улыбку с его лица, — знает, какой у него запах — едва-едва заметный, но Охота чует его все равно. Тонкий аромат пудры теперь вечно его преследует — или, что ж, это Ризли за ним гоняется. Не так важно. Так что — нет, Ризли никогда не забывал, что Лини такое на самом деле. Скорее, он помнил об этом даже тогда, когда не хотел. О, их первая встреча, случившаяся много, очень много лет назад, все еще стоит у него перед глазами — пылкий бойкий мальчишка с огнем в глазах, готовый сжечь всю крепость и его самого, так ярко пахнущий кровью и жизнью, что Ризли, глупый и слабый, всем сердцем к нему прикипел. Кто ж знал, что Арлекин — предыдущая Отец приюта — решит передать свои полномочия именно Лини. Кто ж знал, что вместо пылкого бойкого мальчишки Ризли получит обратно только неуклюжую, собранную из хлама куклу, обтянутую кожей Лини. — Я знаю, о чем ты думаешь, — его голос подскакивает на конце второго слова, странно ударяя “о” — Лини говорит, что не может нервничать, но Ризли ведь слышит. Этот тон, не вовремя меняющиеся интонации, выделение не тех слов — он великолепно очаровывает публику своим красноречием, так легко привлекает внимание своей манерой говорить, но. О, как же это все разом рушится, когда он начинает переживать — Ризли знает его слишком хорошо, а сейчас — когда Лини сломанный и лишенный всех своих масок — разглядеть нужное еще проще. — Да что ты. И о чем же? — О нем, — и снова — интонация вверх, — о настоящем Лини. — Ты — настоящий Лини. — Нет! Нет! Нет! — быстро-быстро, почти срывается на визг, — нет, Лини мертв. Давно мертв, а ты до сих пор веришь, что он здесь. Я даже не ношу больше его лицо, — он вскидывает руку, вырывая ее из хватки Ризли, впивается пальцами в свою щеку, — а ты все равно его ждёшь. А, так вот, почему он… Ризли сжимает зубы — до неприятного скрипа — и упрямо же хватает Лини за запястье. И так уже кожу испортил, сейчас себе ещё новых трещин и царапин добавит. — Я не жду тебя, Лини, — специально, специально по имени обращается — Лини в его руках дергается, — потому что ты уже здесь. И ты никуда не уходил. И даже если бы попытался уйти — умереть или сбежать, спрятаться в чужой личине за краденым лицом — Ризли не стал бы ждать, нет, Ризли гнался бы за ним, в кошмарах бы его преследовал — внимательным жадным взглядом из тени. От Охоты не скрыться — Лини должен уже это запомнить. Он дёргается ещё раз — уже сильнее, рывком взбираясь на Ризли, наваливается ему на грудь и хватается холодными пальцами за его лицо. Ризли лишь молча наблюдает, позволяя Лини делать все, что ему в голову взбредет. — Ты совсем как она, — еще ближе наклоняется к Ризли, и его голос звучит все выше и громче, неприятно царапая слух, — она тоже слишком доверяла своим глазам, и это ее погубило. Она создала монстра и назвала его именем своего сына, и знаешь что? Ризли кривится, когда его пальцы скользят выше, давят на нежную кожу век — Лини хватит безумства выдавить ему глаза, он даже не сомневается. — И я убил ее, убил, взял и убил, и она мертва совсем как Лини, — певуче протянул он, склоняя голову вбок, — и я та-а-ак сильно хотел забрать ее имя. Скажи, что лучше звучит — Лини Перуэр? Лини Арлекин? Отпускает резко его лицо и хватается уже за шею, сдавливает не-человечески сильно — Ризли, кажется, тонет снова. Ризли будто вновь в свой кошмар окунается — он задыхается, и этот голос тем самым знакомым свистом бьет по ушам, и он не может даже двинуться, чтобы сбросить с себя Лини, не может даже пальцем пошевелить. Только смотрит, смотрит, и смотрит в эти неподвижные тусклые стекляшки. — Одинаково плохо, — хрипит упрямо, задевая губы клыками, прикусывает до едва заметного вкуса крови на языке, но этого достаточно, чтобы картинки из кошмара обожгли еще сильнее. Визгливый смех вот-вот расколет его череп — но Лини отпускает