Crime without Punishment

Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет.

Живи еще хоть четверть века —

Всё будет так. Исхода нет.

Глава 1

Жаркая и невыносимая духота повисла в воздухе, от которой, в привычный день, или вернее, уже поздний вечер, хотелось взвыть, запереться в своей каморке, именуемой квартирой, (которые, нормальные люди и квартирой то не назовут) и никогда более не высовываться, избегая всех отвратных смрадов миллионов жителей крупного мегаполиса, в воздухе которого витало сочетание всех несочетаемых ароматов в мире; от сладких и вонюче-приторных духов, которые офисные работницы японки разбавляли терпким и горьким благоуханием крепкого спиртного напитка, в купе с ровно такими же, только более резкими амбре мужчин, еле-плетущихся по оживленным улицам города; до запаха машинных и производственных отходов, сливающихся в бедную речушку, только начавшее свое цветение, испуская весьма не самых приятный аромат гниения и канализационных отходов.  После непрекращающегося ливня, длиною в несколько дней, весь город будто замер, погрузившись не только в бескрайнюю темноту, но и непривычную тишину огромного мегаполиса, наслаждаясь редкими просветами девственно-чистого и мирного неба, усыпанного небольшими, и едва виднеющимися, крапинками звезд в этот редкий вечер ночи. Все же, несмотря на гнетущую атмосферу, было в таких вечерах что-то особенное и по-своему цепляющее, когда ты, в очередной раз, засиживаясь допоздна, горбишься пред единственным источником света – ноутбуком, быстро стуча ловкими пальцами по клавиатуре, пытаясь найти привычные, но уж очень увлекательные данные об особенно уморительном запросе клиента, изредка поглядывая на непривычный штиль за панорамным окном своего квартирного комплекса наблюдая, будто с вершины мира на мелких людишек, медленно плетущихся по многолюдным улицам. В Японии настал сезон дождей, а это значит, что вскоре отделение постигнут дела об очередной пропаже людей, связанных с убийствами по неосторожности, или вовсе, массовых самоубийств - весьма распространённых явлениях. Почему именно в эту погоду и время года? Для многих не секрет, что проще всего сокрыть улики с места преступления именно в дождливую погоду, поскольку вода, пусть и частично, но размоет большинство следов, оставшихся на грунтовой или меж просёлочной дороге, а ливень на время затруднит опознание человека, чье тело несильно, но разбухнет, изменения также и претерпят  состав белков в кости, что запутает следствие, ускоряя процесс естественного разложения трупа, затрудняя установление предполагаемого времени смерти. Вообще, о столь тонких подробностях знают немногие, а настоящая причина убийств в дождливую и жаркую погоду является тем, что на улице, очевидно, находится меньше возможных свидетелей, поскольку, кто в здравом уме будет вглядываться в подозрительных прохожих, когда улицу постигло такое ненастье, и единственное что хочется после тяжелого рабочего дня – поскорее попасть в укрытие уюта и комфорта домашней обстановки. Тяжелая, но горькая правда о том, что всем нам все равно на прохожих и мелькающих мимо людях, до тех пор, пока мы не увидим их трупы в новостях, поскольку ранее мы не соизволили задуматься о том, что кто-то из них прямо сейчас доживает свой последний день жизни, и обратить внимание на мрачного прохожего с яркими пятнами алого цвета на темном костюме. Единственный, кто, вопреки всему, третит нашему обществу и спасает его от нападок единственных себе подобных существ – Чуя Накахара, работающий в Национальном управлении полиции, причисленный к специальному отряду по расследованиям, проще говоря, работает в уголовном розыске, служа заместителем второго отряда, отвечающего за убой, проще говоря, убийства и тяжкие телесные, к слову, весьма преуспевающим в своей сфере. Сезон дождей – «золотое время» для него и его коллег, поскольку, как уже упоминалось ранее, именно в непогоду случаются многочисленные несчастные случаи, влекущие за собой необратимые последствия, отчего, собственно, и возрастает