уронили мишку на пол, оторвали мишке лапы

Знакомая спальня — все та же постель со смятыми простынями, тот же пошлятский шелк, неприятно скользящий между пальцами, тот же полумрак, в котором хочется затеряться, остаться, раствориться. Ризли не помнит, как он здесь оказался, не помнит, почему это место такое знакомое — он на Охоте, и это почти единственное, что он знает. Свечи танцуют где-то сбоку, расплываются теплым сиянием перед глазами, манят и туманят взор, высокий нежный смех звенит в ушах, не дает сосредоточиться, отвлекает, вот-вот словно сорвется на полный ужаса крик, и запах — яркий, живой, так близко, что почти оседает кровавыми разводами на языке, и Ризли, словно очарованная дешёвым трюком псина, едва не рычит от удовольствия и предвкушения. Чьи-то пальцы зарываются в его волосы — Ризли чувствует их дрожь, чувствует страх, чувствует дикий ужас — кровь кипит, и зубы болят, так сильно хочется вцепиться ими в эти дрожащие ладони — разорвать тонкую кожу, проглотить плоть, разломать хрупкие кости, так хочется — услышать визг, и сорванный крик, и хриплые мольбы — так искушает, что Ризли едва сдерживается. Надо сдерживаться, надо — это вторая вещь, которую он в этом безумии помнит. Охота едва-едва началась, Ризли не хочет заканчивать ее так рано и скоро — о, нет-нет, он ещё не наигрался, не насытился, он все ещё так голоден. Тело под ним мягкое, теплое, живое — Ризли сжимает пальцами бедра, впивается когтями в плоть, жмется лицом — вдыхает так глубоко и резко, что горло царапает желанием. Пахнет — кровью, жизнью и теплом, человеком, до безумия напуганным — сладко. Так вкусно — Ризли прижимается языком к тонкой нежной коже — он чувствует, слышит, как бьётся в ужасе пока живое сердце, как сбивается дыхание, как дрожит странный смех, все ещё звенящий в ушах. Жертва не должна смеяться, когда ей вот-вот перегрызут горло — но Ризли ловит истеричные нотки, и едва не расплывается в клыкастой улыбке. Ему в руки попало что-то хорошенькое и наверняка вкусное — Ризли не знает имени, не помнит лица — ему и не нужно знать и помнить. Поймать, порвать, поглотить, испачкаться в крови и страхе, чтобы Охота пела и выла — вот оно, важное и нужное. Нет сил терпеть — Ризли скалится, сжимает дрожащее бедро когтями, и наконец-то, наконец-то вгрызается прямо в плоть и- Пластик неприятно скрипит на зубах, впиваясь острым обломанным краем в десны. Ризли сжимает челюсти сильнее, крепче, чтобы сдержать разочарованный дикий вой — яркий густой запах страха исчезает, и кровь больше не чувствуется в воздухе, и на языке вместо мягкой человеческой плоти только кусок дешёвого разрисованного пластика. И под пальцами тоже пластик, проклятый гладкий пластик, а не нежная кожа — Ризли вскидывает голову с безумным рыком. — Попался, попался, попался, — дрожащий истеричный смех, который Ризли тоже принял за человеческий, впивается в уши скрипучим хихиканьем, — снова поверил и снова попался. Свечи словно разгораются сильнее, и Ризли наконец-то видит, кто вместе с ним запутался в смятом шелке. Он видит — пластиковые ноги, в которые успел вгрызться зубами, тряпичный живот, едва прикрытый рубашкой, и фарфоровые руки, вцепившиеся в его волосы мертвой хваткой. Проклятая кукла, собранная безумицей из всего, что под руку попалось, знакомая до боли — как и эта спальня с постелью и шелковыми простынями. — Узнал? Ну же, узнал? Скажи, что узнал, скажи, — кукла смеется, смеется так громко, что волосы дыбом встают, — посмотри на меня, посмотри. Словно сломанная игрушка с заклинившим механизмом — повторяет слова через раз, и Ризли кривится, скалится, когда скрипучий голос въедается в мозг, но он вопреки своей воле слушается. И смотрит, вглядывается наконец в лицо, которое не смог запомнить: странное лицо, вот-вот отпадет и сползет будто, словно плохо пришитое, губы замерли в широкой дикой улыбке — и Ризли не может вспомнить, двигались ли они, когда кукла говорила. — Тебе не нравится это лицо? Не нравится? Совсем-совсем? Не двигались. Нет, его