его так же внезапно как и схватил, и Ризли тут же делает судорожный вдох. Он дрожит — а Лини над ним смеется так истерично-безумно, что он невольно этим любуется. Все ещё едва дышит сквозь дрожь, а любуется, почти наслаждается его смехом — Лини откидывает голову неестественно далеко назад, и Охота воет от восторга и желания вцепиться в его шею зубами. — Согласен, согласен, совершенно с тобой согласен, моя радость! Поэтому я и решил оставить ей ее проклятое имя. — Правильно, — выдыхает дрожаще, наконец поднимая непослушные руки и обхватывая плечи Лини — маленькие и хрупкие, он может одним движением их сломать, но Ризли только тянет его к себе, — правильно. Тебе достаточно твоего имени, Лини. Его смех сразу же обрывается. Ризли чувствует, как поднимаются и опускаются его плечи, но не слышит его дыхания — конечно, ему не нужно дышать. Театрал маленький. — Однажды, любовь моя, я сделаю из тебя чучело и назову именем своего бывшего. Так, минутку. — Подожди, когда это у тебя был бывший… *** Его мама всегда заваривала самый вкусный чай. Каждое утро Ризли начиналось с чашечки идеального чая — крепкого черного чая, горячего и обязательно без сахара. Так, любила говорить его мама, настоящий вкус чувствуется лучше всего. Она никогда не добавляла сахар или молоко, никогда не разбавляла водой — и всегда мягко, но настойчиво пресекала его попытки это сделать. Она, конечно, просто о нем заботилась — она, конечно, просто хотела, чтобы у ее сына было все самое лучшее. Этот чай и был самым лучшим даже если немного горчил и постоянно обжигал язык — но Ризли не жаловался, нет-нет, как он мог. Он был благодарен за все, что его новая семья делала для него. Пальцы привычно коснулись чашки — слишком горячей, снова слишком горячей — и Ризли с тихим шипением отдернул их. — Все хорошо, милый? О. Его мама как всегда чересчур волнуется — Ризли невольно улыбается ее спине, отрывая взгляд от чашки. Он не видит ее лица, она чем-то занята — кажется, режет хлеб. — Да, мам. Не переживай. Он просто пьет чай, что тут волноваться — подносит чашку к губам, дует осторожно и медленно отпивает, все так же лениво наблюдая за мамой. На языке оседает странный железный привкус. Едва уловимый, почти скрытый за горечью чая, но Ризли не мог этого не заметить — и он опускает взгляд обратно. В его все ещё горячей чашке, зажатой в почему-то дрожащей руке, красным ярким пятном расплывается кровь — она плещется о белые стенки, переливается за край и липнет к пальцам, обжигает ладонь и стекает на светлую скатерть, и Ризли вздрагивает, с криком отдергивая руку. Он не понимает, откуда вообще знает, что это именно кровь — но ее запах въедается в нос, собирается комком в горле, и это подозрительно знакомое ощущение, словно он уже… Все вокруг залито красным — его лицо, его руки, осколки чашки, стол и пол, и он… — Все хорошо, милый? Мама — он должен сказать маме, он должен… — Все хорошо? Милый? Все хорошо? Ее голос странно высокий — она, наверное, за него испугалась, она, наверное, уже увидела испачканную новую скатерть — ох, лишь бы она не ругалась, лишь бы она… — Милый? Все хорошо? Милый? Да сколько можно это повторять — Ризли вскидывает голову, едва отрывая взгляд от своих испачканных трясущихся рук — его мама поворачивается к нему, и он наконец-то видит ее лицо. Ее светлые, почти прозрачные глаза с едва заметным лиловым отблеском смотрят куда-то мимо него, ее губы улыбаются и странно двигаются, когда она что-то говорит — и она как будто не попадает в свои же собственные слова. Ее светлые, почти прозрачные глаза — нет, нет, нет, у его мамы глаза были зелёные и она редко улыбалась, и голос, и ее голос — тоже был другой, не такой звонкий и неприятно высокий, и, кажется, она была гораздо ниже ростом — нет. Нет, это не его мама — Ризли делает неверный шаг назад, едва