востребованность данной профессии. Все же, выезжать на дела и расследования в ночи, беседовать и находить свидетелей, собирая по частицам улики, как раз-таки и придает работе ту самую атмосферу фильмов про независимых детективов. Правда, никто более не знает, что в основном, ты то и дело, что занимаешься всякими мелочными менее интересными делами, которые всегда остаются за пределами любопытных камер и сюжетов. Именно; сидишь на постоянных и никому ненужных брифингах, за простой причиной отсутствия этих самых тяжелых преступлений, которыми и занимается угрозыск, поскольку вы живете в Японии – страной, с одним из самых низких уровней преступностей. Большинство дел закрывается, не успев даже начаться, поскольку стыдливые и боязливые японцы зачастую сами сознаются в своих злодеяниях, не в силах выдержать укоренение совести, кошмары по ночам и отягощающее чувство вины, нарастающее день за днем. Еще большая часть преступлений останавливается самими патрулирующими по разных префектурам и городам полицейскими. И вместо дел об особо тяжких убийствах ты превращаешься в обычного участкового или младшего следователя, регистрируя мелкие драки, кражи, сбегающих из дома подростков, и все то, что касается мелочных статей наподобие разбоя с нападением, каждый раз не понимая, почему ты находишься на этой должности. Но потом настает долгожданный сезон дождей, а твоя голова вновь пытается связать тонкими нитями особо жестокие изощренные насильственные смерти с возможными подозреваемыми и найденными уликами. Немалому количеству людей известно, что в стране восходящего солнца, убийства хоть и происходят редко, но каждое из них выполнено с особым рафинированием, с жестокостью и ненавистью, которая копится в бедных жителях годами, а затем выливается в нечто поистине прекрасное и одновременно устрашающее. Прекрасное – для следователя, конечно, все же, это новейшая запутанная головоломка, которую нужно тут же разгадать в считанные дни. Спустя года, начинаешь относиться к своему делу с холодом и отстранённостью, выключая свои «человеческие» чувства (коими являются эмпатия и сострадания к брату ближнему, отчего многие, за их отсутствие, именуют тебя монстром), но с каждым разом все больше поражаясь человеческим порокам, и то, насколько далеко заблудшие души готовы пойти в угоду своим грешным желаниям. Но даже нажитый опыт не страхует тебя от Разочарования В людском Роде.

«Человек по злобе своей убивает, но не может возвратить исшедшего духа и не может призвать взятой души»

(Соломон 16:14)

Впрочем, конкретно парню нравилась его дело, хоть и временами оно, как и обычное, надоедало, отчего хотелось, как и всем людям, лезть на стенку, закрыться, и удалить все контакты своих коллег, свидетелей, обеспокоенных родителей и родственников жертв, ни с кем и никогда больше не разговаривая, переставая лучезарно улыбаться, не успокаивая любящих монстра опекунов, прекращая терпеть их же многочисленные крики, обвинения и проклятия в свою сторону, в сотый раз слушая одну песню о том, что их сыночка-корзиночка никогда в жизни не опустился бы до такого. Как бы сильно не мучало чувство совести и внутренних угрызений себя за постоянное лицемерие, все это проходило, стоило только прийти незатейливому уведомлению на телефоне о зачислении крупной суммы на счет. Все в нашем мире управляет деньгами, поэтому корить кого-либо за любовь к зеленым купюрам и желанием жить на широкую ногу, глупо, или очень по-ребячески. Люди способны убивать ради денег, что уж тут говорить про небольшой цинизм и отсутствие какой-либо эмпатии к окружающим? (единственные, кого жалко, со слов самого Накахары – «бездомных бедных кошечек и собачек»)  Большая и просторная квартира, с панорамными окнами, нисходящими до пола, чрез которую открывается вид на саму гору Фудзи, как будто вырастающую сквозь многочисленные «каменные джунгли», служа напоминанием о непоколебимой силе природы и былых времен, когда Флора и Фауна были единственными правителями на Земле.  