губы не двигались. Кукла хлопает ресницами — неестественно длинными и густыми, Ризли слышит, как они шуршат — и смотрит на него пустыми стеклянными глазами. — Такой грустный, такой расстроенный, бедный-бедный-бедный, а я то думал, оно тебе понравилось, раз ты вчера с ни… — его голос обрывается резко, кукла дергает головой с громким щелчком и продолжает, как будто ничего не случилось, — с ним флиртовал, так долго флиртовал, а я то думал, ты оценишь. Нет? Нет? Глупый, грустный, бедный. Не нравится? Кукла поднимает фарфоровую руку — тонкую и белую, такую хрупкую — Ризли почему-то знает, как ощущаются осколки фарфора на языке — и давит сколотым пальцем на свою щеку. Кожа бугрится, сдвигается, серая под осыпающейся пудрой — торчащие нитки лопаются, и странное лицо отпадает словно сухой лист с ветки — фарфоровый пальчик звонко стукается о фарфоровое же личико. Ризли не хочет знать, как кукла пришила человеческую кожу к фарфору. Это лицо ему наконец-то знакомо — белая кожа, нарисованные красным губы, подведенные черным тусклые глаза. Охота позволяет ему вспомнить. — Лини. Ризли рычит глухо, снова вгоняет когти в пластик. Кукла — Лини — визгливо смеётся. — Правильно, правильно, правильно! — он опускает руку обратно, давит им совсем рядом с когтями Ризли на своем бедре, — посмотри, посмотри ещё раз. Обещал найти и узнать, а сам, а сам! Ризли опускает взгляд — на пластике его неровным почерком выцарапано его же имя. — Хватит визжать, — тихий рык сам вырывается из горла — он помнит, он все помнит — в последнюю их встречу Ризли когтями же расцарапал его бедро и попытался отгрызть эти взбаламошенные руки — только осколком фарфорового пальца чуть не подавился, — Лини. Лини снова дергает головой — его губы не двигаются, Ризли знает, но улыбка почему-то становится странно-зловещей. — Моя дорогая сестра вырвала у меня связки, — Лини вздыхает — его плечи застыли, его грудь не поднимается, вздоха нет — есть только свистящий звук, — чудесные, теплые, мягкие связки, которые я одолжил у одной очаровательной певицы. А мой старый механизм сломан, ужасно, невыносимо, совершенно возмутительно! Его голос снова подскакивает до почти неразборчивого визга, фарфоровые пальцы дёргают Ризли за волосы, заставляют задрать голову — Ризли скалит настороженно зубы. — Но ты глупая, бесполезная псина — обманулся куском мяса, не услышал, не услышал, даже не заметил, и не узнал, — Лини цокает языком — Ризли почти уверен, что у него нет языка, — поверил, снова поверил! Проклятая кукла, маленький наглый циркач со своими фокусами и нелепыми трюками, всю охоту ему испортил, заманил зачем-то к себе, словно совсем не боится, что Ризли его на лоскуты порвет. Фарфор и пластик не кровь и плоть, но все равно для охоты сгодятся. Ризли поднимает когтистую руку — при свечах ему чудится волчья лапа — и хватается ей за тряпичный живот. Ткань почти с треском лопается под когтями — Лини только смеется, будто ему щекотно. — Хочешь внимания, куколка, — рычит, все ещё рычит, второй рукой вырывая кусок пластика с бедра, — и даже не можешь попросить. — Не могу, — легко соглашается Лини, даже не сопротивляется, когда его на части раздирают, — не могу, не могу не могу, скучно! Твоя охота стала моим представлениям, посмотри, посмотри! Я так готовился для тебя, ради тебя, пес, а ты даже не оценил? Получилось почти как настоящее! Ризли вспоминает — мягкость бедер, вкус истеричного страха, запах теплой крови — и правда, почти по-настоящему. И от того обиднее сейчас, когда все, что он чувствует, это запах старой ткани — из горла вырывается недовольный скулеж, и Лини под ним вновь смеется. Знает, паршивец, он все прекрасно знает. — Не расстраивайся, дорогой, милый, мой хороший, не расстраивайся. Ты голоден, так сильно голоден, да? Ризли не кивает, молчит, сжимает зубы так, что челюсть ноет — но отчаянный вой сам срывается с губ. Лини смеется, закидывает на него свои пластиковые изуродованные ноги, обнимает шею холодными твёрдыми руками. — Так ешь, пёс. Ешь.