не спотыкаясь о стул — что-то под ногой неприятно влажно хлюпает, но он не смеет отводить взгляд от не-своей матери, боится даже опускать глаза. — Кто ты? — хрипит он, впиваясь дрожащими руками в грязную уже скатерть — пальцы пачкаются еще сильнее. — Что ты такое спрашиваешь, милый? Я твоя мама, конечно. Просто твоя мама, милый, кем ещё я могу быть? Она подходит к нему — медленно, двигаясь словно кукла на веревочках — Ризли кажется, что он слышит, как скрипят ее суставы. — Ты не моя мама, — его голос дрожит так унизительно и жалко, его сердце колотится так, будто вот-вот ему ребра переломает, — ты не моя мама. Она замирает по другую сторону стола, смотрит своими прозрачными глазами и смеётся — резко и громко. — О, ты меня подловил, негодник! — она вскидывает руки дерганым рваным движением, будто и правда кто за веревки потянул, и разводит их в стороны в притворной уродливой радости, — Я твой папа. Твой любимый, единственный папа. Она — он — оно опускает руки обратно, опирается о стол словно собирается на него забраться, и смеется, и продолжает тошнотворно сладко смеяться — Ризли прижимает испачканные липкие руки к ушам. — Замолчи! — Нет, правда, это я! Твой папа… кем бы он ни был, — и роняет голову на плечо, улыбаясь широко — Ризли замечает разорванные губы и вздрагивает от ужаса, — снова с тобой, как ты и хотел! Оно взбирается на стол, ползет к нему — так же дразняще медленно, почти издеваясь дает время сбежать — а Ризли, застывший на месте, даже пошевелиться не может. — Отойди от меня, или клянусь, я- — Или ты что? Ударишь меня? — оно останавливается совсем близко — Ризли мог бы почувствовать его дыхание на своем лице, если бы оно дышало, — Давай, попробуй. Сожми кулак. Оно шепчет совсем тихо, но чей-то смех все ещё висит в воздухе — его лицо искажается, меняется, морщится словно засохший по осени лист, ломается с треском и осыпается под ноги, где все ещё что-то омерзительно хлюпает — его взгляд, словно боящийся заглянуть в чужие-знакомые глаза, сам опускается вниз. К осколкам от чашки, к кусочкам лица не-его матери, к липким лужам крови, к беспорядочно разбросанным рукам, и на мгновение ему кажется, что это просто изуродованные части кукол. Ризли в ужасе узнает в них руки своей новой семьи, своих младших братьев и сестер — детские пальчики, растоптанные его неаккуратным шагами, умоляюще тянутся к нему, цепляются за его штаны, липнут к его коже, и он не может их стряхнуть, словно они уже срослись с ним, словно они уже стали частью его. Он не может отличить, где заканчивается его плоть и где начинается плоть раздавленных детских рук. Ризли хочет закричать, но он не может даже найти свое горло, не может напрячь его, не может издать ни звука — как и не может сжать кулак. Его собственные руки затерялись в тысячи чужих — и шипящий шепот тут же отзывается на это: — Ты хоть знаешь, какая из этих рук твоя? Он не знает. Он не знает, и он не чувствует свое тело, и он теряется в ворохе мыслей — своих и чужих — и ему кажется, что он умоляет — стой, остановись, не подходи ко мне — но он не может выдавить и всхлипа. Он только смотрит, как эти светлые прозрачные глаза приближаются к нему, и ловит знакомый лиловый отблеск, словно тянется за солнцем, словно надеется, что хоть что-то не-чужое поможет ему, спасет его, вытащит его из этого кошмара. — Ты хоть знаешь, — и холодные твердые пальцы ласково касаются его лица, пробегаются по коже — что-то внутри него воет в восторге от мысли, что совсем скоро их Отец получит новую чудесную удобную личину, — что такое рука? *** Ризли подскакивает на кровати. Снова. Снова кошмар. Это уже второй раз за сутки, когда он так просыпается: с рукой у горла и безумными глазами, но прошлый сон, если уж на то пошло, был поприятнее. Его родители перестали ему сниться ещё много лет назад. Он