Элитный комплекс, находящийся прямо в центре одного из самых дорогих монополисов – Токио, в котором и живет скромный юноша, впрочем, не скрывающего не только роскошного образа жизни, но и внутреннего богатства.  Кстати, он был замечательно хорош собою, прекрасно осознавая это, пользовался популярностью не только у представительниц прекрасного пола, но и у второй половины населения. Неестественно огненно-рыжие волосы мало сказать, что выделялись средь серой массы азиатов-брюнетов. Каждый прохожий не мог стремглав не устремить свой замыленный взгляд на проходящего мимо рыжего парня с глазами, точно цвета заласканного солнцем моря, волнующегося и тревожного, но при этом нежного и свободолюбивого. Конечно, такая природная красота вызывала вопросы с самого детства, когда его родителей, еще будучи в начальной школе, вызывали к директору, говоря о том, что неподобающе красить волосы ребенку, когда тому всего 8 лет! И какова была реакция всего педсовета, когда они увидели его, точно такую же рыжую мать, заявляющую о том, что это натуральный цвет волос. Но лишь этим дело так и не кончилось, и на протяжении всех школьных лет его преследовали постоянные просьбы перекрыть свою рыжину, дабы «не выделяться от своих одноклассников». Удивительно, как сильно раздражает учителей уникальность ребенка, что те «по-своему относятся к особенному ученику», занижая оценки или намеренно заваливая на экзаменах. Подавленное самовыражение и эго взрослых – хрупкая штука. Тем не менее, у Чуи сложилось в жизни все хорошо, и даже лучше. О чем вообще можно желать, когда ты можешь заполучить, все что только захочешь, по одному лишь звонку и переводу кругленькой суммы, которая нисколько не опустошит твой карман? Поэтому юноша никогда и ни в чем себе ни отказывал. Зайдя в его нескромную квартиру, трудно было игнорировать не только большое помещение, раскинувшееся на пятидесятом этаже одной из самых крупных высоток, но и роскошное убранство, кричащее о богатстве своего хозяина за себя. Большое и светлое помещение, встречающее при входе – гостиная, выполненная в стиле конструктивизма, для которого, как и в минимализме, характерны большие открытые пространства, поэтому, встречающая гостиная, не сказать, что пестрила обилием мебели, по причине ненужности. Посреди комнаты расположился угловатый диван, точно цвета вина, пред ним низкий искусный стеклянный журнальный столик, непривычной волнистой формы, парящий на одной лишь подставке, а на стене напротив, очевидно и весьма банально – огроменная плазма, длиною в девяносто дюймов, которая прямо сейчас применялась рыжим юношей, расположившимся на мягкой мебели, долгожданно ожидавшему этой части дня, когда он заслуженно может просто расслабиться, протянуть ноги, смотря какую-то бессмысленную передачу а-ля реалити-шоу про постановочные жизненные ситуации и точно такие же выдуманные суды над ними, поражаясь глупости актеров и абсурдности сюжета, отключая свою гудящую голову хотя бы на короткое время, медленно потягивая холодный спиртной напиток из жестяной баночки. В такие моменты мимолетного счастья не хочется никуда и ничего более, а время, к сожалению, пролетает быстрее обычного. Металлическая тара скидывается на небольшой столик, а другая банка замирает в руке Накахары, прямо на пол пути ко рту. Веки становятся непосильно тяжелыми и слипаются сами по себе, мир начинает плыть перед глазами, а возгласы, доносящиеся из телевизора, отходят на второй план, медленно погружая парня в сладкий мир сна.

«В болезненном состоянии сны отличаются часто необыкновенною выпуклостию, яркостью и чрезвычайным сходством с действительностью. Слагается иногда картина чудовищная, но обстановка и весь процесс всего представления бывают при этом до того вероятны и с такими тонкими, неожиданными, но художественно соответствующими всей полноте картины подробностями, что их и не выдумать наяву этому же самому сновидцу, будь он такой же художник, как Пушкин или Тургенев. Такие сны, болезненные сны, всегда долго помнятся и производят сильное впечатление на расстроенный и уже возбужденный организм человека.»

