Часть 1
26 февраля 2025 г., 15:19
лажное чавканье вперемешку с глухим рокотом звучит почти удовлетворенно.
Удовлетворенно и слишком громко — тихое пение и нежный перезвон фарфора едва слышно за хлюпаньем плоти.
Клоринда не может разобрать слов — их, кажется, и вовсе нет — но она слушает, очень внимательно слушает, ловит каждую дрожь этого нового голоса — ее дражайшая наконец-то может говорить, и даже сочный кусок мяса в зубах не сможет ее отвлечь.
Она только щелкает звонко клыками в такт, разламывая кость, которую так усердно грызла — Линетт в награду треплет ее по вздыбленной шерсти.
Охота поет с ней в унисон — Клоринда слышит в их пении визги и крики, тяжёлое дыхание и угасающие мольбы, шелест листьев под лапами и свист ветра во время погони — Охота царапает горло, заставляет завыть совсем тихонько, оторвавшись от кровавого беспорядка на земле.
Линетт замолкает — и Охота, успокоенная щедрым подарком, вместе с ней. Она прячется в тенях ее логова, уносит с собой песню, все визги-крики-мольбы и вечный мучительный голод.
Клоринда сыта — она опускает уже человеческую голову обратно Линетт на колени и хватается за нее руками. Когтистыми лапами удобно драть беспомощную жертву, но руками обнимать Линетт приятнее всего.
— Уже наелась? — Линетт склоняет медленно голову к плечу — под таким углом человеческая шея не сгибается, не должна сгибаться, и Клоринда протягивает руку, чтобы провести когтями по горлу, разрывая дряблую кожу, натянутую поверх гладкого фарфора.
В трещинах дрожат голосовые связки — Клоринда едва не урчит, когда слышит, как они двигаются.
Влажные и упругие, словно только что вырванные из человеческого горла — и не догадаться, что Линетт забрала их у своего братца, который до этого ходил с ними так долго.
Хорошие связки, для ее драгоценной самое то.
— Я бы ещё съела твое лицо, — и рык выходит почти нежным, — на десерт.
Линетт смеется — фальшивым наигранным смехом, подражая человеческому — Клоринда только улыбается клыкасто, ласково прикусывая фарфоровые пальчики.
— После выступления, дорогая.
Такое трепетное обращение — а ее лицо и голос даже не меняются при этом, и Клоринда — вопреки всему — этим наслаждается.
Ни тон, ни выражение лица не имеют смысла — Линетт может говорить с ней чужим голосом, может улыбаться ей украденными губами, но не будет ничего ценнее мертвенного равнодушия в ее стеклянных глазах и неестественного изгиба пальцев, запутанных в волосах Клоринды.
Такое удовольствие. Почти снова будит голод.
— Заставляешь ждать, — Клоринда выдыхает, пряча лицо в ее юбке, запускает руку под испачканную кровью и грязью ткань, чтобы вцепиться в ногу — хочется целиком под ее одеждой спрятаться, уткнуться разгоряченным после охоты лицом между холодными фарфоровыми бедрами и задремать.
Линетт ее желания понимает без слов — молча поднимает пышную юбку, позволяя Клоринде прильнуть щекой к ее ноге.
Словно псина довольная, которую наконец приласкали как следует.
— Хочешь спрятаться у меня под юбкой, — тянет она — ее голос забавно дрожит и срывается, когда она пробует менять громкость и интонацию, и Клоринда прикрывает глаза, вслушиваясь — не в сам голос, но в движение связок, — чтобы пройти на представление без билета?
Позор, какой позор, вот так и раскрылся ее коварный план — Клоринда лишь выдыхает шумно, подставляясь под ласкающие руки.
Странное счастье так и липнет к рёбрам — она в своем логове, пахнущем свежей кровью, держит в объятиях свою драгоценную куклу, спрятавшись доверчиво в ее юбке — сытая и довольная, вот-вот заурчит от удовольствия.
О большем Клоринда и не мечтала.
— Нет, — выдыхает глухо, лениво прижимаясь клыками к твердому бедру — зубы ноют даже когда голод отступает — обычная реакция на Линетт, — там будет твоей братец.
— Мой братец, — рассеянно повторяет Линетт, перебирая ее волосы, — а что с ним?
— Ты и сама знаешь, — Клоринда поворачивает голову, чтобы прижаться коротким поцелуем к холодным фарфоровым пальчикам, — невыносимый, сумасшедший. Громкий. Еще и воняет, — невольно делает глубокий вдох, принюхиваясь к рукам Линетт — вот, руки ее возлюбленной почти не пахнут, а от ее братца за километр несет дешёвым пластиком, словно специально изводит.
Хорошо, это, на самом деле, мелочи — не то чтобы Клоринде мешает запах, да и к сумасшедшим циркачам давно уже привыкла — нет, дело в другом.
Так уж случилось, что Клоринде не посчастливилось дружить с Ризли, который странным образом запал в сердце…или куда-то там в груди Лини.
Это, вообще-то, тоже мелочь — Клоринду мало что интересовало кроме порядка в логове, хорошего ужина и Линетт рядом, но эти двое слишком часто и сильно им мешали. Клоринда хотела увидеть Линетт на сцене — тревожно-трагичную, нечеловечески изящную и прекрасную — но терпеть непонятные выкрутасы было выше ее сил.
— Думаешь, твой щенок придет за моим братом? — голос Линетт даже сейчас холодный и отстранённый — Клоринда сжимает зубы, чтобы не взвыть глупой псиной от восхищения.