даже не вспоминал о них — забот хватало благодаря работе и одной, гм, неугомонной кукле, — и это было… Он рычит сквозь зубы, ударяя рукой по подушке — нет, он не собирается об этом снова думать, он не собирается позволять проклятым мертвецам занимать все его мысли, он… — И вот так твоя ромашка помогает. Всегда знал, что от нее толку нет. Ризли поворачивается резко — человек, сидящий у его крохотного зеркала, внимательно за ним наблюдает. Ризли моргает несколько раз — так, это один из работников в крепости, что, Бездны ради, он тут забыл. — Гонкур? Ты должен быть на своем посту, что случилось? Гонкур вздергивает бровь знакомым движением. — Головой ударился? Нет. Нет, он не мог. — Лини? — Долго же до тебя доходит, — Лини фыркает и отворачивается к зеркалу — Ризли со своего места не видит отражения, но он замечает, как внимательно Лини разглядывает себя, — не злись, он все равно был бесполезен для тебя. Тц. Да, Ризли не собирался оставлять его, Гонкура, в крепости — он затевал что-то глупое против него, и было почти очаровательно наблюдать за его неуклюжими попытками — но Ризли не хотел так быстро от него избавляться! Лини наверняка это знал и наверняка специально ему всю охоту испортил. Вот же маленький… — Вода на тумбочке, — говорит он снова, не поворачиваясь — кажется, слишком занят новым лицом, вон, как с ним возится. — Отравленная? — Конечно. Ризли цокает языком и садится в кровати, забирая стакан с тумбочки. Ах, и никакого завтрака в постель. Сплошное разочарование. — Тебе страшно. Что снилось? — певуче спрашивает Лини, растягивая гласные — ишь, о своей ночной истерике забыл уже, кажется, раз довольный такой сидит. Многих сил стоит не скривиться. — Родители. Лини замирает на мгновение — Ризли видит, как кисточка в его руке дергается, и пудра летит в стороны — и хмыкает. Ризли никогда не рассказывал ему слишком много о своих родителях, но они оба знали, что Лини был в курсе. Даже странно, что ему хватало такта все эти годы игнорировать это — Ризли не удивился, если бы Лини в один не самый прекрасный день решил бы прийти к нему в коже его никчемных приемных родителей. Даже если за все эти годы она уже сгнила в земле. — Подумай над моим предложением ещё раз, — Ризли хмурится непонимающе, — нам не снятся сны, знаешь. Нет, ну сколько можно — Ризли хватает подушку и запускает ее прямо в это напудренное личико. Лини только смеется, когда он с ворчанием кутается в одеяло. *** Ризли не верит своим глазам. В этом мире в целом опасно верить глазам — если только ты не всезнающая стоокая тварь, коих Ризли на дух не переносит, потому что чувствует конкуренцию, — и он всегда полагается только на свое чутье, что бы там Лини не болтал в очередном своем приступе истерики. Но сейчас, вот сейчас, когда он застывает на пороге своей спальни, ему почти хочется выдавить себе глаза. Лини, нагло устроившийся среди его подушек, поднимает на него взгляд. Лини, впервые за много лет пришедший к нему в своей настоящей коже, выглядит почти незнакомо. Лини, даже если он пытался спрятать свое настоящее лицо за слоем пудры, наконец-то выглядит правильно. Так, как и должно быть. — Ты всё-таки решил убить меня до нашей свадьбы? И конечно именно в такой момент он решает ляпнуть что-то глупое — Лини кривит пухлые губы так знакомо раздраженно, что сердце ноет. Ризли едва сдерживается, чтобы не броситься на него — ох, как долго он хотел зацеловать его лицо, это лицо, именно это и никакое другое. Руки дрожат — Ризли прячет их в карманы. — Я говорил тебе, — Лини пожимает плечами, — сначала получи одобрение моих младших и моих детей. — Твои дети меня терпеть не могут, — преувеличивает, конечно — они просто его опасаются. — Устами младенца, как говорится… Лини ухмыляется — этими губами, своими губами — и Ризли всё-таки не выдерживает. Он такой