Страшный сон приснился Чуе в эту глубокую ночь. Он состоял из коротких эпизодов, быстро переключающихся между собой, будто слайд-шоу, несвязанное между собой. Все было гипертрофировано и выкручено в абсолютный абсурд. Первоначально Накахара стоял в белесом пространстве, которому не подчинялся ни один закон физики; пол, как и стены, отсутствовали; тело не отбрасывало тень и не отражалось в окружающем, словно прозрачном просторе, находящемся вне нашего мира или вселенной. Непривычная тишина и спокойствие мягко окутали воздух (если он, конечно, там был) и все окружающее пространство. В голове была совершенно пусто – все тревоги и мысли, вдруг куда-то испарились, заменившись покоем и безмятежностью. Здесь хотелось остаться, несмотря странную обстановку и природу места, некая загадочность и спокойствие притягивали в свои манящие путы. Единственное, что было на междупутье – обветшалый деревянный указатель, на котором не было никаких надписей или указаний. Склонившись и преступив черту правой стороны, Чуя мгновенно пожалел о своем преждевременном движении, попадя в пространство ярко-кислотных цветов, отчего тут же заболели глаза. Все в этом месте кишело и состояло из тошнотно ярких, вырви глазных оттенков, а сам простор напоминал своеобразную долину сладостей, знакомую каждому из излюбленных детских мультфильмов, которая по какой-то причине выглядела пугающе, особенно чем дальше Чуя размеренным шагом продвигался вглубь. Многочисленные деревья-леденцы со временем становились все реже, а их стебли-стержни искривлялись в неестественном положении. Розовое небо в какой-то момент стало приобретать кроваво-красный оттенок, а все остальное, что казалось дружелюбным и добрым стало носить враждебный характер. Откуда-то вместо привычного и сладкого карамельного запаха стало нести мертвечиной. И не успел Накахара и оглянуться назад, дабы найти источник ужасающего смрада, как бесконечная дорога вдруг резко оборвалась, а пред ним оказалась пропасть в никуда. Он едва успел остановиться, прежде чем упасть. Глядя на бездонную яму оврага, в груди дыхание сперлось – было трудно дышать, а сердце забилось в бешеном ритме, будто вот-вот бы и выскочило. Юноша хотел было оглянуться, в попытках найти дорогу назад, но вдруг что-то или, вернее, кто-то, не дал ему это сделать. Он чувствовал холодное, но одновременно обжигающее дыхание у своей шеи, и понял, что его собственное тело не подчиняется ему – он не может сдвинуться с места. Ничего не подчинялось ему, а в горле замер тихий крик, который так и не был произнесен. Проходит словно вечность, прежде чем этот кто-то, едва слышно усмехнулся, все же толкнув Чую в обрыв. Полет был недолгим и почти сразу сменился не менее пугающим эпизодом. Накахара видел истощенную и измученную девушку, покрытую яркими фиолетовыми синяками и гематомами, особенно выделяющимися на чрезвычайно бледной коже. Она лежала в неестественной позе на вязкой грунтовой дороге, совершенно нагая. Подойдя к ней поближе, парень приложил к ее шее два пальца, проверяя давно замерший пульс. Он не запомнил ни ее волос, ни других примечательных черт, стоя как вкопанный, когда безжизненная туша вдруг распахнула голубые, как синева моря, глаза. Остекленевшие глаза, от которых по телу пробежалась волна мурашек. Глаза, так сильно похожие на его, токмо лишённые в них жизни, без характерного сверкающего блеска. Бескрайний простор пустеющей лазури. Словно вкопанный и завороженный, он не заметил, как кто-то с размаху вскинул нож, готовясь нанести удар уже мертвой девушке. Рефлекторно закрыв глаза лишь на секунду от резкого движения и громкого хлюпающего звука, Накахара оказывается на ее месте. Из его груди торчит деревянная рукоятка кухонного ножа, пока под ним растекается теплая и алая лужа крови. Удивительно, но он не чувствует адской боли ломающихся с хрустом костей, когда темный силуэт, пронзает его плоть почти насквозь всего тела. Он вообще, уже не чувствует ничего, кроме звенящего и назойливого шума в ушах, который не прекращается даже тогда, когда из него вытаскивают хладную