Восхитительная. Хочется вцепиться клыками в нее — чтобы хрупкий фарфор лопнул прямо во рту, чтобы собственной кровью захлебнуться — Клоринда сдерживается только потому, что твердые пальцы скользят вдоль ее челюсти.
Заботливая даже в своем равнодушии.
— Придет, — урчит, не сдержавшись — ей хорошо, даже если сейчас приходится говорить о… — Ризли везде за ним таскается, ты же видела. После того случая…
Линетт улыбается — не-своей улыбкой, широкой и зубастой. Она с непривычки клацает ими слишком громко — Клоринда тут же поднимает голову, чтобы взглянуть на нее.
О, как же Линетт идут новые клыки — Клоринда вырвала их из скулящей пасти охотника, посмевшего оскалиться на то, что принадлежит ей, и любоваться ими даже слишком приятно. Как наяву слышит хруст сломанной челюсти, чувствует запах страха и крови, разлившегося в воздухе — очаровательно.
— Его дальше первого ряда никто не пустит, — остро, опасно шепчет она — у Клоринды сердце бьется через раз от сладкой, невыносимой тревоги, — а ты будешь сидеть за кулисами и ждать меня как хорошая девочка. Так?
Клоринда и не знала, что Линетт может звучать так. Ее привычная холодность сплетается с тихой, пугающей властностью — Клоринда трепещет, дрожит, склоняет перед ней голову в безумном всепоглощающем благоговении. Почти больно от расплывающегося по телу жара — кровь кипит, и она не знает, от голода, от желания или ее так обожгли слова Линетт.
Ее руки наливаются знакомой тяжестью — она едва замечает, как выставляет когти и впивается ими в талию.
Не отпустит. Ни за что и никогда. Только она может быть так близко к Линетт — прятаться в тени за кулисами, следить внимательным жадным взглядом, преданно и терпеливо ждать. Только ей дозволено — опускаться нагло под юбку, льнуть голодно между этими бедрами, принимать каждое крохотное нежное касание.
Вот здесь — возле Линетт, подле Линетт, за спиной Линетт, где угодно, где ей только прикажут — ее место.
— Так, — хрипло, рычаще отзывается она, поднимая голову — словно собака, ищущая ласки — и Линетт снисходительно треплет ее по волосам, — Линетт, пожалуйста, я…
— Тише, — прерывает она резко, дёргая за попавшуюся в пальцы прядь, — не скули.
И она, вопреки ее словам, скулит — совсем тихо и тонко, роняя голову ей на бедро, так жалко, что Линетт хмыкает — Клоринда цепляется за слабое удовлетворение в ее голосе.
Вот ради этого — довольства Линетт — Клоринда готова сделать многое. Возможно, даже слишком много — что угодно для нее. О, даже обидно, что у нее так мало способов выразить свою огромную любовь — все, что Клоринда может, это приносить Линетт небольшие подарки.
Вот новые зубки — уродливые охотничьи клыки, которые Клоринде пришлось подпилить, прежде чем дарить — были последним таким подарком.
Почти привычка — тщательнее выбирать себе добычу перед охотой. Вглядываться в толпу, рассматривать каждого, кто ей попадается, с хищной внимательностью — вдруг Линетт понравится кожа той прелестной дамы, или ее заинтересуют глаза той герцогини, а может…
Есть особое удовольствие в том, как мысли о Линетт туманят ей разум каждый раз, когда она разрывает жертву на части. Кровь пачкает губы — она думает о холодных поцелуях Линетт, разодранная плоть влажно скользит меж ее пальцев — она думает, как Линетт держит ее за руку, жертва кричит, воет, визжит в ужасе — она думает о том, как мелодично звенит фарфор.
Уничтожает, съедает ее изнутри — Клоринда не больше, чем пустая никчемная оболочка, заполненная бесконечным безумием.
И это ощущается болезненным, уродливым удовольствием.
— Успокойся, — холодно обрывает ее мысли Линетт — она запускает пальцы в ее волосы, кружит где-то у затылка, выводя четкие ровные узоры — Клоринда млеет под ее руками, — охота закончилась.
Верно, охота закончилась — и ей надо отдохнуть перед следующей, набраться сил, прийти в себя — но она скулит снова, пряча лицо.
Она не хочет возвращать безжалостно холодный рассудок — нет, ей и так — в обжигающем желании и голоде — хорошо.
Линетт над ней насмешливо — натянуто и неумело, но Клоринда восхищается все равно — выдыхает. Поднимает внезапно ее лицо, очерчивая пальцами губы — они, кажется, дрогнули от этого касания.
— Снова жадничаешь, — роняет она — и пихает вдруг легонько коленом, — даже охоты тебе мало. Поднимись.
Дыхание Клоринды сбивается — о, она знает.
Она знает, что Линетт хочет — что она предлагает, и Клоринда принимает это с почти смущающей поспешностью: вскидывает тут же бедра, позволяя чужому колену вклиниться между.
Едва чувствуется — даже когда Линетт лениво прижимается ближе, давит слегка — но Клоринда даже так, уже от одного крохотного прикосновения зубы сжимает.
Ее трясет — удовлетворение от удачной охоты, кажется, недостаточно — жажда, дикая страшная жажда снова охватывает все тело. Она знает это ощущение, она знает, как с ним справляться — но удушающее желание, смесь из голода и возбуждения разом обрушивается на нее.
Твердые руки все ещё держат ее лицо — Линетт улыбается своей маленькой редкой улыбкой, и Клоринда задыхается.
— Давай, — шепчет она, и в ее всегда пустом взгляде вдруг загорается любопытство — или, может, это дымка удовольствия застилает Клоринде глаза, — двигайся. Будь хорошей девочкой.
И это самое меньшее, что она может сделать для Линетт.