глупый и отчаянный, едва не воет от тоски, которую столько лет в себе прятал — ноги сами несут его к Лини, и он падает в ожидающие объятия. — Я скучал, — выдыхает он, обхватывая лицо Лини ладонями, давит пальцами, упрямо стирая проклятый грим с мягкой кожи — сколько уже можно прятаться, — я очень сильно скучал, Лини. — Смотри-ка, тебе всё-таки важна красивая мордашка, — он щурится, и его ресницы забавно дрожат — Ризли тут же жмется поцелуем к прикрытому веку, — а такие романтичные вещи мне болтал. Ризли его глупости не слушает даже, пусть что хочет говорит — он чувствует, что Лини неловко, знает, что Лини в ужасе — ха, столько лет от него прятаться, конечно ему непривычно будет — он вот-вот готов в голос завыть. До одури хорошо — даже если он просто прижимается губами к холодной коже. Желание, дикое, почти болезненное желание обжигает горло — Ризли рычит, прихватывая зубами его щеку — легонько совсем, не царапая даже. Ризли не хочет случайным движением испортить его чудесное лицо — хотя он почти уверен, что Лини ради этого сегодня вот так и пришел. Думает, с ума его сведёт, Охоту на самого себя натравит, избавится наконец от своего лица — нет уж, нет-нет-нет, Ризли ему не позволит. Ризли собирается это лицо обласкать и облюбить, чтобы Лини не вздумал снова себя от него скрывать. — Помолчи, будь добр, — шипит сквозь зубы, зарываясь пальцами в его светлые волосы, дергает резко, заставляя откинуть голову назад, — никогда не затыкаешься. Язык не устал еще чушь нести? — У меня нет языка, мой хороший, — Лини смеется, раскрывая широко рот — Ризли задыхается, невольно заглядывая в чернеющую пустоту. — Очень жаль, — и правда жаль, что Лини не нужен рот, чтобы говорить — и так его заткнуть не получится. Впору серьезно расстроиться — но Лини растягивает губы в кривой улыбке и вдруг выскальзывает из его рук. Ризли уже готов броситься на него, чтобы вернуть обратно — он дергается тут же следом, но Лини всего лишь опускается перед ним на колени. — Тише, — тянет, роняя голову ему на бедро, смотрит из-под ресниц — Ризли так и замирает под тяжестью этих стекляшек, — я здесь. Лини трется щекой о ткань его штанов, вздрагивает и жмется ближе — словно пытается вспомнить, каково это — чувствовать что-то своим собственным лицом, а не украденной личиной и не мертвым пластиком. Такая чудовищная привязанность к своей коже — о, он давно должен был от нее избавиться, но его Отец всегда говорила, что он слишком слаб. Что ж, пусть так — пусть он слаб и жалок, когда дрожит от касаний Ризли. Грубые шершавые пальцы хватают его подбородок, давят на губы, размазывая помаду — словно кровью теперь перепачкан — и заставляя вновь распахнуть рот — сухая холодная пропасть. Это не должно возбуждать — но Ризли стонет сквозь зубы. Лини обхватывает губами его пальцы, оставляя на них след от помады, прикрывает глаза — наслаждается, так бесстыже наслаждается самыми маленькими простыми прикосновениями — и Ризли сидеть на одном месте почти неприятно. Хочется сделать уже хоть что-нибудь ещё, но он так заворожен выражением лица Лини, что может только бездумно толкаться пальцами глубже. Бессмысленно — но от самого зрелища, от самого вида ему хочется… — Мне не нужны зубы, чтобы откусить тебе пальцы, — его голос звучит насмешливо, но забавно неровно — Ризли чувствует дрожь его губ и смеется на выдохе. — Охотно верю, — дёргает лицо Лини, поднимая его к себе, но глаза-стекляшки не смотрят на него — они опускаются вниз, и Ризли ерзает от этого жадного взгляда. Тесно. Жарко. Ждать чего-то уже невыносимо. Какое счастье, что Лини первым тянется к его ремню, откидывает его сразу же в сторону и пытается также стянуть с него штаны — Ризли с хриплым смешком откидывает его руки в сторону и раздевается сам. — Даже разрешения не спросил, что за ужасные манеры. Лини, застывший