сталь. И снова, тень замахивается на него, но на этот раз не попадает, поскольку Чуя открывает свои голубые глаза, чувствуя, как что-то липкое разлилось по его груди и с треском упало на пол. Он в своей квартире. В безопасности. Все хорошо. Чтобы удостовериться, потирает грудную клетку, ища там зияющую дыру или торчащую рукоятку, но все ограничивается лишь пролитым на себя пивом. Парень неслышно и несвязно произносит пару ласковых проклятий, слыша, что надоедливый звон все еще не прекратился. Посчитав ненужным искать звенящий объект, Накахара принял более естественное положение на диване, ожидая, пока шум закончится. Но он не закончился ни спустя минуту, ни спустя пять минут, что стало конкретно надоедать, и Чуя был полон решимости, чтобы найти жужжалку и сломать чудо техники. После того, как он быстро оглянулся, не обнаружил телефон ни на столе, ни на диване, но звук шел оттуда, поэтому единственное место, где он может быть – за подушками. Так и оказалось. Он обнаружил назойливый предмет в ложбинке между спинкой и сидушкой дивана. Взглянув на звонящий номер, увидел, что это был номер отделения угрозыска. Вздохнув, пришлось принять звонок. Охрипшим и надломанным после сна голосом, начал томно представляться: - Чуя Накахара, заместитель второго специального отряда Национального управления полиции префектуры Токио вас слушает. – сказал он, потирая заспанные глаза, слыша до ужаса знакомый и раздражающий голос на другом конце трубки: - Следователь специального отряда Осаму Дазай может иметь честь разговаривать с вами? – прерванный сон не стоил этого придурка, поэтому Чуя уже стремиться послать его куда подальше, сбросив звонок: - Не имеет. Передай, чтоб он шел нахуй и научился смотреть на время, в которое звонит со Служебного номера ночью, к тому же не в мою смену. – в голосе явно слышна некая враждебность и потребность прекратить бессмысленный разговор. Дазай никогда не звонит, чтобы сказать что-то путное, благодаря этому, Чуя давно отключил у его контакта звук, поэтому тот решил звонить ему с номера участка. Ничего лучше блять не придумаешь. - Как непрофессионально с вашей стороны, господин Накахара.  Серьезно, у меня новость. Я не просто так тебя донимаю в этот раз. - Тебе лучше сказать, что я выиграл миллион в лотерее или типа того. Какая новость не может подождать до утра? - Найдено тело недавно пропавшей Ейти Хосигава, выброшенное на берег реки Аракава в районе Котоко. - Круто. Ебись с этим сам. Я здесь при чем? – Чуя, конечно, знал, что Осаму еще тот долбаеб, не обладающий особым интеллектом, но чтоб тот посчитал отличной идеей позвонить глубокой ночью Накахаре после работы, просто чтобы рассказать о блядском трупе – новый уровень. - Забыл, что ты не ранняя пташка. Доброе утро. Вся эта ситуация конкретно начала напрягать и раздражать ещё сильнее, чем до этого. Хотелось просто наорать на этого придурка,так он еще издевается! Что за идиот. Тяжело и глубоко вздохнув грудью, Чуя попытался держать себя руках, но злость от прерванного сна и пролитого на себя спиртного, слышалась в его голосе, граничащая с желанием повысить тон голоса: — К чему это? Ты забыл, в чем заключается твоя работа, или какого черта ты мне звонишь? Напомнить? Сейчас ты должен звонить Куникиде, а не мне. – слышно было, как собеседник на другом конце трубки цокнул языком, и также вздохнул, сменив свой игривый тон на серьезный: - Именно насчет него я и звоню. В центре его нет. Мне нужно составить акт о передаче дела в ваш отдел. И ты должен его подписать. Сможешь подъехать? — Куда он то блять делся? Никогда, значит, даже не опаздывал на работу, а именно в этот злоебучий день, ему нужно было пропасть. — Напиши в книгу жалоб. Это уже не мои проблемы. Выскажешь все ему, если, конечно, после такого тебя не уволят. Чуя потирает пульсирующие от небольшого похмелья виски. Вот так доброе утро, блять. В таком состоянии он даже за руль сесть не может, его тут же загремут в места не столь отдаленные. Нахмурившись, сказал: — Я вызову такси. Скоро буду. - мерзкая ухмылочка оппонента слышна даже по ту сторону телефона. Наверняка догадался, что тот пропустил пару стаканов перед сном. Сволочь. — Не стоит утруждать себя, я за тобой заеду, босс. — Как же ты меня заебал. Кто просил тебя… – голос собеседника резко перекрывает его собственный, не давая договорить: — И я тебя люблю. Через 15 минут приеду. Накахара, может, хотел было снова выразить свое недовольство и оставить язвительный комментарий, но оппонент сбросил звонок раньше, чем он успел что-либо придумать. Вот же заносчивый придурок. И как его – такого великолепного и всеми обожаемого человека могло связать с... Осаму? С самого выпуска университета, Чуя буквально молился – ходил в синтоистские храмы по вечерам и писал таблички о том, лишь бы при распределении на службу, их с Дазаем, не дай бог – запишут в одно отделение. Не сложно догадаться, кого первым делом увидел Накахара на своем рабочем месте. Так их еще, как в какой-то злой шутке поставили работать вместе! Кроме того, Чуя по какой-то невероятной причине, оказался под его подчинением и ниже по должности! Каждый день нахождения на службе, стал своеобразной пыткой, поскольку вместе им приходилось работать буквально все возможное время. Ежедневно приходилось выслушивать язвительные замечания этого придурка, и молча выполнять его тупые приказы! Единственное место и время, где парень мог отдохнуть и сбежать от вечной болтовни Осаму оказалось обеденным перерывом, где к тому подсаживалась, хвала Ками1, львиная доля женского коллектива, которые на время удовлетворяли и закрывали его потребность в тупом флирте через слово. Правда, Чуя никогда не мог понять, почему к нему вообще тянутся прекрасные дамы и что он им такого каждый раз вешает на уши, что те оставшийся день пребывают в эйфории и глубокой задумчивости. Со временем, они оба, конечно, привыкли друг к другу, и служба перестала со временем быть персональной пыткой, а сами парни, иногда даже после работы выбирались, дабы пропустить стопку-другую в баре. Возможно, их даже можно было назвать друзьями, но это слишком громкое слово для них обоих. Дазай был чересчур заносчив, саркастичен, слишком высокомерный и непокладистый, чересчур драматичный любитель поумничать и совать нос не в свое дело, делающий все, чтобы вывести Чую из себя (что у него, стоит признать, отлично получалось), поскольку тот раздражал его своим поведением, своей глупой физиономией, его присутствие не то что в одном кабинете – в одном здании, выводило из себя. Накахара, пожалуй, ненавидел все, что было связано с ним: его тупые привычки, шуточки, с которых смешно только ему; его легкомысленное отношение к жизни и к работе – этот список можно продолжать долго, но все же, именно Осаму был тем человеком, которому он доверял, хоть и никогда, конечно, сам парень непосредственно не признает это. Они оба слишком гордые и упертые, дабы признать, что значат что-либо друг для друга. На таблоиде электронных часов, стоящих на небольшой полке под телевизором, значилась цифра четыре, а значит, что Чуя проспал около пяти-шести часов. Впрочем, не так плохо для человека, которого подняли посреди ночи. Чувствовал он себя отвратительно – весь липкий от пролитого пива, которое, помимо футболки, разлилось еще и на пол; не выспавшийся после странных снов, которые, на каком-то основании плотно засели у него в голове. Возможно, причина тому, является, что ему в принципе нечасто они снились, а если и снились, то сразу после пробуждения он их забывал. В любом случае, пусть это и был весьма эксцентричный сон, не то, чтобы он придал этому особое значение, все же, времени на длинные рассуждения и монологи о трактовке подобных вещей, не было, да и Накахара никогда такой бесполезной вещью не занимался. Маленькими и ленивыми шагами, шаркающих по полу тапочек, юноша таки дошел, а вернее, дополз до ванной комнаты, где склонился над умывальником, борясь с непосильно тяжелыми и закрывающимися веками, пытаясь прогнать утреннюю дремоту с помощью освежающего потока воды, льющейся из-под крана. К сожалению, попытки были тщетны, и даже утренние процедуры не