с его членом в руке и возмущенно нахмуренными бровями, — зрелище, почти достаточное, чтобы прям здесь и сейчас разом все закончить. Рука Лини приятно холодная — Ризли дергает невольно бедрами и снова запускает пальцы в его волосы. — Я не только пальцы тебе откусить могу, — шепчет он — о, пусть сколько угодно ворчит, Ризли же видит, как он от его касаний млеет. Вон, стоит только задеть легонько когтями кожу на затылке — тут же жмется губами к члену, расцеловывает до забавного старательно — Ризли, впрочем, смеяться некогда. Он стоном давится, сильнее сжимая волосы Лини, и смотрит так внимательно, будто вот-вот на него кинется. Лини, хитрый и бесстыжий, мастерски его изводит — Ризли голову кружит, когда он замечает следы от его помады на себе. Много, так много неаккуратных смазанных следов, разбросанных беспорядочно по коже и вдоль всей длины — и Лини, театральщина бессовестная, скользит пальцами прямо по ним, растягивая помаду кровавым росчерком. И это выглядит…хм. Ризли сглатывает, не отрывая глаз — издевается. Он просто издевается над ним. — Что за беспорядок, — ворчит он, а голос всё-таки дрожит — и Лини улыбается только шире. Двигается ближе, раскрывает снова рот — ждет, видимо, что Ризли не сдержится и вот так сразу… Глупый и даже немного наивный — о, будто Ризли собирается так просто идти у Лини на поводу — сильнее за волосы хватает и отстраняет немного от себя. Разглядывает его лицо — скучал, он правда скучал, и даже сейчас, даже когда от желания и нетерпения почти дрожит, даже так не может перестать. Все пытается выжечь у себя в памяти черты его лица — как будто он когда-то его забывал. — Всю ночь пялиться на меня собрался? — Лини впивается пальцами в его бедро, словно надеется так его поторопить. Ризли едва заметной болью даже наслаждается — на нетерпение Лини смотреть приятнее всего. Не то чтобы Ризли так уж цеплялся за человечность — смел ли он требовать от Лини того, чего не имел сам? — но редкие крупицы живого и настоящего он всё-таки ценил. И сейчас — когда Лини хмурит раздражённо брови, когда поджимает недовольно губы, когда смотрит с очевидным желанием — Ризли собирается все это себе забрать. Даже если это очередное представление, еще одна крохотная ложь среди прочих — Ризли, всё-таки, в это маленькое живое-настоящее верит. Хотя наверняка не стоило; как там было — влюбленный волк уже не хищник?.. — Ты хочешь, чтобы я пялился, — после паузы говорит наконец Ризли — засмотрелся снова, что уж он поделает — и поднимает вторую руку, чтобы ласково по щеке погладить. Лини вздрагивает ощутимо от касания — и опускается вдруг, наклоняя странно голову — Ризли стискивает со скрипом зубы, когда Лини внезапно прижимается щекой к его члену. И все нелепые влюбленные мысли исчезают сразу — в голове пусто от одного только взгляда на это безобразие, и грудь от жара уже распирает — как странно, Лини ведь совсем ещё ничего не сделал. Пока ещё не сделал. — Хочу, — просто соглашается Лини, кивая — специально, понимает Ризли, он делает это специально, чтобы о него щекой потереться, — но я не знал, что тебе так сильно нравится это лицо. Врет, все он знает — Ризли упрямо скалится в ответ на это. — Оно твое, — держит крепко за волосы, чтобы не мотал головой, и толкается бедрами, упираясь членом в мягкую нежную кожу — был бы чуть слабее, наверняка только от этого уже взвыл бы, — поэтому и нравится. Лини решает, видимо, его слова просто игнорировать — прикрывает глаза (и Ризли уже скучает по его пустому взгляду) и замолкает сам, но выглядит до смешного довольным. Ему идёт сидеть вот так — на коленях и с членом на лице. Забавная мысль. Но как бы красив сейчас Лини ни был, Ризли этого всё-таки недостаточно — ленивое неспешное удовольствие можно отложить на другой вечер, как и ворчливую болтовню — он, вообще-то, хочет этим личиком хотя бы на следующие несколько часов насытиться. И Лини, наверное, его мысли читает, раз вдруг расплывается в улыбке — Ризли знает эту улыбку и уже ничего хорошего от нее не ждёт, — и поднимает голову чуть выше. — Смотри, как могу. И подносит пальцы к губам, подцепляя ногтями — обзавелся ими всё-таки — кожу в их уголке; Ризли вздрагивает — почти ожидает, что она осыпется пылью ему под ноги…ну, и на член — вот это опыт конечно. Но нет, кожа, все ещё мягкая и упругая, тянется и приподнимается следом за его пальцами, и Ризли через узкую щель видит под ней кусочек знакомого пластика. Он не сразу понимает, что от него хотят и зачем это показывают — но стоит только Лини скользнуть пальцами в щель между кожей и пластиком, как Ризли вспыхивает весь разом — да что вообще в этой голове творится, как он только… Без слов откидывает руку Лини в сторону, чтобы пальцы его убрать — а этот бесстыдник только мордашку свою поворачивает, подставляя нужную сторону — Ризли щеку кусает, упираясь головкой в уголок губ. Вот уж такого у него никогда не было — и вряд ли когда-то ещё будет, что за безумие — он медлит, но Лини, плевать хотевший на его неуверенность, сам подаётся вперёд, позволяя Ризли скользнуть внутрь сразу целиком. Это странно — смотреть, как его член выпирает под кожей, как она сдвигается под каждым случайным движением, как липнет к нему тут же едва ли не жадно — но это, как и все, что касается Лини, ему нравится до безумия. И Лини это знает — улыбается снова так, что кожа на нем только плотнее смыкается — Ризли стонет хрипло и сорванно. Сердце бьётся где-то в горле — он дышит через раз, перебирая ослабевшими пальцами волосы Лини, поднимает свободную руку, чтобы коснуться себя же через его щеку — и не сдерживает стона снова, проведя пальцами вдоль. Лини, кажется, наслаждается чуть ли не больше Ризли — смотрит своими стекляшками мимо него, странно притихший — ах, и ему, значит, вот такое впервые. Ничего, ему полезно хоть иногда молчать — Ризли отстраняет его ненадолго, выскальзывая из-под кожи, и толкается сразу же обратно с влажным, слишком громким звуком — Лини издает что-то странное-высокое, на стон совсем не похожее, наконец поднимая глаза. Вот так гораздо лучше, пусть на него смотрит — а то как-то нечестно, что только Ризли от него взгляд оторвать не может. Глупая мысль — почти единственная сейчас, когда жаркая дрожь сковывает все его тело — что за позор, ну что за позор, ему так, оказывается, мало надо — всего лишь увидеть развратно-безумное, всего лишь позволить Лини в очередной раз что-то вытворить — и он уже на грани. Смешно и даже немного жалко. — Давай, — шипит вдруг Лини — и Ризли током прошибает от того, как двигается его рот, — внутрь. О, его и просить не надо — Ризли вбивается ему под кожу из последних сил, руки дрожат, а он только крепче сжимает пряди меж пальцев — он смотрит, смотрит Лини в глаза, и беспомощное, загнанное рычание само рвется из его горла. Жар накрывает его с головой — не накатывает мягкой волной, не подступает медленно и лениво, нет — почти топит во внезапном удовольствии. Всего дрожью разом сводит — Ризли кажется, что даже перед глазами темнеет, и только секундой позже понимает, что он всего лишь зажмурился. Это…это. Слов нет. Что-то хлопает его по бедру — а. Лини. — Смотри на меня. Его голос звучит почти возмущенно — не нравится, видимо, что Ризли посмел на минутку от него взгляд отвести — но он послушно раскрывает глаза, чтобы глянуть на Лини. Зря. Очень, очень сильно зря. Лини снова подцепил кожу ногтями, оттягивая ее немного в сторону и позволяя Ризли заглянуть внутрь — и то, что теперь там творится… Этого почти хватает, чтобы его член снова заинтересованно ожил. Лини улыбается до бесстыжего ехидно. — Сам будешь это мыть. Подступающее желание почти тут же увяло.