помогли полностью проснуться. Вся картинка перед глазами точно была нереальной, а пространство расплывалось, теряя свои привычные черты. Подняв свой взор на зеркало, висящее над раковиной, все также взглянул на себя, вот только с каким-то необыкновением рассматривая собственные глаза, цвета бескрайней синевы, вспоминая тот остекленевший и притупленный взгляд чужих, но до боли похожих зениц. От неприятного воспоминания по телу пробежались мурашки, возвращая парня в реальность. Проследовав в свою шикарную и непривычно темную, контрастирующую с остальной квартирой спальню, которая, общим стилем напоминала готику, лишь в более упрощенном формате. Заходя в нее, ты будто оказываешься на стыке нескольких эпох, каковые, на удивление, находят сочетание друг в друге в небольшом помещении. Посреди комнаты, весьма очевидно, раскинулась громоздкая двухспальная кровать, выполненная в угольно-черном цвете, с искусным и ажурным изголовьем венецианского характера, обшитого мягкой обивкой. Постельное белье – любимого цвета хозяина квартиры, коим, несложно догадаться, являлся багряный оттенок бордо, схожий с тоном загустевшей крови; с дорогим, хорошо выдержанным вином и редкими алыми рассветами. Шторы – все того же цвета сажи, что и кровать, перекрывали доступ к назойливому солнечному свету, погружая и без того мрачную комнату в полную темноту, так и маня в свои мягкие объятия сна. Чуя подходит к такому же черному и большому шифоньеру, раздвигая его дверцы, забирая с вешалки первую попавшуюся белую рубашку, коих было сотни, ловко застегивая небольшие пуговички, снимая потертые домашние, ранее спортивные штаны, взамен на классические темные брюки, поверх рубашки надевая портупею на грудь, которую парень зачастую использовал для общей эстетики, но при необходимости, в ней была вшита кобура для служебного пистолета. Последние элементы образа: излюбленная бордовая жилетка, также расположившаяся поверх рубашки и собранный резинкой низкий хвост, перекинутый на правое плечо. Финальный штрих – аккуратная излюбленная черная шляпка, перевязанная багряной атласной лентой, над которой, Дазай, как обычно, будет измываться весь день. По его безупречному виду и не скажешь, что он собирался впопыхах и спросонья. Захватив ранее выкинутый телефон с дивана, Нахара взял из настенной ключницы небольшую связку, глухо хлопнув дверью после, задребезжав ключами. К сожалению, вновь отправляясь на работу.

***

Плохо освещенный стол захламлен многочисленными делами и папками с людьми, которых не связывают никакие общие признаки, родственные связи, или его личное отношение. Нет. Он ненавидит всех одинаково. Всех людей c голубыми глазами. Эти пустые глаза, пронзающие его насквозь. Этот взгляд, устремленный в никуда, и переворачивающий вверх-дном не только все его внутренности в животе, но и всю его жизнь. Пожалуй, он мог бы часами смотреть в эти глазищи, как привороженный, если бы не неумолимый зуд в руках, в купе с навязчивыми мыслями, становящимися все громче и заглушающими шум собеседника. Если бы не ярость и глубокая злость, поступающая к самому горлу, накатывающая приступом тошноты от глубокого омерзения. Виски пульсируют, все тело пронзает волной холодного пота, а из легких будто разом вышибают весь воздух, оставляя задыхаться в этом душном помещении совершенно одному, но в голове по-прежнему лишь непрекращающийся гул голоса, так сладко говорящего: «Убей. Убей» - а затем, слова, будто перестают иметь смысл, сливаясь в единый поток звуков: «рискниубить                рискни                    убить                рискниубить Убей                               убей                                       убей задуши мерзостьмерзостьмерзость!» В начале июля, в чрезвычайно жаркое и душное время, под вечер один молодой человек вышел из своей каморки. Он не верил в то, что действительно решился на это. Медленным шагом плелся по безлюдным улочкам. Довольно быстро его неуверенность угасла и сменилась ужасающей яростью, схожей с той, которую он испытывал ранее. Он ощущал теперь лишь беспрепятственную убежденность и твердость в своем решении, как только встретился с жертвой. Его убийство было хладным и не косвенным – он почти не касался жертвы, вопреки всему. Но, что удивительно, юноша вовсе не спешил удалиться, после проведенного действа. Напротив, он наслаждался открывшимся зрелищем, с упоением души рассматривая агонию ее страданий. Как результат, убил эту тупую суку, с пеной у рта и ненавистью в своих ебаных глазах доказывающую о том, что она не просто бессмысленный мусор. Что он, права не имеет, а она не просто материал, созданный в угоду грязным желаниям. Смотрел на то, как эта безмозглая наркоша бьется в конвульсиях от кровоизлияний в мозг, то, как страдает от судорог, захвативших все тело, превращаясь в недееспособную особь, овоща. Как она захлебывается в собственной слюне и срет под себя, глядя на него глазами чистой и невинной овечки, подобие человека, жалкий зародыш, не имеющий право растрачивать земные ресурсы. И то, что он оказался единственным человеком, за которого она цеплялась всеми силами, обхватив штанину, марая своими грязными прикосновениями идеально выглаженные брюки, слезно и судорожно пытаясь вдохнуть последние частицы кислорода, умоляя вызвать скорую, вместо пожеланий смерти и проклятий. Жалкая. А ее глаза, никто не знает, насколько они были прекрасны в этот момент! Прозрачны, словно резвый ключ, бьющийся неподалеку; зеркальны, будто начищенный до блеска серебряный сервис; спокойны, как тихие и нежные волны, игриво кусающимися с мягким телом на берегу. Она не кричала. Силы давно покинули ее. Даже некогда мерзкий хрип вдруг прекратился – теперь телом владели трупные сокращения, которые были почти идентичны судорогам. Вот только ее гладкая, но оттого не менее противная грудь более не вздымается, а пульс более не бьется под его длинными и худощавыми пальцами. Но даже так, она была еще теплой. Как будто совсем живая, за исключением мертвенной синевы очей. С глазами, принявшими наконец естественный оттенок, который более не доставлял ему дискомфорта. Его навязчивые мысли наконец прекратились, а в голове было пусто. Ему было весело и радостно, будто он снова стал ребенком, бесконечно счастливым от покупки новой игрушки. Этот момент, страданий и бесконечного отчаяния, пробудил в нем совершенно новые чувства. Он вдруг ощутил не только прилив бесконечного счастия, но и чего-то большего, чего-то, что заставляло все его тело дрожать в неизвестном предвкушении, что-то, что неожиданно огнем вспыхнуло в его груди, вдруг сделав температуру на улице от приемлемо жаркой, до невыносимо изнуряющей. Что-то, что посылало неожиданные импульсы возбуждения по всему телу, что вдруг сделало обмякшие останки женщины вдруг привлекательными. Он испытывал непонятное и явно нездоровое влечение к этим застланным прозрачной пленкой, лишенного всякого блеска, потухшим глазам. Ему тут же захотелось завладеть ими, вырвать из глазных яблок, засунуть к себе в карман, а после в баночку с формалином, и он знал, что это ненормально, но о какой «нормальности» может идти речь, когда ты лишил человека жизни? Поэтому, его действия страсти по отношению к трупу – не самое мерзкое, что он когда-либо совершал. Акт соития с бездушной куклой, некогда живой, по закону, может и расценивается как нечто аморальное и из ряда вон выходящее, но какая трупу разница? Это можно даже оценить как своеобразный «комплимент» к некогда живущему существу (не человеку, поскольку низкосортные люди вовсе ими и не являются), так как законопослушный гражданин и представитель людского рода снизошел до полового акта с тем, что называется отбросом человечества и не имеют никакого право на существование. Как следует повеселившись со своей новоиспеченной игрушкой, достал телефон, запечатлев трепещущую жертву его первого убийства, (в особенности много времени уделив ее глазам). Далее, даже не прикасаясь к ее туше, легким движением ноги, скинул ее с полого берега, отправляя ее в дальнее плавание по течению реки, под звуки накрапывающего дождика. Он знал, что это всего лишь начало его маленькой игры.